Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
...громный, что свою пипку я больше не вижу, я решила, что к этой ситуации
подходит правило
если-я-этого-не-заказывала-значит-там-нет-никаких-калорий
— то есть, если мне не видно, что там внизу растет, значит, это не так и
ужасно. Но в один прекрасный день мы собрались было заняться сексом, и Эндрю
просто заблудился в этих зарослях. Тогда я поняла, что это все-таки ужасно,
и надо срочно принимать меры. На депиляцию воском моего энтузиазма не
хватит, но надо хотя бы постричься.
И вот я стою в ванной, голая по пояс, стелю на пол полотенце и раскладываю
на столике, где обычно крашусь, все свои маникюрные принадлежности. Усевшись
на полотенце, устанавливаю зеркало так, чтобы было видно, что делается под
животом. Вот оно, поймала.
Ой. Кошмар. Мне и в голову
не приходило, что я смогу отрастить такой лес.
Я начинаю кромсать свои заросли, останавливаясь каждые несколько секунд,
чтобы полюбоваться на свою работу, но когда дохожу до попы, то замечаю нечто
странное. Интересно, что это такое? Я слегка меняю угол, под которым стоит
зеркало, и наклоняюсь пониже, чтобы лучше рассмотреть.
Боже мой. Боже мой! Я вскакиваю и несусь к телефону.
Пожалуйста,
будь в машине. Пожалуйста,
будь в машине. Он снимает трубку на первом
звонке:
— Привет, зайка, что случилось? Я уже реву:
— К-к-к-ажется, у м-м-м-еня ге-ге-ге-геморрой.
— У тебя геморрой?
— Д-д-да.
— Ты уверена, что это именно он?
— Аб-б-б-солютно уверена.
— Больно?
Какие они все-таки тугоумные. Он что, не понимает, что здесь происходит? У
меня из задницы
растет какая-то фигня.
— Нет, — говорю я. — Но он большой, просто огромный. — Я
снова начинаю всхлипывать. — Ты должен заехать в аптеку и купить мне
какое-нибудь лекарство. — Пауза.
— Я не поеду покупать тебе лекарство. Это твой геморрой, ты и покупай.
Вот так — я ушам своим не верю.
— Какой ты гад, Эндрю. Ну пожалуйста, заедь в аптеку.
— Да ни за что. С какой стати я буду покупать лекарство от геморроя? Ты
дома сидишь, выйди и купи.
— Нет, — не отстаю я. — Давай ты купишь. Если ты покупаешь,
это не значит, что для себя. Ты можешь покупать для кого-нибудь. Для своей
девушки, для жены, для друга — тебя послали в аптеку, чтобы помочь другу. А
если я буду покупать, то сразу будет ясно, что для себя. Не могу же я прийти
в аптеку с шестимесячным пузом и вот так, запросто, взять с полки
гепариновую мазь. Логично?
— Давай обсудим это попозже, хорошо? Я уже заезжаю в спортклуб.
Нет, нет, нет. Этот бой я проиграть не могу. Буду бить ниже пояса.
— Ты меня не любишь. Он вздыхает:
— Пока.
— Гад.
—
Пока. — Пока. — Я вешаю трубку. Этот бой временно проигран. Временно. Я
ни за что не пойду в аптеку сама.
Беременность и без того предоставляет достаточно унизительных ощущений,
чтобы еще весь мир знал о моем геморрое. Не стоит форсировать события, с
этим можно разобраться попозже. Обычно такая техника срабатывает. А пока
меня ждет куча дел.
Вернувшись домой, мелированная, с маникюром, педикюром и в новом лифчике, я
снова чувствую себя полноценным человеком. В спальне я обнаруживаю Эндрю,
развалившегося в кресле у телевизора с баскетболом.
— Привет, — говорю я, наклоняясь к нему для поцелуя.
— Привет, — говорит он и кивает головой в сторону кровати. — Там для тебя подарочек.
На куче подушек лежит тюбик гепариновой мази, перевязанный красной
ленточкой.
— Эндрю, — говорю я. — Какой ты лапочка.
Я подхожу к нему и крепко обнимаю, а в глазах опять появляются слезы. Если
честно, это, наверное, самый романтический момент в моей жизни. Сами
подумайте: всякий мужик может купить тебе цветы, но мужик, который покупает
тебе мазь от геморроя, должен очень, очень тебя любить.
— Я люблю тебя, — шепчу я. Он улыбается:
— Еще бы.
17
Нет ничего хуже, чем изображать непринужденную беседу с толпой юристов,
когда ты трезв как стеклышко. А они нет. Мне бы, конечно, не пришлось этого
делать, если бы здесь была Стейси, но уже половина девятого, а она и не
думает появляться. У нее, наверное, свидание с ее новым мужиком. Да-а-а.
Трахаются, наверное, как свободные люди, без геморроя. Повезло заразе.
А я тем временем сижу в одиночестве за столом и уже десять минут увлеченно
ищу что-то в своей сумочке, чтобы ко мне не приставали с разговорами.
Выглядит это наверняка крайне глупо, потому что сумочка у меня размером со
спичечный коробок, и разобраться в ее содержимом можно в десятую долю
секунды. Эндрю, разумеется, нигде не видно. Он исчез двадцать минут назад,
преследуя официанта с подносом мини-пиццы после неудавшейся попытки
уговорить его оставить весь поднос у нашего стола.
Сэр, моя жена на шестом
месяце беременности и очень голодна; не могли бы вы оставить этот поднос
здесь и принести в зал другой? Когда Эндрю понял, что парень не
говорит по-английски, он даже попытался разыграть беременную карту по-
испански, но тот прекрасно понял его намерения, помахал у него перед носом
пальцем и удалился.
Я оглядываю комнату, чтобы найти хоть какое-нибудь развлечение, и краем
глаза вижу, как у входа в зал гудит возбужденная толпа. Наверное, какая-
нибудь знаменитость. На эти вечеринки каждый год приглашают парочку
известных актеров, и весь вечер они ходят, облепленные почитателями. Не
хотела бы я такой славы. Это, наверное, похоже на хроническую беременность.
К тебе в любое время может подойти совершенно незнакомый человек, пристать с
разговорами, трогать тебя, не спросясь, как будто вы с ним старые друзья.
Ужасная жизнь, даже жалко их. Тем не менее мне тоже любопытно, я встаю и
вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, по поводу кого весь сыр-бор. В центре
столпотворения я вижу немолодого и не очень привлекательного мужчину,
которого я не знаю. Его спутнице, хорошенькой тощей платиновой блондинке, на
вид лет семнадцать. Как типично.
Подождите. Что-то я торможу. Ей действительно семнадцать. И это Тик. Какого
хрена она тут делает? Значит, я уломала ее порвать с Маркусом, чтобы она тут
же связалась с гадким старикашкой? Надо с этим разобраться — хотя бы потому,
что больше мне пока заняться нечем. Я начинаю проталкиваться сквозь толпу,
чтобы подобраться к ней поближе. Она вальяжно прихлебывает шампанское, и
видно, что выпила она уже достаточно. Мерзким учительским жестом я
похлопываю ее по плечу:
— Тик?
Она резко поворачивается, но когда видит меня, расцветает:
— Миссис Стоун! Что вы здесь делаете?
Я кидаю многозначительный взгляд на бокал с шампанским, а потом
подозрительно смотрю в сторону ее спутника:
— Я бы иначе поставила вопрос: а что ты здесь делаешь?
Она понимает, к чему я клоню, и смеется:
— Да это мой папа. Мамы сейчас в городе нет, и он взял меня с собой. Он
не любит ходить на такие мероприятия в одиночестве.
Ну да, конечно. Папа. Я и забыла, что он тоже клиент фирмы. Тогда понятно.
— Ладно, а то я уже начала беспокоиться. — Окидываю ее женским
оценивающим взглядом: — Кстати, ты выглядишь прекрасно. Платье потрясающее.
Платье у нее до пола, оно из серебристой сетчатой материи, и к нему
прилагаются обалденные серебряные туфельки на жутких шпильках. Все это явно
позаимствовано из маменькиного гардероба.
— Спасибо. Моя мама давно дружит с Джоном Гальяно. Это он для меня
сделал.
Ошибочка.
— Да-да-да, — говорю я, убирая волосы со лба. — А мы с
семейством Версаче вместе дачу снимаем, и они мне все время что-нибудь шьют.
Тик краснеет.
— Извините. Я не хотела, чтобы это так прозвучало. — Она
наклоняется ко мне и шепчет: — Я слегка напилась.
Да ну! Серьезно? Думаю, я уже узнала больше, чем должна
была, но спасибо за откровенность.
Ее отец вдруг замечает, что она разговаривает со мной, и берет ее под
локоток:
— Виктория, представь меня своей знакомой. Французский акцент. Я и не
думала, что он действительно француз. Собственно, я всегда считала, что его
зовут Стивен, а Стефана он придумал, чтобы придать таинственности своему
голливудскому имиджу. Этот город может запутать кого угодно.
— Папа, это миссис Стоун, консультант по высшему образованию из нашей
школы.
Он оглядывает меня с головы до ног и улыбается:
— А, знаменитая миссис Стоун. Много о вас слышал. Значит, как я
понимаю, вы собираетесь пристроить мою дочь в Нью-Йоркский университет?
Не-е-ет, это ты
собираешься подписать большой жирный чек и пристроить свою дочь в Нью-
Йоркский университет. — Да, конечно. Приятно с вами познакомиться.
— Мне тоже. С вами обоими, да? — говорит он, махая головой в
сторону моего живота. Хотя бы не трогает, и то спасибо.
Я улыбаюсь и кладу руку на живот.
— Ну, на самом деле, с нами полуторами, — говорю я и издаю звук,
который, я надеюсь, будет воспринят, как милый радостный смех. В жизни не
чувствовала себя так фальшиво.
— Да, впереди вас ждет много интересного, — говорит он, обнимая
Тик за плечи. Она из него может веревки вить. Неудивительно, что мамаша
стала такой стервой. Она, наверное, умирает от ревности, глядя на их
отношения. — А как вы оказались на этой вечеринке? Ваш муж связан с
этой фирмой?
Да, классический мужской шовинизм с французским акцентом.
— Нет, — говорю я. — Моя старая подруга по юридическому
колледжу работает у них адвокатом и приглашает меня сюда каждый год.
Надеется переманить меня обратно в юридический мир.
Он поднимает брови, изображая, что впечатлен услышанным, и поворачивается к
Тик.
— Значит, и красивая, и умная. Виктория, я надеюсь, ты ценишь отношения
со своим консультантом, она тебя многому может научить. — Седой мужик в
смокинге пытается втиснуться между нами, Стефан ему кивает. — Дамы,
прошу меня извинить. Меня ждут несколько джентльменов, которые, впрочем,
явно не так интересны, как вы. Миссис Стоун, был очень рад с вами
познакомиться.
Я собираюсь пожать его руку, но он берет мою и целует.
Очень по-французски и очень приятно.
Кто-то трогает меня за плечо, я поворачиваюсь и вижу Стейси.
— Что-то ты не спешила, — говорю я. — Я здесь уже с восьми.
— Извини, — говорит она, ослепительно улыбаясь всеми зубами. На
ней нежно-розовое атласное платье с талией под грудью, из-за чего грудь
выглядит неприлично огромной. — Задержалась.
Только тут я замечаю, что за ее спиной стоит мужчина, и его рука лежит на ее
талии. И одет он в потрясающий костюм в тонкую полоску с маленьким нежно-
розовым галстуком, который идеально подходит к ее платью. Хм-м-м.
— Стейси, — говорю я, — ты, наверное, помнишь, это Тик
Гарднер.
Тик от восторга подпрыгивает вверх-вниз, как мячик. Надо почаще ее
подпаивать. С ней намного легче иметь дело без ее любимого образа мрачного
панка.
— Не может быть! — верещит она. — Так это ваша фирма? Мой
папа — ваш клиент!
— Я знаю, — говорит Стейси. — Рада снова видеть тебя. Ты
выглядишь... очень взрослой. — Я прочищаю горло и стреляю глазом в
сторону ее мужика, Стейси в ответ стреляет глазом в меня: — Лара, Тик, это
мой друг Тодд.
Тодд протягивает руку, и мы с Тик по очереди жмем ее.
— Я много слышал о вас, Лара, — говорит он.
— Сегодня это популярная тема, — хихикает Тик. Ладно. Деток на
сегодня достаточно.
— Тик, ты нас извинишь? Нам надо поговорить. Она корчит недовольную
мордочку, уходит в соседнюю комнату и пристраивается в очередь в бар.
— Значит, вы со Стейси познакомились в Мексике? Он кивает головой и
делает глоток из бокала. Я уже говорила, как я ненавижу быть единственной
трезвой из всей компании?
— Да, — говорит он. — На самом деле я даже не собирался туда
ехать, но потом возникли какие-то проблемы, и на студии в последний момент
решили, что будет хорошей идеей послать туда меня. Это судьба...
Он нежно смотрит на Стейси и сжимает ее руку. Бедный парень, он не понимает,
во что вляпался. Он делает еще глоток и поворачивается обратно ко мне: —
Стейси говорила мне, что вы сейчас в школе Бэль-Эйр. Насколько я знаю,
непростое местечко, с амбициями. Вам, наверное, достается.
— Да, достается, детки все дерганые, родители все ненормальные, но это
не так и плохо. Точно лучше, чем быть юристом.
— Да, интересно. Расскажите, детки ваши действительно такие наглые и
порченые?
Ну почему в моей работе всех интересует именно это? Никому нет дела до того,
чем я занимаюсь; всем интересно, как же я работаю с очень богатыми
подростками. Как будто это чем-то отличается от работы с очень богатыми
взрослыми. Мне всегда ужасно обидно за моих деток. Да, они наглые, но они
мои детки. И если я буду отвечать на такие вопросы, это будет
предательством.
— Знаете, — говорю я как бы между прочим, — они ездят на БМВ
и носят дизайнерские тряпки, но большинство из них нормальные дети, которые
к тому же работают как бешеные. На них давят со всех сторон. Такого
прессинга в наши школьные годы не было. Сейчас я ни за какие деньги не
согласилась бы стать подростком.
Тодд, судя по всему, не удовлетворен моим ответом, что меня весьма радует.
Потом он начинает вызнавать, какой отраслью юриспруденции я занималась, дело
кончается обсуждением тройственных слияний и возможности их аннулирования, и
вскоре я начинаю лезть на стену. Знаете что? Он для Стейси — идеальная пара.
Та же степень соприкосновения с реальной жизнью — где-то одна восьмая. На
работе он наверняка проводит столько времени, что увидеть сына ему вряд ли
удается.
— Извините, Тодд, — говорю я, прерывая его посредине
предложения, — у меня на мочевом пузыре сидит младенец, и, как бы мне
ни хотелось с вами поболтать, в туалет мне хочется еще больше, чтобы не
пришлось писать на пол. Приятно было познакомиться.
— Без проблем, — говорит он. — У моей бывшей жены было то же
самое. Двадцати минут не выдерживала. Я теперь знаю каждый туалет в городе.
— И я знаю. — Я машу ему рукой и иду к двери.
В туалете никого нет, и я пользуюсь возможностью задрать платье и поправить
веревочку от стрингов, которая уже два часа врезается в мой геморрой. Ох.
Вот так-то лучше. Туалет, впрочем, оказывается не совсем пустым — из кабинки
для инвалидов в дальнем углу доносится какое-то сопение или всхлипывания. Я
заглядываю под дверцу и вижу серебряные шпильки.
— Тик? — говорю я. — Это ты?
— Миссис Стоун?
— Да, это я. С тобой все в порядке? — Еще всхлип.
— Не совсем, — говорит она. — Я, кажется, выпила слишком
много.
Нет, только не
это. Она отпирает задвижку, дверца распахивается и открывает моим глазам чудную
картину: она сидит на полу, серебряное платье закатано до пояса, голова
лежит на унитазе.
— Кажется, меня сейчас вырвет.
— Хорошо, — говорю я. — Хочешь, чтобы я позвала твоего папу?
Ее это предложение, похоже, пугает.
— Нет! Пожалуйста, не говорите ему. Он будет в бешенстве. Пожалуйста!
Не могли бы вы со мной побыть?
Что? Не могла бы я побыть с ней? А она меня не путает с личным секретарем
своей маменьки? Я потихоньку отхожу от кабинки:
— Знаешь, Тик, у меня с этим проблема. Когда кого-то тошнит, меня тоже
начинает подташнивать.
Она жалобно смотрит на меня и, кажется, вот-вот заплачет.
— Пожалуйста, мне действительно не очень... — Тут она судорожно
дергается и переваливает голову через край унитаза. Волосы облепляют ей
лицо, и я слышу, как ее рвет.
Фу. Отвратительно. Когда она поднимает голову, с ее
лица и волос свисают комочки блевотины. Я закрываю глаза, чтобы меня саму не
вырвало.
Ладно. А теперь пора отсюда выбираться. — Тик, извини, мне очень жаль. Но я не могу. Ревет:
— Ладно, а не могли бы вы позвать Стейси? Мне нужно, чтобы кто-нибудь
со мной посидел. Со мной раньше такого не было.
Она хочет, чтобы я позвала Стейси? Стейси? Хотела бы я знать, почему она
решила, что Стейси будет с ней сидеть? Она не знает Стейси. Стейси ей быстро
объяснит, кто она такая, если она не в состоянии удержать в себе все, что
выпила.
— Поверь мне, Тик, Стейси не тот человек, который мог бы тебе помочь.
Боюсь, будет еще хуже.
Она снова жалобно глядит на меня:
— Не думаю, что может быть хуже, миссис Стоун. Стейси будет как раз то,
что надо.
Ладно, думаю я.
Сама напросилась.
Я иду к двери, берусь за ручку — и чувствую, как ребенок толкает меня под
ребра. Или совесть. Блин.
Я не могу ее здесь оставить.
Ладно, Лара. Давай
посмотрим на это с другой стороны. Через несколько месяцев у тебя родится
ребенок, и тебе точно придется
возиться и с блевотиной, и со
всякой другой пакостью, так ведь?
Так. Нет — подождите минутку — не так. На самом-то деле я рассчитывала свалить
эти проблемы на Эндрю. Ну и ладно. Бог с ним. Попробую сама.
Я набираю побольше воздуха, поворачиваюсь и иду к раковине. Достаю полотенце
и мочу его в воде.
— Вот, — говорю я, протягивая ей полотенце. — Приложи к шее.
Будет полегче.
— Спасибо, — говорит она.
Потом снова сгибается над унитазом, а я хватаю ее волосы и убираю с лица. Я
чувствую в пальцах комки блевотины, но стараюсь о них не думать. Когда она
заканчивает, я иду к раковине и приношу ей еще несколько мокрых полотенец,
чтобы вытереть лицо.
— Думаю, я все, — говорит она. — Уже намного лучше.
— Отлично, — говорю я, вручая ей очередное полотенце. — Давай
теперь посмотрим, что можно сделать с твоими волосами. — В корзиночке с
туалетными принадлежностями, красиво уложенным флористом, я нахожу расческу
и бутылочку ополаскивателя для рта и начинаю распутывать ей волосы,
вытаскивая застрявшую дрянь.
— Ух, — произносит она, выплевывая очередную порцию
ополаскивателя. — Не надо было мне есть эту пасту на обед. Розовый соус
был такой жирный.
— Ладно, хватит, не искушай судьбу. Больше я не выдержу.
— Извините, — говорит она, улыбаясь.
Все крупные комки наконец изъяты, я беру еще одно мокрое полотенце и вытираю
ей волосы, чтобы снять все, что там осталось. Закончив операцию, я кидаю
полотенца в деревянную мусорную корзинку в углу комнаты, мою руки и
усаживаюсь на пол в инвалидной кабинке. Тик лежит рядом, прижавшись щекой к
мраморному полу.
— Вы ведь не скажете папе?
— Нет, — говорю я. — Не скажу. Но хотелось бы надеяться, что
ты теперь знаешь свои границы. Ты девушка хрупкая, и не надо пить как
футболист.
— Я знаю. Извините. Клянусь вам, я почти не пью. Мне это вообще не
нравится. Я просто думала, что будет весело — тут все взрослые, платье
красивое, и все такое.
— Знаю. Подростком я тоже когда-то была. — Я смотрю на нее и
ностальгически вздыхаю. — У моих родителей был дом на побережье в
Джерси, и каждый раз, когда они уезжали, я устраивала буйные вечеринки. Я ни
разу не попадалась, пока кто-то из гостей не оставил в углу бутылку пива.
Мама обнаружила ее через две недели. Боже, что она мне устроила!
— Вы любите свою маму? — спрашивает она.
Я отвечаю не сразу, потому что не совсем понимаю, как ответить.
— Люблю. Сейчас люблю. У нас был очень тяжелый период, когда мне было
лет двадцать, но сейчас все хорошо. Тут, конечно, свою роль играет то, что
она живет в трех тысячах миль отсюда.
— Вы с ней часто видитесь?
— Несколько раз в год. Наверное, она будет приезжать чаще, когда
родится ребенок.
— Я бы тоже хотела видеться с мамой несколько раз в год. И чтобы она
уезжала из города на более долгое время, чем пара дней. Две недели зимних
каникул в одном доме — это слишком.
До чего, наверное, грустно, когда твой ребенок ненавидит тебя настолько, что
не может выдержать двух недель совместной жизни. И как этого избежать,
скажите на милость? Насколько я понимаю, большинство моих учеников ненавидят
родителей, кроме самых больших тормозов и зубрил. Разве нельзя, чтобы и
деточка была умная, и при этом любила тебя, или это взаимоисключающие
понятия? Знаете, мне всегда хотелось видеть своего ребенка успешным и
популярным, но теперь я уже не уверена. Может, тормоз лучше?
Открывается дверь, и в туалет входят две женщины. Я быстро захлопываю дверцу
кабинки и прикладываю палец к губам, чтобы Тик молчала. Не хватало еще,
чтобы пошли разговоры о беременной, сидящей на полу в туалете на пару с
подростком, от которого несет блевотиной. Мы слушаем, как они обсуждают какого-
то шестидесятилетнего коллегу, который бросается на все, что движется,
причем делает это который год, а потом одна из них начинает говорить про
Стефана.
— Ты видела Стефана Гарднера? Он с дочкой пришел. Это так мило, правда?
— Да. Я что-то читала про нее в
People
в прошлом году. Там был очерк
о голливудских детях. — Она на несколько секунд замолкает, чтобы
подкрасить губы. — Даже представить себе не могу, как это — быть дочкой
какой-нибудь знаменитости. Наверняка они все балованные и испорченные.
Меня эти слова приводят в ярость. Я смотрю на Тик, почти ожидая, что она
сейчас вскочит и рванется защищать свою честь, но она только закатывает
глаза.
Когда женщины уходят, я чувствую, что надо что-то сказать.
— Тебя такие вещи не трогают?
— Уже нет, — говорит она. — Раньше я расстраивалась, но с
этим же ничего не поделаешь. Люди могут думать, что хотят. Мне все равно.
Я вижу, что ей далеко не все равно, и решаю сменить тему.
— Что ты делаешь на Рождество? — спрашиваю я.
— Боже мой, — говорит она. — Как я ненавижу Рождество. —
Она переваливается на спину и задумчиво пялится в потолок. — Обещайте
мне, что, когда ваш ребенок подрастет, вы будете на Рождество устраивать
настоящий веселый праздник.
— Я еврейка, — говорю я. — У нее не будет Рождества.
Тик удивленно смотрит на меня:
— Серьезно? Хорошо, тогда Ханука. Это не важно — главное, пусть будет
для нее праздник.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Праздник, а не...
что?
— Праздник, а не тусовка с кучей знаменитых гостей, которые заняты
только собой. Детский праздник, а не Жерар Депардье, наряженный Санта-
Клаусом, и Дэниел Дэй-Льюис, распевающий колядки, пока ребенок сидит у себя
в комнате и смотрит телевизор с няней.
Честно говоря, я бы сама напросилась на такой праздник, но я понимаю, какой
это облом для ребенка.
— Ну, если учесть, что самый знаменитый человек, которого я
знаю, — это ты, мне об этой проблеме можно не беспокоиться. Но спасибо
за подсказку.
— Пожалуйста, — говорит она. — Без проблем. Она вдруг резко
поднимается на ноги и распахивает дверцу:
— Ну все, можно идти. Папа, наверное, решил, что я его бросила.
Я встаю и поправляю платье на животе. Тик делает еще один здоровый глоток
ополаскивателя, выплевывает в раковину и направляется к двери.
— Стоп, — говорю я. Со спины видно, что я пропустила кусок
макаронины, когда вычищала тошнотину из волос.
Я подхожу к ней и вытаскиваю его.
— Ну вот, — говорю я. — Теперь как новенькая. Она стоит
передо мной и кусает губу, а потом наклоняется и крепко-крепко обнимает.
— Спасибо, миссис Стоун, — шепчет она.
Вернувшись в зал, я обнаруживаю Эндрю, сидящего в одиночестве за коктейльным
столиком в окружении четырех тарелок с едой.
— Ты где была? — спрашивает он. — Я уже ча
...Закладка в соц.сетях
