Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
...начале эта комната была полной противоположностью моему
характеру
, но сейчас она ясно
показывает не только то, чем я
являюсь, но и
то, чем я не являюсь. И в мире нет
места, которое значило бы для меня
больше, чем моя
комната. Я заканчиваю читать, и в глазах у меня стоят слезы. Тик напряженно смотрит на меня, ожидая реакции.
— Вы думаете, надо еще доработать? — спрашивает она.
— Нет, — говорю, я мотая головой. — Написано идеально. Честно
и без прикрас. Одно из лучших сочинений для колледжа, которые я когда-либо
читала. Оно оригинальное, оно творческое, оно раскрывает тему, и оно многое
говорит о твоем характере. Просто великолепно. Ты прекрасно поработала.
— Серьезно? Вам понравилось?
Если серьезно, то мне так понравилась, что я просто не знаю, что сказать.
Никогда бы не поверила, что она сможет написать что-то подобное. И это
ребенок, у которого по английскому языку были твердые
С
весь прошлый год.
— Прекрасное сочинение, — говорю я. — Ты, оказывается, можешь
хорошо писать. Я не ожидала.
Она заливается румянцем.
— Ну, вообще, вы знаете, я много читаю, и тексты для группы всегда
писала я... У меня, наверное, чутье на эти вещи. — Она с облегчением
вздыхает. — Я так рада, что вам понравилось. Я на самом деле
волновалась, когда несла его вам.
— Тик, — говорю я. — Можно один вопрос? Она кивает головой:
— Конечно.
— Ты специально завалила CAT в прошлом году? — Она отводит взгляд,
и я знаю, что ответ
да
. — Почему? — спрашиваю я. — Зачем ты
это сделала?
— Я не знаю, — говорит она. — Это была идея Маркуса. Я все
знала, но обещала ему, что напишу неправильные ответы. Я тогда страшно
злилась на маму, и мне хотелось чем-нибудь ее достать. Про колледж я тогда
вообще не думала, ну, вы помните?
Я киваю.
— И как ты думаешь, в этот раз ты лучше сдала? — спрашиваю
я. — Потому что сейчас тебе нужны результаты значительно выше прежних,
чтобы у нас был хотя бы шанс поступить. Сочинение у тебя великолепное, но и
самое великолепное сочинение не поможет, если годовые оценки и результаты
CAT не будут на должном уровне.
Тесты она пересдавала на прошлой неделе. И если результаты будут выше одной
тысячи трехсот, да еще с таким сочинением, думаю, я смогу их уломать не
обращать внимание на прошлогодние результаты. Должно сработать и то, что она
подает предварительное заявление. Требования к ним не такие строгие, и к
пятнадцатому декабря уже будет известно, берут ее или нет. Что, надо
признать, послужит также и моим целям, потому что только после этого я смогу
скорректировать свои планы на будущий год.
— Однозначно, — говорит она. — Я уверена, что лучше.
— Хорошо, — говорю я. — Дай мне знать, когда получишь
результаты, а заявление, думаю, уже можно посылать. Кстати, какие у тебя
отметки в этой четверти?
— Думаю, нормальные. В основном
В
, только по тригонометрии, кажется, будет
С
. Сложно очень.
О нет.
С
не подходят.
С
мне никак не помогут. Я
мотаю головой:
— Тебя нельзя иметь
С
, Тик. Я говорила тебе, что отметки в этой
четверти принципиально важны. Если в университете увидят, что в выпускном
классе у тебя такие оценки, они решат, что ты не слишком заботишься об
учебе. Особенно после твоих прошлогодних баллов. Ты должна суметь показать
им, что прошлый год был исключением, а не правилом. Так что давай-ка подтяни
отметки, хорошо? Никаких
С
.
Надеюсь, это звучало достаточно убедительно.
— Хорошо, хорошо, — говорит она. — Я постараюсь.
Просто поверить не могу, что моя судьба — в руках шальной семнадцатилетней
девицы с проблемами по математике. Как я могла дойти до такого?
Она встает, рывком набрасывает на плечо свою стокилограммовую сумку и молча
смотрит на меня с полминуты.
— Ты что-нибудь еще хотела спросить? Она кивает головой в сторону моего
живота:
— Вы думаете, будет мальчик или девочка?
Ах да. Я забыла, теперь все знают про мою беременность.
— Не знаю, — говорю я. — Думаю, мальчик, но это, наверное,
потому что я хочу, чтобы был мальчик.
Я не понимаю, почему я с ней такая честная. Я никому этого не говорила. Даже
Эндрю.
— Серьезно? — говорит она с некоторым удивлением. — А я представляла вас с девочкой.
Я мотаю головой:
— Нет, девочки меня пугают. Посмотреть только на тебя и твою маму...
Мне бы не хотелось иметь такие отношения.
Она издает звук, похожий и на смех, и на вздох одновременно.
— У вас с дочкой все будет нормально. Если бы моя мама была, как вы,
наши отношения были бы совсем другими.
Хм-м. Может, и не такая уж она амбивалентная. Я сегодня
о ней много чего нового узнала, согласитесь. И, честно говоря, она мне
начинает нравиться. У нее жесткий юмор, который я люблю, и она не настолько
категорична, как мне показалось вначале. Совсем наоборот. Она оказалась
значительно более восприимчивой, чем большинство сопляков из ее класса. Мне
кажется, что она чувствует себя неловко из-за того, что у нее такой отец,
что у них так много денег, и ее тянет к богемной тусовке, типа
материальные-ценности-меня-не-
волнуют
. Могла бы, например, ездить, как все остальные детки, на БМВ —
собственно, если бы хотела, то ездила бы и на
роллс-ройсе
, — но она
ездит на
фольксвагене-жуке
1978 года. Честное слово, менее претенциозного
подростка я в Лос-Анджелесе не видела. Дело явно идет к тому, что она станет
моим любимым учеником этого года.
Но я не могу себе позволить сказать что-нибудь подобное вслух. Если она
будет думать, что я ей симпатизирую, она будет пытаться извлечь из моего
отношения пользу. Этот урок я выучила уже в первый год работы в школе, когда
задружилась со всеми своими детками и дала им свой домашний телефон, а потом
пошли звонки в любое время дня и ночи и рассказы о ссоре с бой-френдом и
проблемах с родителями. Один милый ребеночек позвонил мне, чтобы я забрала
его с вечеринки, потому что он обдолбался и боится показаться папе. После
этого я решила вести себя с ними суперстрого и без соплей, соблюдать
дистанцию, не спускаясь с заоблачных высей своей крутости. Бывает нелегко,
зато теперь они меня больше уважают. К тому же это позволяет им чувствовать
гордость за свои невероятные достижения, раз уж я их похвалила или хотя бы
улыбнулась.
— Ну, — говорю я, — если бы да кабы, кто знает? Если бы твоя
мама была, как я, ваши отношения могли бы быть еще хуже.
Тик улыбается и откидывает лезущую в глаза платиновую прядку. Она видит меня
насквозь. Я знаю.
— Да, может, и так. Но у меня четкое ощущение, что у вас будет девочка,
так что вам лучше с этим свыкнуться. — Она перекидывает сумку на другое
плечо и идет к двери. — До свидания. Увидимся.
— До свидания, — говорю я. — И давай исправляй свои
С
.
Она выразительно выпучивает на меня глаза и выходит.
Вернувшись домой, я обнаруживаю на автоответчике задыхающийся голос Джона.
— Привет, это Джон. Джули хотела, чтобы я тебе позвонил. Сегодня в
четыре утра начались роды, а двадцать минут назад она родила. У нас девочка!
Ее зовут Лили Мишель, три килограмма четыреста двадцать граммов. На десять
дней раньше, представляешь? Если хочешь к нам зайти, мы в палате 3204.
Ладно, созвонимся. Пока!
О боже. Джули родила. Наша Джули теперь мама. Джули
только что
рожала. Я представляю себе Джули, белую как
простыня, в гнусной больничной рубахе, идеальная прическа в клочья, корчится
на этой круглой подушке с дыркой посередине и проклинает Джона за то, что он
довел ее до жизни такой. Нет, это слишком хорошо, чтобы такое пропустить. Я
еду прямо сейчас.
Двадцать минут спустя я бреду по коридорам родильного отделения в поисках
палаты 3204. 3226, 3230, 3234 — по-моему, я не там ищу. Возвращаюсь обратно
к лифту и направляюсь к параллельному коридору. На этот раз мне не надо даже
смотреть на номера палат — издалека видна огромная толпа, заполнившая весь
коридор. Семейство Джули и семейство Джона в полном сборе — человек
пятьдесят, на первый взгляд, — плюс съемочная группа.
По коридору ползут чудовищные кабели, все утыкано лампами, а когда я подхожу
ближе, то вижу, как один из операторов снимает Джулину бабушку, которая
трещит без умолку про то, что это у нее внук номер семь, а семь у нее
счастливое число, потому что, когда она играет в Лас-Вегасе, она всегда
ставит на семь черное, хотя черное в данном случае ни при чем, важно, что
семь... Ущипните меня. Я не верю. Они действительно записались на это сраное
шоу. Надо немедленно отсюда выбираться.
Я пытаюсь развернуться и незаметно смыться, но в меня вцепляется Джулина
младшая сестра. На ней толстый слой косметики, а волосы выглядят так, будто
их укладывал горячими щипцами стилист Долли Партон в
Стальных магнолиях
.
— Лара! Джон сказал, что ты к нам едешь. Представляешь, их все-таки
выбрали в шоу! Это так здорово! — Если я ничего не путаю, Джулина
сестра позиционирует себя как актрису, что должен подтверждать рекламный
ролик тампонов
Плэйтекс
, шедший три года назад. Подозреваю, что она пришла
сюда с явным намерением засветиться в кадре. Это могло бы объяснить ее
прическу.
— Да, — говорю я. — А я и не знала. Джули говорила, что
подавала заявку, но я не ожидала, что съемки действительно будут.
— И я тоже! — пищит она. — Это выяснилось всего несколько
дней назад. Лара, которая собиралась сниматься, передумала в последний
момент, и они позвонили Джули и сказали, что ее могут взять, если начинать
съемки прямо сейчас. Представляешь, они снимали вечеринку перед родами
только вчера! Слава богу, она не начала рожать раньше, а то не хватило бы
материала на целую передачу.
Да уж. Слава богу. Только я собираюсь спросить, что за
вечеринка перед родами
, как появляется Джон, видит меня и подходит. Изо
рта у него торчит жвачка в форме сигары.
— Приветик, — говорит он, целуя меня в щеку — Круто, а? Я теперь
папа, и меня снимают для шоу.
— Да, — говорю я. — Мои поздравления. Как там Джули?
— Сейчас уже все хорошо. Можешь зайти и сама посмотреть, если хочешь.
Ребенка пока унесли.
Я продираюсь сквозь толпу, стараясь не наступать на провода, приклеенные
скотчем к полу, и толкаю дверь в палату. Джули выглядит совсем не так, как я
предполагала. Прическа, конечно, идеальна, и очаровательная пижамка в
цветочек, и сама она розовая и здоровая, и ни одной резиновой подушки с
дыркой посередине в пределах видимости не наблюдается. Зато в углу сидит
странная женщина с телевизионной камерой.
Блин. Знала
бы, что тут будут камеры, хотя бы блеск для губ положила.
Мы здороваемся, целуемся, и я усаживаюсь на краешек кровати.
— Здравствуй, мамочка, — говорю я. — Значит, Лили Мишель?
Очаровательно.
— Спасибо, — говорит она, улыбаясь. Глаза у нее немного стеклянные
— похоже, она еще не совсем отошла от наркоза. — Мы назвали ее в честь
моего дедули Макса.
Я помню дедулю Макса. После смерти бабушки он переехал к родителям Джули и
тихо умер во сне около года назад. Ему было девяносто два или что-то около
того. Все, что я о нем помню, — он не любил надевать свою вставную
челюсть, и мама Джули каждую неделю заказывала для него детское питание.
Кстати, вот это я и имела в виду, когда говорила, как люди мошенничают с
именами. Не только я парюсь. Даже Джули с Джоном этим озаботились.
— Ладно, — говорю я. — О хорошем поговорили. Теперь ты мне
все должна рассказать. Это было ужасно?
Джули кидает взгляд на операторшу и расплывается в улыбке:
— Да нет, ничего такого уж страшного не было. Они мне с самого начала
дали обезболивающие, и после этого все было как в тумане. Джон сказал, что
потуги у меня были сорок пять минут, но мне кажется, намного меньше, а потом
все и кончилось. А, ну да, они мне в какой-то момент дали кислород, потому
что у меня гипервентиляция начиналась, когда головка пошла. Но эпизиотомию
применять не пришлось, доктор мне все время массаж делал, так что я не
разорвалась. В общем, ничего такого ужасного. — Она снова кидает взгляд
на операторшу, делает мне знак, чтобы я нагнулась пониже, и понижает голос
до шепота: — Если уж хочешь про ужасное, — я накакала прямо на стол.
Прямо при Джоне, съемочной группе и всех остальных. Вот это меня несколько
смутило.
Несколько смутило? Да я бы умерла, если бы я такое
сделала при Эндрю, не говоря уж об абсолютно незнакомых людях. У нас с Эндрю
довольно специфическая ситуация с посещением ванной комнаты. Ни один из нас
не пойдет туда в присутствии другого. Мы эту тему даже не обсуждаем.
Все началось, когда мы еще учились в колледже. Я проводила у него каждую
ночь, но утром всегда старательно выдумывала предлог, чтобы зайти домой и
спокойно покакать в одиночестве. Я уж не знаю, что он обо мне думал, но и
сам поступал примерно так же. Только он обычно удирал в какую-нибудь
пиццерию на углу в три часа ночи в дикий мороз, объясняя это тем, что
захотелось колы.
К тому времени, когда я к нему окончательно переехала, ситуация накалилась
до предела, и после пары недель страшнейших колик и спазмов Эндрю решил, что
больше он так не может. Он пошел и купил книжку для приучения детей к горшку
под названием
Все какают
и подарил мне ее как бы на новоселье. Подписал, в
красивую бумажку завернул. Я была в шоке, но, по крайней мере, это был
первый шаг к созданию договора Стоуна-Левитт
О ванной комнате
, который я
составила в своей первый год работы в юридической фирме и который мы оба
подписали. Кровью. В договоре значилось следующее:
ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ,
что Эндрю Стоун и Лара Левитт (далее именуемые Пара
)
настоящим признают, что они в
равной степени озабочены проблемами,
связанными с какашками и каканъем; и ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ,
что Пара желает заключить данное
соглашение, единственной целью
которого является установление процессуальных норм для случаев каканья члена
Пары (в дальнейшем именуемых Случаями Каканья
); ИСХОДЯ ИЗ ЭТОГО, Лара
соглашается с нижеследующими положениями договора: 1) По поступлении просьбы от какающей стороны некакающая сторона
незамедлительно должна переместиться в помещение,
расположенное вне зоны слышимости ванной комнаты
(каковое помещение должно быть заранее оговорено сторонами до наступления
Случая Каканья); а также... 2) Какающая сторона не обязана информировать некакающую сторону о
наступлении Случая Каканья. Просьба покинуть помещение,
где находятся обе стороны в настоящий
момент, должна служить указанием
на скорое наступление Случая Каканья; а также... 3) По завершении Случая Каканья некакающая сторона не должна
входить в ванную комнату, в
которой имел место Случай Каканья,
до тех пор,
пока не получит разрешения от какающей стороны. В
случае, если какающая сторона
обратится к некакающей стороне с просьбой никогда
не входить в ванную
комнату, некакающая сторона должна
отказаться от своих прав на данную ванную комнату до наступления: а)
следующего утра, или б) разрешения
какающей стороны в соответствии с пунктом 3 данного Договора. Подписывая данный Договор,
стороны тем самым обязуются следовать всем положениям и
условиям данного Договора в соответствии с законами штата
Калифорния. Лара Левитт Лара Левитт, член
Пары Эндрю Стоун Эндрю Стоун, член
Пары Надо ли говорить, что накакать на стол в присутствии Эндрю — вариант, не
подлежащий обсуждению. Это самоочевидная истина, которую я вношу в свою
декларацию о независимости. Я не накакаю на стол в присутствии моего мужа.
Никогда. Ни при каких условиях.
Я смотрю на Джули, которая покраснела как помидор.
— Ты накакала на стол? — ору я. Упс. Я не ожидала, что это выйдет
так громко. Понижаю голос: — А Джон что-нибудь сказал?
— Нет, он сделал вид, что ничего не заметил, хотя я знаю, что заметил.
Но доктор сказал, что это все время случается. А Джон забудет, я уверена.
Не хочется ей говорить, но я с этим категорически не согласна. Когда видишь
свою жену с коленками, притянутыми к ушам, пытающуюся выжать из промежности
что-то размером с арбузик, — это одно; а когда видишь свою жену с
коленками, притянутыми к ушам, пытающуюся выжать арбузик, а вместо этого
выжимающую из себя какашку, — это совсем другое, и такое вряд ли скоро
забудется, если забудется вообще.
— Да-а-а, — говорю я, пытаясь скрыть — неуверенность в
голосе. — Конечно, забудет.
Повисает неловкая пауза, и я решаю сменить тему:
— Ну что ж, со съемками, я смотрю, тебе все удалось.
Джули улыбается и машет рукой операторше:
— Еще как! Я так волновалась. Кстати, покажут уже скоро. На следующей
неделе — съемки у нас дома, потом неделю-две будут монтировать, так что
Мэгги — это наш продюсер, она, кажется, уже ушла, — сказала, что все
увидим где-то в конце января. Лара, ну согласись, это же так здорово!
Никогда не соглашусь, но если женщина час назад родила, надо хотя бы
постараться сделать соглашающийся вид.
— Ну, я рада, что тебе понравилось. Ты счастлива, и это прекрасно.
Вот. Я все-таки могу быть милой-хорошей.
— А как прошла вечеринка перед родами? — спрашиваю я.
Джулия тут же расплывается в счастливой улыбке.
— Ой, я тебе сейчас покажу. Потрясающе! Тебе тоже надо это
сделать. — Она тянется к столику у кровати и достает большой белый
конверт. — Ну, давай открывай.
Я открываю и вижу штук пятнадцать фотографий разного размера — от тех,
которые можно носить с собой в бумажнике, до серьезных портретов на стенку.
На некоторых только Джули, на других они вместе с Джоном. И на всех —
гигантское пузо, в то время как остальные части тела таинственно
задрапированы во что-то прозрачное и струящееся. Придется все это
просмотреть.
На первой — черно-белый портрет в профиль: Джули, полуобнаженная, в своей
прозрачной тряпочке, задумчиво созерцает горизонт, ее выгнутая дугой спина и
выпяченный живот напоминают фигуру на носу старинного корабля.
Затем анфас в полный рост: Джули, все еще в тряпочке, лежит на боку, обняв
руками живот и взирая на него с улыбкой Девы Марии.
Потом два кадра вдвоем с Джоном: на одном тот же ракурс в профиль, но с
коленопреклоненным Джоном, прильнувшим головой к ее животу, и оба
мечтательно пялятся на горизонт.
А следующая — просто шедевр: Джули сидит на стуле, Джон на полу у ее ног,
спиной к камере, лицом к Джулиному животу. Джонов палец выписывает что-то по
ее гигантскому пузу (честное слово, я это не придумала) — наверное,
папа любит тебя
. Джули благообразно взирает на него
сверху вниз, нежно обняв рукой за плечо.
Я старательно делаю спокойное лицо, чтобы скрыть тот факт, что мне все это
кажется омерзительным и неприличным. Закончив просмотр, я поворачиваюсь к
Джули.
— Они такие... — я судорожно подыскиваю подходящее слово, —
уникальные!
Джули расцветает:
— Конечно, уникальные! И снято великолепно. Женщина, которая
снимала, — она еще и режиссер программы, так что она очень понятно
объясняла, чего она от нас хочет. В общем, это было потрясающе. Я дам тебе
ее телефон, когда домой приеду.
Да, да, да. Именно этого мне и не хватало — запечатлеть самый омерзительным
период своей жизни. Большое спасибо. Я уже много лет как ввела полный запрет
на съемку себя на всех праздниках-вечеринках, а если я все-таки попадаю в
кадр, то эти снимки реквизируются и рвутся на кусочки, как, например, было
на первом курсе, когда я решила, что мне очень пойдет перманент.
Наша беседа прерывается стуком в дверь, и в палате появляется медсестра с
маленькой Лили Мишель в застекленной больничной коляске. Она паркует коляску
около Джулиной кровати, и я заглядываю внутрь. Более подходящее имя трудно
было придумать. Она выглядит один в один как Джулин дедуля Макс: вся
сморщенная, кривоморденькая и лысая, без зубов, разумеется. Мне тут же
приходит в голову, что этим, возможно, и объясняется еврейская традиция
называть детей в честь покойных родственников: младенцы выглядят точно так
же, как старики незадолго до смерти. Может быть, тысячи лет назад они
считали, что покойная родня реинкарнируется в младенцах, и во избежание
путаницы давали им такие же имена? Не смейтесь, вполне вероятно.
Вслед за медсестрой в палату вваливается вся Джулина свита (в лице Джона,
его родителей и родителей Джули), а за ними толпа папарацци (в основном
Джулины сестры, Джоновы сестры и Джоновы бабушки-дедушки), фотокамеры
щелкают ежесекундно, три видеокамеры жужжат в готовности запечатлеть каждую
секунду жизни Лили Мишель с настоящего момента и до конца жизни. Чувствуя,
что Великий Момент близок, операторша вылезает из угла и включает огромную
слепящую лампу, а все присутствующие группируются у кровати вокруг меня и
Джули. Я понимаю, что не заслуживаю такого почетного места, поскольку я
единственная здесь — не член семьи. Это как на свадьбах у друзей: лучше не
привлекать к себе лишнего внимания и не усаживаться в первый ряд с молодыми.
Я встаю и, нагибаясь, чтобы не столкнуться с бесчисленными камерами,
проползаю в дальний угол комнаты, где смогу наблюдать Великий Момент с
подобающего для неблизкого родственника расстояния.
Все замерли, взоры обращены на медсестру, которая достает младенца из
коляски и под щелканье вспышек торжественно вручает Джули. Младенец пялится
на нее несколько секунд, а потом, вполне, кажется, удовлетворившись
окружающей обстановкой, припадает к Джулиной груди.
Очень душещипательно. Джон рыдает, Джули рыдает, их родители рыдают, их
сестры рыдают, даже операторша, похоже, тоже готова пустить слезу. Джон
наклоняется над кроватью и целует в макушку сначала Джули, потом Лили, так
что теперь и у меня комок в горле. А еще у меня ощущение, что Великий Момент
неожиданно превратился в Жутко Великий Личный Момент, к которому я точно не
имею никакого отношения, и мне ничего не остается делать, кроме как
пробраться к двери и незаметно выскользнуть из палаты.
По коридору носятся взад-вперед медсестры и посетители, пищат разнообразные
электронные устройства. Этот шум и суета мгновенно приводят меня в чувство.
О боже, думаю я. Даже не верится, что этот шмальц довел меня до слез.
Может, я еще не совсем безнадежна?
14
Ладно, а теперь, если вы не возражаете, я бы немного поплакалась на тему
того, как я ненавижу людей. Всех. Ради бога, может мне кто-нибудь объяснить,
почему каждый случайный прохожий считает своим долгом лезть ко мне с
разговорами только потому, что я беременна? Почему? Мне вот никогда не
придет в голову пристать к незнакомому человеку, который стоит себе в
очереди в овощной лавке, или паркует машину, или ждет столик в ресторане, и
завести с ним душевный разговор ни с хрена ни с полхрена.
Я ничего не имею против, если мне скажут привет или предложат помочь донести
тяжелую сумку, но как раз этого они почему-то не делают. Куда бы я ни пошла,
я слышу одни и те же комментарии, не отличающиеся ни умом, ни
оригинальностью:
Ой
,
смотрите,
беременная! Или:
О-о-
о
, у кого-то скоро будет
ребеночек! И что, скажите на милость, мне на это отвечать?
Я в восторге от вашей наблюдательности
? Или:
О
, спасибо вам
большое, а я уж
думала, ...
Закладка в соц.сетях
