Жанр: Любовные романы
Последние романтики
...скольку вы поняли мою политику вложения денег, — сказал
Лэнсинг, — я буду счастлив вести ваши дела в Америке.
— Благодарю вас, — сказала Николь. — Я вам верю.
Лэнсинг проводил Кима и Николь к их машине. Начали сгущаться весенние
сумерки. Был конец марта, начинало теплеть, мир снова становился зеленым.
Две недели тому назад, когда Николь появилась в Нью-Йорке, стояла очень
холодная погода, женщины кутались в меха с утра до вечера, а сейчас вдруг
запахло весной. Климат Нью-Йорка, казалось, был таким же непредсказуемым и
бурным, как и весь этот город.
Лэнсинг открыл дверцу машины для Николь и прошел вместе с Кимом до места
водителя.
— Что же теперь будет? — спросил Лэнсинг. — Салли скоро
родит... а Николь...
— Я еще ничего не решил, — ответил Ким. — Но уверен, что все
будет хорошо. Знаешь, я люблю ее.
Было совершенно ясно, что Ким имел в виду именно Николь. Лэнсинг помнил, как
он уговорил Кима жениться на Салли, желая ему только добра. Единственное,
чего он хотел, это чтобы Ким был счастлив. Но сейчас он сомневался, прав ли
он был тогда. Николь была особенной, иной, такие встречались одна на
миллион.
Лэнсинг стоял на повороте подъездного пути и махал на прощание рукой вслед
автомобилю, Ким был дерзок там, где он сам проявлял консерватизм, был смелым
там, где он предпочитал быть осторожным. Лэнсинг достиг того возраста, когда
начал понимать, что его путь вовсе не единственно верный, и сомневался в
том, следовало ли ему так осторожничать в жизни. Возможно, он много из-за
этого потерял; наверное, ему больше следовало бы идти в ногу с
современностью.
8
Нью-Йорк удивил Николь. В Париже можно было увидеть небо; в Нью-Йорке одни
только небоскребы. Нью-Йорк кишел машинами и их звуками: рожками, скрипом
тормозов, ревом двигателей. Нью-Йорк был стремительным и ярким. В Париже
многие районы освещались газовыми фонарями, и каждый вечер их зажигали
факельщики. Нью-Йорк сверкал по ночам. Электрический свет струился из жилых
домов, им освещались мосты, веером расходящиеся от Манхэттена, а больше
всего света было от вывесок. Каждый, даже самый маленький магазинчик имел
освещенную рекламу: сверкали рестораны, парикмахерские, театры, платные
стоянки, табачные лавки, швейные и обувные мастерские, банки, аптеки и даже
похоронные конторы. Николь вычитала где-то, что в Нью-Йорке более двадцати
тысяч вывесок и что их освещают более миллиона лампочек. По ночам город сиял
огнями, улицы были полны народа круглые сутки, считалось, что в Нью-Йорке
пять миллионов жителей, и Николь казалось, что все они никогда не сидят
дома. На Сорок второй улице и Пятой авеню бурлили толпы народа даже
обыкновенным будним днем. Все куда-то спешили, что-то делали; люди излучали
энергию и высокое напряжение.
Николь поразило то, как принимали ее в домах. В Америке никого не
интересовало ни кем она была, ни откуда приехала. Здесь, в Америке, всякий
мог быть чем и кем угодно. Полная свобода от прошлого и чувство полного
слияния с настоящим. Хозяйки салонов на Парк-авеню принимали актеров и
актрис, бутлегеры терлись локтями с банкирами, дебютантки — с неграми-
джазистами, молодые люди из интеллектуальной элиты — с девушками, которым
нечего было предложить, кроме своей молодости и красоты. Это было открытое
общество, абсолютно отличающееся от европейского, в котором выросла Николь,
где прошлое и семья определяли жизнь с момента рождения. В Европе вы можете
быть знакомы с людьми лет двадцать и так и не увидеть, каков их дом внутри.
— Мне нравится это чувство свободы, — сказала Николь Маргарет
Берримэн. — Чувство открытых возможностей.
— А ты, несомненно, нравишься Нью-Йорку. Куда бы ты ни пошла, всюду
женщины восхищаются тобой и хотят подражать тебе. — Они были в офисе
Маргарет, в редакции
Харперс базар
, и Николь подправляла некоторые рисунки
моделей для осенней коллекции 1926 года, которые
Харперс
собирался
публиковать в августе и сентябре. — Как только женщины видят тебя, им
начинает казаться, что на них слишком много всего надето.
— Да, весь этот шелковый шифон и все эти бусы, — сказала
Николь. — А длина юбок, а чулки! Я даже видела, что некоторые женщины
на ленч надевают бриллианты! Видимо, здесь такая мода. — Ей не хотелось
обидеть Маргарет, которая тоже была американкой, поэтому она не сказала, что
в Европе надеть драгоценности до наступления вечера считалось верхом
безвкусицы.
— Бриллиантами они хотят показать, что богаты; кроме того, у нас
считается, что облегающий шифон и закрученные чулки придают женщине
сексуальную привлекательность, — сказала Маргарет. — И поскольку
сексапильными хотят выглядеть все, то поэтому все так и одеваются.
— Этот знаменитый сексапил... он пошел из Голливуда? — спросила
Николь, которой было совершенно непонятно, почему американцы придают этому
такое огромное значение. До приезда в Нью-Йорк этот термин никогда не
встречался ей, но здесь она слышала его постоянно. Здесь все время только и
толковали, что о сексапиле; разгорались споры насчет того, кто этим
качеством обладал, а кто нет.
— Сексапил — понятие демократичное, — сказала Маргарет. —
Даже те, у кого нет ни ума, ни таланта, ни семьи, ни энергии, могут иметь
сексапил. Он вполне демократичен, потому что каждому дает шанс.
Николь с улыбкой пожала плечами. — Николь, я удивлена, почему ты не
привезла с собой образцы своих моделей. Мы бы устроили показ новой коллекции
Редон. Американки готовы на все ради французских платьев, ты бы имела здесь
потрясающий успех. У тебя есть американский дух легкости и свободы плюс
французское чувство стиля и французское мастерство. Успех был бы... —
Маргарет остановилась, подыскивая слово, — фантастический!
— Правда? — спросила Николь.
— Правда! Тебе надо было взять с собой твою коллекцию. Или хотя бы
часть ее, — сказала Маргарет. Те из американок, которые могли себе это
позволить, ездили одеваться в Париж; никогда не было наоборот. Чем больше
Маргарет думала об этом, тем больше нравилась ей эта идея. — Ты могла
бы привезти некоторые из своих манекенов, чтобы показать свои модели точно
так, как они выставляются на Вандомской площади. Николь, вот это была бы
сенсация!
— Это неплохая идея, — медленно проговорила Николь. — Может
быть, я это сделаю в следующий раз. Но это моя частная поездка, Маргарет. Я
решилась на нее под влиянием минуты. У меня почти не было времени собрать
свою собственную одежду, не говоря уж о целой коллекции! Я приехала сюда с
мужчиной, Маргарет, — прибавила Николь застенчиво.
— Я знаю его? — Маргарет была уже давно знакома с Николь.
Она знала Кирилла. Встречалась с Боем. Она пыталась догадаться, кто стал
новым любовником Николь. — Это француз?
— Ким Хендрикс.
— Ким Хендрикс! Ты и в самом деле умеешь хранить тайны!
До Маргарет вдруг дошло, что все любовники Николь были иностранцы. Ее
удивляло, почему Николь никогда не влюблялась во французов. Возможно, это
просто судьба.
— Я хотела держать это в тайне, — сказала Николь. — Я думала,
что, если сохраню тайну, удача мне улыбнется. Знаешь, Маргарет, я серьезно
хотела бы выйти замуж.
— А как же Салли?
— Ким говорит, что не может признаться ей во всем сейчас, —
сказала Николь. — Из-за рождения ребенка... — Салли родила
девочку; Николь была первой, кому Ким рассказал об этой новости. Девочку
назвали Кристи.
— Салли очень хороший человек, — сказала Маргарет, которая думала,
что Николь тоже очень хороший человек.
— Да, это верно. Ты знаешь, она пригласила меня к ним в гости.
— Ей известно про тебя и Кима?
— Не думаю, — сказала Николь. — Я полюбила Нью-Йорк, и ты
знаешь, что я люблю и американцев, но не понимаю, как это все здесь
происходит. В Европе ни один мужчина не пригласит свою любовницу к себе в
дом — в дом, где он живет вместе с женой. Никогда! Так не принято. А ведь
именно Ким попросил свою жену пригласить меня. Мне было очень неловко, но
Ким вел себя так, как будто это было в порядке вещей. Он познакомил меня и
со своим отцом. Он вел себя так, будто я была его невестой.
— Что же будет? — спросила Маргарет.
— Это я тоже хотела бы знать.
— Ким хочет, чтобы вы поженились?
— Нет. Но он постоянно говорит о будущем. Нашем будущем, — сказала
Николь. — Я не могу понять Кима. Он приходит ко мне в любое время дня и
ночи. Не представляю, как он объясняет это своей жене... — Николь
пожала плечами, ей было грустно, неловко, неудобно.
— Ну, знаешь, как сейчас говорят — все можно! — сказала
Маргарет. — До тех пор пока вы с Кимом не афишируете свои отношения...
ну, в общем, кроме женщин-журналисток, Сухого закона и тисканья на задних
сиденьях дешевых автомобилей, ничто никого здесь больше не шокирует.
— Не знаю, выдержу ли я здесь, — сказала Николь. — Я люблю
Кима, но я скучаю по своему образу жизни. Я скучаю по
Дому Редон
. Я не
привыкла бездельничать. Я скоро уеду.
— Если ты уедешь, не согласишься ли ты писать ежемесячную колонку для
Харперс базар
? — спросила Маргарет. Эта мысль пришла ей в голову во
время разговора с Николь. Николь хорошо выражала свои мысли; американки
жаждали новостей из Парижа, центра мировой моды. Маргарет вспоминала статьи,
которые она отправляла своей тете. Из-за этих колонок она и познакомилась с
Николь. — Мы назовем эту рубрику
Время и место: Париж
.
— О чем же мне писать?
— О чем хочешь. В основном о модах. Но и о светской жизни тоже, о
сплетнях, искусстве, об интересных людях, обо всем, что тебя интересует.
— Но я действительно мало что знаю о модах. У меня есть свой
собственный стиль, — сказала Николь. — Создают моду другие. Они
меняют линию талии, длину юбки, линию плеч. Я же почти ничего не меняю.
— Иной раз мне хочется положить тебя поперек колен и отшлепать. Одно
дело быть скромной; другое дело полностью стушеваться, вот как ты сейчас.
Колонка из Парижа! За подписью Николь Редон! Женщины будут вставать в
очереди, чтобы прочитать ее!
— Я не знаю, — нерешительно сказала Николь. — Я всего лишь
портниха, ты же знаешь.
— Ты слишком скромничаешь, Николь, — сказала Маргарет. — Я
никогда не могла понять, почему ты такая робкая. Весь Париж у твоих ног,
каждая женщина старается быть похожей на тебя, а ты говоришь:
Я только
портниха
. — Маргарет умолкла, увидев, что ее слова ранят
Николь. — Николь, прошу тебя, подумай об этом. У тебя прекрасно
получится.
— Я подумаю, — обещала Николь.
— Скажи
да
, — настаивала Маргарет. — Николь, скажи
да
...
ты же не дура, чтобы лишать себя такой возможности.
Николь покинула Нью-Йорк в середине апреля. В то лето она подготовила свою
осеннюю коллекцию. А осенью вышли духи
Николь
. Ким часто писал ей и
посылал телеграммы. Когда Гертруда Эдерле переплыла Ла-Манш, Ким написал
Николь, что так скучает по ней, что готов пересечь Атлантический океан
вплавь.
— Езжайте поездом, а я встречу вас с Салли на вокзале, — так
приглашал их Скотт в начале ноября и теперь ждал их на вокзале Ойстер-Бей в
канареечно-желтом
роллс-ройсе
. Машину не мешало бы вымыть, зато на ее
крыле помещалась открытая бутылка шампанского. Скотт стоял рядом, и, как
только Ким и Салли вышли из вагона, он налил каждому по стакану и преподнес
им с такими церемониями, будто дворецкий.
— За
Дело чести
, — сказал Скотт. Через семь месяцев после выхода
Дело чести
по-прежнему занимало почетные места в списках бестселлеров.
— Спасибо, Скотт, — сказал Ким. Со стороны Скотта тост за
Дело
чести
был исключительно великодушным жестом, поскольку его собственная
книга
Все грустные молодые люди
была забыта тотчас же, как была
опубликована, уже этой весной. — Как дела?
— Как нельзя лучше! В январе еду в Голливуд. Сценарий манит, —
сказал Скотт, — а также золотишко Ирвина Толберга с Беверли-Хиллс.
— Как поживает Зельда? — спросила Салли.
— Прекрасно. К сожалению, она не смогла приехать встретить вас на
вокзал, сидит дома и готовится к обеду. Она мечтает попасть в Голливуд. Вы
же знаете, как скучает Зельда, когда я сижу дома и пишу роман. Мы совсем
никуда не выходим. — Он свернул на очень длинный изгиб подъездной
дороги. — Нам нравится жить здесь, в Ойстер-Бее. А взгляните на этот
особняк! Оказалось, очень выгодно снимать его не в сезон. Хозяин отдал нам
его буквально за гроши. Я думаю, он был рад без памяти, что кто-то будет в
нем жить.
Скотт повел Салли и Кима на
экскурсию
по дому, с подробными комментариями.
Поместье, рассказывал Скотт, занимало две тысячи акров земли, куда входили
три мили пляжа на Лонг-Бич Саунд. Главный дом, построенный по проекту Джона
Рассела Иоупа, состоял из шестидесяти семи комнат, кроме того, на территории
было еще много разных построек: маслобойня, трехэтажная конюшня для пони с
часовой башней, полдюжины каменных фермерских домиков. А также, с гордостью
продолжал перечислять излишества Скотт, плавательный бассейн с соленой
водой, причал для лодок, поле для игры в крокет, поле для игры в поло, два
теннисных корта и искусственный каток, чтобы хозяин развлекал своих гостей
катанием на коньках в июле.
Скотт так восторгался домом, что будто бы и не замечал его довольно
запущенного вида, нестертую пыль повсюду, смятые подушки, невычищенные
пепельницы. Салли молчала и думала, что для того, чтобы ухаживать за такой
огромной резиденцией, нужна целая армия слуг. Когда экскурсия закончилась,
Скотт провел их вниз по витой лестнице в комнату со стеклянными стенами,
заставленную растениями, которые тоже нуждались в уходе.
— Зельда! — позвал он. — Зельда! — Тишина. —
Наверное, она на кухне, — сказал он. — Схожу за ней, скажу, что мы
приехали.
Перед уходом Скотт начал было снова наливать им шампанского, но пролил
немного, когда наполнял стакан Салли. Он стал шумно извиняться, пытался
вытереть руку Салли рукавом своего блейзера. Когда он выходил, его слегка
пошатывало.
— Не пьяный ли он? — тихо спросила Салли Кима.
— Он не так много выпил. Может, немного и окосел.
Салли не стала продолжать эту тему и подошла к окну полюбоваться видом на
Саунд. В этот холодный ветреный день солнце так ярко светило в стекла
оранжереи, что создавало обманчивое впечатление лета. Издалека до Салли
доносились возбужденные голоса.
— Надеюсь, мы не помешаем хозяевам выяснять отношения, — сказала
Салли.
Ким пожал плечами.
— Если только они сами не втянут нас в это. Салли не успела ответить,
как вернулся Скотт и сообщил с натянутой улыбкой:
— Нам забыли привезти копченую семгу. Зельда собралась за ней ехать в
город, — сказал он. Он открыл новую бутылку шампанского. — Ну,
давайте выпьем тем временем.
— Я не могу, — сказала Салли. Она уже выпила два бокала
шампанского с тех пор, как они сошли с поезда. После завтрака прошло
довольно много времени, и, голодная, она чувствовала, как шипучее вино
ударяет ей в голову.
— А мне налей, — сказал Ким, подставляя свой бокал.
— Начал писать новую книгу? — спросил Скотт.
— Нет, — сказал Ким. — Я весь выложился. Мне нужен отдых. А
ты?
Прежде чем Скотт успел ответить, появилась Зельда.
— Дай мне ключи от машины, если хочешь, чтобы этот чертов обед
состоялся, — сказала она.
— Ключи у тебя, — сказал примирительно Скотт. — У тебя в
сумочке.
У Зельды был двухместный
форд
, который она купила в приступе экономии. Она
говорила, что он ей нравится больше, чем
блестящие игрушки
Скотта.
Мне нужен
роллс
. Я никуда не поеду, если ты не дашь мне
роллс
. —
Зельда стояла, уперевшись руками в бока. После Антиба Салли видела ее
впервые. Зельда потрясающе похудела и помолодела. Было что-то смутно и
неуловимо пугающее в неестественной юности ее худого, как палка, тела, глаза
казались невероятно огромными на худом, странно гладком лице. — Если
мне приходится выполнять обязанности посыльного в этом доме, я хочу делать
это с шиком.
Тут она впервые обратила внимание на своих гостей.
— Привет, Салли, Ким. Как слава? Как успех? — спросила она. —
Вы их держите под контролем? Или она вас? Будь осторожна, Салли,
предупреждаю.
Скотт вынул ключи из кармана блейзера и отдал их Зельде, которая молча взяла
их и вышла из комнаты. Скотт выглядел подавленно.
— Что-то у нас не ладится, — сказал Скотт. — У нас было все.
Любовь, молодость, успех, деньги, слава, развлечения. Теперь все куда-то
ушло. Я не понимаю, что случилось. И когда случилось. — Он потянулся за
шампанским.
— Не надо, — сказала Салли. — Этим не поможешь.
— Но это все, что мне осталось, — сказал Скотт, наливая вино.
— Зельда неважно выглядит, — сказал Ким. — Она здорова?
— Зельда моя жена, и я люблю ее, — сказал Скотт. — Зельде
нелегко. У нас финансовые проблемы. Я больше не зарабатываю так, как раньше.
В 1922 году у меня было тридцать шесть тысяч долларов. В этом году всего три
тысячи, да и то за старый рассказ, который я переделал для Херста. Мы не
можем позволить себе держать слуг, чтобы следить за домом, а Зельда терпеть
не может заниматься домашним хозяйством. Это моя вина. Но как только мы
переедем в Голливуд, все изменится. — Скотт расцвел при этой
мысли. — Я знаю! Илона заставит Талберга выплатить мне целое состояние.
Она блестяще провела переговоры. — Но Зельда не может в это поверить.
Она думает, что мы всегда будем бедными неудачниками.
— Она ошибается, — сказал Ким, который считал Скотта одним из
самых талантливых молодых современных писателей. — Скоро ты напишешь
новый шедевр. Зельда снова повеселеет!
— Когда она вернется, я помогу ей приготовить обед, — сказала
Салли. Она умирала от голода и знала, что Ким умирает тоже.
— Очень мило с твоей стороны, — сказал Скотт, и вдруг его речь
стала невнятной. Он казался мертвецки пьяным, глаза остекленели. Когда он
поднялся, чтобы вновь наполнить свой бокал, он зашатался и чуть не упал. За
полтора часа он выпил четыре бокала шампанского. Это многовато, но не
настолько, чтобы произвести такое сильное действие.
— Ты в порядке? — встревожилась Салли. Она не знала, что делать.
— Напился, — сказал Скотт. — Ты что-нибудь делала, чтобы
забеременеть?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Салли растерялась.
— Не твое собачье дело, — сказал Ким. Он был в ярости. Он не
занимался любовью с Салли с тех пор, как родилась Кристи. Это была тема,
которую они избегали, как минного поля. Салли боялась гнева Кима, а Скотта
не интересовало ничего, кроме собственных проблем.
— Зельда отчаянно хочет забеременеть, — продолжал Скотт. — Мы
решили бы массу проблем, если бы ей это удалось.
— Ничего бы не решили, — сказал Ким. — Дети только связывают
— осложняют жизнь, а не упрощают ее.
Скотт смотрел на него мутным взглядом.
— Интересно, где же Зельда, — сказала Салли. Ей хотелось
переменить тему разговора. Второй ребенок внушал Киму отвращение. Она с
самого начала подозревала это; теперь он это высказал. Ей надо было собрать
все свое терпение, чтобы выслушивать такое. — Ее нет уже больше часа.
До города далеко?
— Десять минут в одну сторону, — сказал Скотт, трезвея так же
внезапно, как он недавно опьянел. — Нам надо бы поискать ее.
Они втиснулись на переднее сиденье Зельдиного
форда
. Ключ торчал в замке
зажигания, машину повела Салли. Они не проехали и подъездной дороги, как
Зельда нашлась. В бассейне, по воде которого плавали осенние листья, лежала
Зельда, голая, безжизненно опустив вниз лицо.
— Зельда! — закричал Скотт. — Зельда! Ты что делаешь?
— Выходи из воды! Ты замерзнешь! — Салли сняла свое пальто и
протянула ей. — Зельда, выходи!
— Как красиво, правда? — проворковала Зельда. Она вытянула руки
перед собой. К ним пристали листья. Один большой кленовый лист прилип к ее
волосам и косо свисал на лоб, наподобие кокетливой шляпки.
— Выходи из бассейна, Зельда, — сказал Скотт мирным голосом,
таким, каким успокаивают ребенка, проснувшегося от страшного сна. —
Салли даст тебе свое пальто. — Скотт перегнулся в бассейн и протянул
руку, чтобы помочь ей выйти из воды. Зельда нарочно отплыла от него
подальше. — Зельда, Зельда, — умолял он ее. — Прошу тебя,
выходи.
— Ну нет, — хихикнула Зельда. Она вела себя так, будто была не в
бассейне, а на приеме с коктейлем. — Тебе придется поймать меня, —
дразнилась она.
— Пожалуйста, Зельда, — сказал Скотт. — Ты заболеешь. Ну,
пожалуйста.
— Зануда! — огрызнулась Зельда и вдруг смягчилась. — Ну
ладно, — она вздохнула и подплыла к бортику бассейна, где Скотт снова
протянул ей руку. Дотянувшись до него, она вдруг начала тащить его в воду.
Ким, который стоял рядом, схватил Скотта за пояс и оттащил его назад с такой
силой, что мокрая рука Зельды выскользнула из руки ее мужа. Зельда
пронзительно захохотала, ее смех отдавался эхом над водой, отражаясь от
кафельных бортиков бассейна. Наконец ее безумный смех утих, и она очень
спокойно сказала: — Пожалуй, пора выходить.
Она поднялась по ступенькам из бассейна, завернулась в пальто Салли — так,
как будто это было самым обычным делом.
Салли провела Зельду, все еще завернутую в пальто, наверх. Киму не терпелось
уехать, и он мерил оранжерею большими шагами, в то время как Скотт сидел,
развалившись на большой софе. Они решили, что им необходимо что-нибудь более
крепкое, чем шампанское, и принялись за виски. Скотт разразился длинной
пьяной речью на тему о том, что он сам виноват в том, что Зельда так
эксцентрично себя ведет. Он винил себя во всем, говорил, что потерпел
неудачу и как мужчина, и как муж, и как писатель. Ким молчал, ему было
неприятно самоуничижение Скотта. Он хотел уйти куда-нибудь, куда угодно.
Наверху Салли приготовила горячую ванну, в которую погрузилась Зельда. К
этому времени она уже прониклась к гостье чувством благодарности.
— Я так несчастна, — сказала она Салли. — Все пошло
прахом. — Она немного помолчала. — У нас было все, что можно
пожелать, и мы все испортили. Я не знаю когда и не знаю как. Но это факт.
Салли, не знаю, как ты справляешься с успехом Кима, но постарайся извлечь
урок из того кошмара, в котором оказались мы. Не повторяй наших ошибок.
Салли не знала, что сказать. У них с Кимом тоже был кошмар, но совсем иного
рода, и Салли не думала, что Зельда сможет помочь ей. Она боялась, что
помочь в этом не сможет никто.
— Скотт думает, что, если бы у нас был ребенок, у нас бы все
наладилось. Но ничего не наладится. Будет еще хуже. Я изо всех сил стараюсь
не забеременеть. Не говори об этом Скотту. Мы не можем позволить себе
ребенка, — сказала Зельда, выходя из ванны. Она была так худа, что у
нее выступали ребра, а ее тазовые кости были похожи на
...Закладка в соц.сетях
