Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
...ый на всем белом свете магазин Эндрю называется
Сода Поп
Шоп
. Серьезно. Заведует этим безалкогольным раем чокнутая негритянка в
кучеряшках, которая знает про содовую абсолютно все, и Эндрю может
болтать с ней часами про историю имбирного эля или целебные свойства
шипучки из корнеплодов. Домой он после этого приходит в полнейшем
возбуждении от новой содовой, которую ему не терпится попробовать, а
покупает он ее целыми упаковками, потому что одна бутылка Чистой Радости
со Вкусом Голубики и Сливок его не удовлетворит.
Продолжать надо? Я понятия не имею, как так получилось, что мы оказались
вместе, но получилось, в общем-то, неплохо.
То есть очень даже неплохо, пока дело не доходит до детской темы. Ему не
дают покоя сладкие мечты о том, как он пойдет с деточкой в кино смотреть какую-
нибудь голливудскую пакость, на которую я отказываюсь с ним ходить, и как
они будут устраивать дегустации новых видов содовой, и как они в воскресенье
пойдут в зал игровых автоматов поорать и покривляться у какой-нибудь
дурацкой японской игрушки, причем все это ему нужно
сейчас. Можете себе представить, как на него подействовали новости от Джули/Джона. Я
вдруг осознаю, что начинаю очень, очень нервничать.
Наш столик готов, и, пока мы усаживаемся, я понимаю, что мне придется
изобразить хоть какой-нибудь интерес к Джулиной беременности. Уровень моих
познаний в области деторождения колеблется где-то в районе нуля, и я совсем
не в настроении пополнять их прямо сейчас. Но Джули — моя подруга, для нее
это серьезно, так что, подозреваю, мне придется побыть милой-хорошей. Я
быстренько генерирую стратегию: если детская тема приблизится к невыносимому
уровню, я переключусь на незаметное подслушивание мужских разговоров.
Отлично, думаю я,
у меня хотя бы есть
план.
Я вытаскиваю салфетку из-под фужера и стелю ее на колени.
— Ну, — спрашиваю я, — и как ты себя чувствуешь? Это
действительно так ужасно?
Джули чуть не взлетает со стула в предвкушении того, как она мне все сейчас
расскажет:
— Что ты! Я себя потрясающе чувствую! Вначале уставала ужасно, но по
утрам совсем не тошнит.
— Нисколько не удивительно.
— Но когда я была у врача на той неделе, я там встретила одну женщину в
приемной, так ее тошнило все девять месяцев. Она все время носила с собой
чашечку, чтобы сплевывать в нее, потому что ее тошнило даже от вкуса
собственной слюны.
Это, наверное, самое омерзительное, что я когда-либо слышала, и я тут же
делаю соответствующее выражение лица.
— А на странную еду тебя тянет?
— Да не очень. Хлеба я стала есть больше, чем обычно, вот, по-моему, и
все.
Поехали. Джулия начинает припоминать каждый белок, жирок и углеводик,
который она употребила за последние четыре месяца, но на это мне хватит и
одного уха, а другим я могу послушать Эндрю, который ведет мужскую версию
моей игры с Джулией.
— Ну, и во сколько, ты думаешь, тебе обойдется ребенок? — В этом
весь Эндрю. Сразу к деньгам. Я вижу, что Джон слегка озадачен: наверное, эта
сторона детского вопроса еще не обдумывалась.
— Не знаю, — говорит Джон. — Ну, что там — одежда, вещи
всякие, частная школа...
Эндрю в полном недоумении, и я точно знаю почему. Ему просто в голову не
придет, что можно что-либо делать без детального расчета расходов, равно как
без анализа затрат/результатов. Когда у нас будут дети, я не удивлюсь, если
он составит на них бизнес-план.
— Подожди, я не понял, — говорит Эндрю. — Ты еще не составил
сводной таблицы или хоть каких-нибудь расчетов?
Предсказуемый поворот. Иногда меня пугает, насколько легко я могу читать его
мысли. Про сводную таблицу я, правда, еще не подумала. У Эндрю странная
мания составлять сводные таблицы всего на свете. Он составил подробную
таблицу, когда мы женились, когда мы перестраивали дом и даже когда у него
возникли проблемы с гольфом — по непонятной причине у него не получался
правильный замах, и помочь могла только сводная таблица. Это не его вина,
честное слово. Он, видимо, уже родился маньяком тотального контроля. Он
искренне верит, что все жизненные проблемы можно решить, препарировав их в
ровные колонки Экселя.
Джон смотрит на Эндрю и говорит, что нет, он не составил сводной таблицы на
своего нерожденного ребенка, и я вижу, что Эндрю разочарован. Не сомневаюсь,
что он хотел попросить копию.
Я теряю интерес к мужикам и переключаюсь обратно на Джули.
—...а на завтрак я себе омлетик сделала. Знаешь, забавно: моя сестра
смотреть на яйца не могла, когда беременная ходила, а у меня ничего такого с
едой нет. Наверное, у меня все-таки девочка. Все говорят, что с девочками
чувствуешь себя не так ужасно, как с мальчиками.
Я чувствую, что от меня ожидается восторг по поводу такой удачи, и я его
тщательно изображаю. А еще я чувствую, что мой восторг должен выразиться в
соответствующих расспросах. Вот проблема. Мой запас беременных вопросов
весьма ограничен, и он быстро иссякает. В этот момент перед моими глазами
проносится дивный образ розовой юбки от
Барнис
. Первое, что я сделаю
завтра утром, — пойду и куплю ее. И тут я понимаю, что это подарок
свыше.
Отлично, думаю я.
Можно спросить ее про одежду. Гениально.
— А ты уже купила одежду для беременных?
Учитывая напряженное состояние пуговиц на блузке, ответ на этот вопрос я уже
знаю, но так как Джули не работает и, соответственно, большую часть времени
проводит в размышлениях, как лучше потратить Джоновы деньги, я также знаю,
что эта тема прекрасно оживит разговор.
— Нет, — говорит она и выглядит при этом несколько
удрученной. — Я примеряла кое-какие вещи пару недель назад, но они были
еще слишком велики. А сейчас, наверное, уже пора. — Она смотрит на свой
живот. — Не могу дождаться, когда пузо будет заметно и всем станет
видно, что я беременна.
Я делаю удивленные глаза.
— Серьезно? — Я даже не скрываю своего скептицизма. Честное слово,
не понимаю, как кто-нибудь может хотеть, чтобы пузо было заметно. Как только
это происходит, любая женщина становится похожей на шарик на ножках.
— Ты смеешься? К беременным все так хорошо относятся, столько
внимания... Мои сестры говорят, что это было лучшее время в их жизни.
Это ужасно. Я так больше не могу. Пора проверить, как там Эндрю с Джоном.
—...обдумать сроки страховки. Хотя я тут слышал про варианты плана
пожизненного страхования, когда можно вносить до двадцати пяти тысяч с
налоговыми льготами...
Тьфу. Быть мужчиной, наверное, ужасно скучно. К тому же я не совсем поняла,
как подействовала на Эндрю сегодняшняя новость. Интересно, он спрашивает
Джона из любопытства или потому, что уже приступил к построению собственных
планов? Надеюсь, первое.
Обратно к Джули. Поправка. Обратно к моей подруге Джули, которая беременна.
Я смотрю на нее и на этот раз говорю действительно то, что думаю.
— Не могу поверить, что ты беременна. Просто не могу поверить.
— Я знаю, — говорит она. — С ума можно сойти, да? Я буду чьей-
то
мамой. Это точно. Можно сойти с ума.
Потому что это
значит, что я буду лучшей подругой
чьей-то мамы. Я буду тетей Парой. Фу. Звучит отвратительно.2
По дороге домой Эндрю подозрительно молчалив, и я тоже молчу как мышь,
чтобы, не дай бог, не ляпнуть чего-нибудь и не спровоцировать детскую
тематику. Но, похоже, можно было не беспокоиться, потому что до самого дома
эта тема не поднимается, кроме замечания о том, что он очень рад за них. Я
не смею верить в свою удачу, но к тому времени, когда мы собираемся идти
спать, начинаю думать, что благополучно сорвалась с крючка. Между прочим, я
смертельно устала — уже почти десять, а это на много световых лет позже, чем
я люблю ложиться. Эндрю спать явно не настроен, он садится просматривать
программы, которые TiVo назаписывал нам в течение всего года, чтобы мы
смотрели их все лето. Не смотреть же, не дай боже, что-то новое. С этим,
наверное, надо что-то делать, хотя не совсем понятно что. Эндрю завершает
просмотр архива и поворачивается ко мне.
— Ты хочешь
Закон и порядок
? — спрашивает он.
— Все, что я хочу, — это спать. Я совершенно вымотана.
— Ладно, спи. Не возражаешь, если я почитаю?
— Ты...
почитаешь?
— Да, — произносит он тоном
я-очень-обижен
. —
Почитаю. — Он достает здоровенную книгу в твердом переплете с портретом
седовласого мужчины на обложке. — Джек Вэлч. Я нашел ее на распродаже в
Костко
. Подумал, что будет интересно.
Я решаю про себя, что пора нам с друзьями делать ставки — сколько
продержится Джек Вэлч, прежде чем окажется под кроватью. Рядом с книгой по
бытовой технике, про которую, он три года назад тоже подумал, что она будет
интересной, и с тех пор ни разу не открывал.
— Ну, почитай, — говорю я. — А я пошла спать. — Я целую
его в щеку и отворачиваюсь. — Спокойной ночи. Не засиживайся.
Даю ему десять минут, максимум.
Две минуты спустя я слышу, как он закрывает книгу и кладет ее на тумбочку.
Как я вам и говорила...
Он выключает свет, и я чувствую, как он трогает меня за плечо. Наверное,
собирается спросить, не возражаю ли я, если он включит обратно телевизор. Я
делаю вид, что сплю, но Эндрю в курсе, что засыпаю я не быстро, и, чтобы я
отключилась совсем, надо подождать хотя бы час. Так что он трогает меня за
плечо еще раз. Специальным умильным голоском, который припасен у него на тот
случай, когда он хочет чего-нибудь такого, на что, как он прекрасно знает, я
скажу ему решительное
нет
, он начинает шептать мне в ухо:
— Зайка?..
Нет, только не это. Умильный голосок и
зайка
... Я стараюсь, чтобы в голосе не звучало раздражение.
— Ну? — говорю я, не меняя своей сонной позиции.
Далее следует долгая пауза, после чего мне приходится перевернуться на
другой бок, лицом к нему. Он улыбается. Игриво. Я вздыхаю:
— Милый, если это попытка раскрутить меня на секс, то извини — не
сегодня. Начиная с завтрашнего дня — каждый день. Обещаю.
Эндрю пропускает мои слова мимо ушей и продолжает умильно улыбаться, пока я
окончательно не перестаю сдерживать свое раздражение.
— Ну, что? — ору я.
— Давай заведем ребеночка, — говорит он все тем же умильным
голоском.
Так я и знала. Черт бы побрал Джули за такой подарочек. Я сажусь и закатываю
глаза, изображая
ну-вот-опять-начинается
.
— Эндрю, хватит, ты знаешь, как я к этим разговорам отношусь.
Умильный голосок меняется на поскуливание.
— Знаю, но я не понимаю,
почему ты к этому так
относишься. Тебе уже тридцать. Разве ты не хочешь начать?
— Эндрю, это не соревнование. То, что Джон с Джули заводят ребенка, еще
не значит, что нам тоже надо. Чтобы это делать, надо, чтобы мы были готовы.
А я не готова.
— Я просто не понимаю
почему. У нас есть дом, мы
попутешествовали, мы зарабатываем достаточно денег. Я серьезно, чего ты
ждешь?
Теперь скулить начинаю я:
— Я тысячу раз тебе говорила. Я жду, когда я буду готова, и прямо
сейчас я не готова.
Он выпучивает глаза.
— Ну скажи, откуда ты знаешь, что ты не готова? Ждешь, когда у тебя над
головой загорится лампочка с надписью
Готова
?
Я молча смотрю на него. Вслух я не могу сказать то, что я думаю. Я знаю, что
не готова, потому что каждый раз, когда всплывает тема материнства и
детства, я думаю о том, что мне все еще надо расстаться с лишними двумя с
половиной килограммами и что я не могу отказаться от мартини с водкой на
девять месяцев. Не говоря уже о реповой юбке. Нет смысла ее покупать, чтобы
носить всего несколько недель, а я очень хочу ее купить. Очень-очень. Ну,
какая из меня после этого мать? Матери так не думают. Матери должны быть
бескорыстными.
Но, как я уже говорила, я не могу ему этого сказать. Придется увиливать.
— Эндрю, ты помнишь, что было, когда появилась Зоя? — Я смотрю на
нее — она лежит на спине в своей собачей кроватке леопардовой расцветки, все
четыре лапы болтаются в воздухе. Услышав свое имя, она открывает глаза и
навостряет уши, так что я снижаю голос до шепота. Зоя прекрасно понимает по-
английски, и я не хочу, чтобы она услышала то, что я собираюсь
сказать. — Ты забыл, как у меня была натуральная послеродовая депрессия
при появлении
щенка! Как я ревела каждый день и как
наезжала на тебя каждый вечер, чтобы ты унес ее обратно? А теперь представь
меня с ребенком.
Кстати, я ничего не преувеличиваю. Я действительно ненавидела Зою, когда она
появилась. Причем это не совсем моя вина. Не стоило Эндрю устраивать мне
такой сюрприз на день рождения. Ему было ясно объяснено: ярко-розовая
кофточка из стопроцентного кашемира. Когда вместо нее мне вручили щенка, я
была смертельно обижена. Животные — не подарки на день рождения. Это не
подарки вообще. Если уж очень хочется устроить кому-нибудь сюрприз в виде
собачки, не устраивайте его ко дню рождения — только потеряете прекрасный
шанс сделать подарок. Ко всему прочему, она оказалась упрямой вредной
заразой. Сожрала четыре пары моих туфель, сжевала синюю шариковую ручку,
измазав весь диван, писала, где только можно, а как только видела, что я
беру в руки поводок, полчаса носилась от меня по всей квартире. Плюс
испорченный отпуск: все лето пришлось провести в городе, потому что ее не с
кем было оставить, а для питомника она была еще слишком маленькой. Конечно,
со временем страсти улеглись, и теперь я обожаю ее до смерти, но это только
потому, что я вообще люблю собак. Представляю, чем это могло кончиться, если
бы я перенесла свою ненависть на весь собачий род.
Эндрю смотрит на меня так, будто он только этого и ждал. Чтение мыслей все-
таки происходит в обоих направлениях. Это ужасно.
— Лара, — говорит он, — Зоя — собака. Я знаю, как ты ее
любишь, но ты ее не рожала. — Я пытаюсь встрять, но он меня
останавливает. — Подожди, зайка, послушай, что я тебе скажу. Я верю,
что ты не готова. Правда, верю. Но когда ты забеременеешь, все изменится. Не
зря же беременность длится девять месяцев — тебе дают время освоиться. А
готовность иметь детей — вряд ли она вообще у кого-нибудь бывает. Это из тех
ситуаций, когда надо зажать нос, зажмуриться и прыгнуть. А там уж, хочешь не
хочешь, будешь готова, просто придется.
Вот это да, думаю я.
Интересно, откуда он этого
понабрался. Сам он в жизни до такого не додумается. Эндрю нежно
улыбается и убирает прядку волос с моего лица.
Извини,
дорогой,
думаю я, так
легко победить я тебе не дам. Сейчас что-нибудь придумаю. — Хорошо, — заявляю я, скрестив руки на груди. — Если ты
такой умный, почему бы тебе этим не заняться?
Знаю, знаю, знаю: не лучший вариант, но это все, что я смогла из себя
выжать. Я корчу мерзкую гримасу, Эндрю вздыхает:
— Послушай. Все, о чем я прошу, — это чтобы ты подумала об этом. Только подумала — хорошо?
— Хорошо, — сообщаю я. — Теперь все? Я могу идти спать?
Еще один вздох.
— Можешь идти спать.
Я отворачиваюсь, и он целует меня в макушку:
— Зайка, я ведь люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, — говорю я, в стотысячный раз со дня нашего
знакомства недоумевая, как он умудряется терпеть мой выпендреж.
Я иду по улице, в Пенсильвании, где я выросла, на мне костюм гориллы, и я
толкаю перед собой старомодную детскую коляску. Надо мной зловещее темное
небо, сильный ветер раздувает волосы, что довольно странно, потому что
обезьяний костюм закрывает и голову. Неожиданно с неба пикирует гигантская
черная птица и приземляется прямо в коляску. Она похожа на гибрид вороны и
птеродактиля. Я пытаюсь ее отогнать, но она не уходит. Я в панике заглядываю
в коляску, чтобы удостовериться, что с ребенком все в порядке, но с ребенком
совсем не все в порядке. Он огромный, размером со взрослого мужика, и
совершенно голый, за исключением ярко-розового тряпичного подгузника,
заколотого розовой брошкой со стразом в форме змеи. На голове у него парик с
косой, как у Рапунцель, и розовыми бантиками, а когда я вижу его лицо, меня
охватывает дикий ужас. Оно все в морщинах, старых шрамах и ожогах, на
длинном крючковатом носу ободрана кожа. До меня вдруг доходит, что это
Фрэдди Крюгер из
Кошмара на улице Вязов
, я начинаю орать и... просыпаюсь.
Я сажусь и стараюсь прийти в себя. К чертовой матери, что за безобразие! С
подтекстом все понятно, тут не надо быть физиком-ядерщиком, но при чем тут
костюм гориллы и Фрэдди Крюгер?
Я смотрю на часы. Три двадцать шесть. Я чувствую, как во мне начинает
вскипать ярость. Я на каникулах или как? Я должна спать, как бревно, а у
бревна не бывает стрессов. Я должна быть спокойной и расслабленной.
Что-то не нравится мне такое начало каникул.
Я встаю и иду на кухню, чтобы попить водички, а потом присаживаюсь за стол.
Может, Эндрю и прав, думаю я. Может, я никогда не почувствую себя готовой.
Буду постоянно находить оправдания и объяснения, почему еще не время, а
потом вдруг окажется, что мне сорок четыре, у меня полный шкаф футболок с
собачками и пересохшие яичники. Ладно. Он хочет, чтобы я подумала? Хорошо, я
подумаю.
Мой занудный и трусливый психотип-А неудержимо рвется сделать список. Я
хватаю блокнотик, оставленный на пороге моего дома каким-то бродячим
риэлтером (
Переезжаете? Позвоните Шерри Левин! Позвонили — считайте, что
переехали!
), и сооружаю две колонки.
ДЕТИ: ПРОТИВ ДЕТИ: ЗА
Начинаем.
Против
идут первыми, потому что я негативно настроенная
личность, и именно в таком порядке я обычно и думаю. Записываю первое, что
проносится в голове:
Потолстею. Я безобразно тщеславна. Но это тема для другого списка. Сейчас мне нужно
за
. Ага. Знаю.
Я еще молодая. Сбросить вес будет нетрудно. Это, кстати, медицинский факт. Я читала в нескольких модных журналах, что
обмен веществ у женщин начинает замедляться только после тридцати. Это
значит, что если я забеременею прямо сейчас, то когда ребенок родится, мне
будет все еще тридцать. Да. Интересно. Я снова беру карандаш.
Не поспать, никакой
спонтанности. За
получается легко.
Бессонница уже есть. Спонтанности никогда не было. Похоже, я вхожу в ритм. Следующий пункт рождается почти сразу.
Одежда для беременных. Размышляя о том, что могло бы стать
за
в пару к беременной одежде, я
просматриваю свой список и понимаю, что все мои
за
вовсе никакие не
за
.
Фактически это контраргументы для моих
против
.
Лара,
дорогая, говорю я себе.
Думай о
чем-нибудь позитивном. Я старательно думаю.
Все еще думаю.
Есть.
Одежда для ребенка,
особенно для девочки. Перед глазами проплывает маленькое клетчатое платьице и маленькие туфельки
из той же шотландки, которые я видела в Барберри на прошлой неделе, и я
улыбаюсь. Они были очень красивые. Хотя, наверное, под слоем соплей и
какашек такими красивыми они уже не будут.
Начинает болеть голова. Ощущение, что изнутри по виску стучит огромный
молоток. Я кладу карандаш, растираю больную точку, и тут до меня доходит:
нет никакого молотка, и в голову мне стучит давно созревшее
против
,
которое я так тщательно пытаюсь игнорировать. Может, если я его запишу, оно
удовлетворится и перестанет долбить мой мозг? Я беру карандаш, делаю
глубокий вдох и пишу:
Я не создана для материнства.
Ну вот. Сказала. Ну, не то что бы сказала, но близко. Как там у
Анонимных
алкоголиков
? Признание проблемы — это ваш первый шаг? Отлично. Я признала
свою проблему. Понятия не имею, какой у них второй шаг, но видеть эти слова
на бумаге оказалось далеко не так страшно, как я предполагала. Странно, но
они действуют на меня успокаивающе.
Я пялюсь в свой список еще несколько минут. Какой-то он у меня кособокий без
последнего
за
. Я снова беру карандаш.
?????????????????? Больше напрягаться я не собираюсь. Для одной ночи достаточно.
Эндрю трясет меня за плечо. Я приоткрываю глаза и вижу, что он завис над
моей стороной кровати с телефоном в руке.
— Лара, — громко шепчет он, — Лара.
Я смотрю на часы. Восемь тридцать. Кому может прийти в голову звонить в
восемь тридцать утра в субботу? И почему Эндрю меня будит, чтобы я с этим
персонажем разговаривала? Я переворачиваюсь на другой бок и пинаю его ногой,
чтобы он слез с моей стороны кровати.
— Я сплю. Скажи, что я перезвоню.
Я закрываю глаза и пытаюсь вернуться в спортзал с молодым красавцем-
тренером, который мне снился, пока меня не разбудили. Но Эндрю явно обладает
экстрасенсорным восприятием и знает, что мне снится другой мужик, —
только это может объяснить, почему он так настойчиво продолжает будить меня.
— Лара, — повторяет он и трясет меня за плечо.
Все, номер не прошел. Прекрасное видение улетучилось. Я снова открываю глаза
и надеюсь, что в них отражается, до последней капли, все раздражение,
которое я сейчас испытываю. Но если мои глаза что-нибудь и отражают, Эндрю,
похоже, этого не замечает. Он прикрывает трубку рукой и шепчет:
— Это Линда.
Я ору на него во всю глотку:
— Какая, к чертовой матери, Линда и какого хрена ей надо в восемь
тридцать в субботу?
Эндрю закрывает глаза. Потом снова открывает и вручает мне трубку:
— Линда. Твой босс.
Черт. Она точно все слышала. А потом я вспоминаю, что сейчас у нас не только
раннее утро субботы, но еще и летние каникулы, и надеюсь, что она все
слышала. Я беру у Эндрю трубку и перехожу на милый приятный голос:
— Привет, Линда. Что случилось?
— Лара, здравствуй. Мне очень неловко будить тебя так рано на
каникулах, но ситуация чрезвычайная.
Только не это. Наверное, кто-то умер. Единственное, что приходит в голову.
Надеюсь, это не пьяная авария с участием наших деток. Я понижаю голос:
— Все... в порядке?
— Нет, что ты, то есть да, конечно, все в порядке. Ситуация
чрезвычайная, но не настолько.
Я начинаю подозревать, что она совсем не чрезвычайная. Еще я начинаю
подозревать, что Линда сейчас будет меня просить, чтобы я что-то для нее
сделала. Я ничего не говорю, надеясь, что мое молчание длится достаточно
долго, чтобы выразить в полной мере мое раздражение. Думаю, для половины
девятого утра в субботу в первый день каникул раздражающих факторов было уже
более чем достаточно. Линда делает глубокий вдох и прерывает молчание:
— Виктория Гарднер — твоя студентка, да?
Моя, моя. Выпускной класс, паршивые оценки. Малиновые волосы, четыре видимых
пирсинга и никаких друзей. Все зовут ее Тик, и мне совсем не хочется знать
почему.
— Ну, моя, — говорю я. — То есть, на самом деле, я видела ее
один раз. В течение года она не пришла ни на одну из встреч, которые я
назначала. Когда я звонила ей домой, единственный человек, с которым мне
удалось поговорить, — это личный секретарь ее матери.
Я это прекрасно запомнила, потому что мы с коллегами добрый час перемывали
кости бодрой дамочке, которая не работает, но держит личного секретаря.
Линда снова вздыхает:
— М-да, хорошо, а ты знаешь, кто она?
Я достаточно долго прожила в этом городе, чтобы понять, что закодировано в
этой фразе:
А ты знаешь,
почему она такая важная персона? Я не
уверена, что знаю, почему Тик такая важная персона, но нисколько этому факту
не удивлена, учитывая отношение к ней в школе. И, разумеется, личного
секретаря.
— Нет, — говорю я. — А кто она?
Даже интересно. В царстве частных школ Лос-Анджелеса угадать, кто есть кто,
практически невозможно. Это вам не Нью-Йорк, где все родители богатых деток
— шишки из крупных корпораций или магнаты недвижимости. В Лос-Анджелесе она
может быть кем угодно, от незаконного дитяти порнозвезды до наследницы
дисконтной империи. Никакой дискриминации, были бы деньги.
— Ее отец — Стефан Гарднер, режиссер.
...Закладка в соц.сетях
