Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
...вом.
Знаете людей, которые подпевают песенкам по радио и постоянно перевирают
текст? Так вот это Эндрю. Меня это доводит до белого каления. А чтобы
сделать эстетическую травму еще более оскорбительной, добавьте к этому стиль
пения, который Эндрю называет дудением. Это примерно то же самое, что
мычание или мурлыканье, только при этом поется ду-ду-ду-ду-ду. Через какое-
то время любая песня начинает напоминать саундтрек к плохому порно
семидесятых годов.
Одним словом, я умираю от голода, настроение на нуле, и тут, на полдороге до
ресторана, по радио пускают
Джека и Диану
— чудесную песню, родную и
близкую всему нашему поколению или, по крайней мере, тем из нас, кто жил в
провинции. И вы тоже, наверное, считаете, что те, кто вырос в восьмидесятые,
прекрасно знают ее слова, правильно? Неправильно. Все вступление Эндрю дудел
свое ду-ду-ду, а когда пошел текст, повернулся ко мне, изображая, что поет в
микрофон:
— Ити-бити-и-и, про Джека и Диану-у-у.
Ити-бити, блин. Ити-бити про Джека и Диану. Или ему вообще не важно, что это
значит? В общем, я не выдерживаю.
Разумеется, после того как я на него наорала, он заставил меня извиняться
шестнадцать раз. Что я и сделала, хотя и весьма мерзким тоном и без тени
раскаяния. Но теперь, когда у меня в желудке тихо переваривается еда и я
больше не злобный кровожадный монстр, мне становится неловко за свои вопли.
Так что я смягчаю голос и пытаюсь разрядить обстановку:
— Извини меня, хорошо? Перестань злиться.
Он выпячивает нижнюю губу, чтобы показать, как я затронула его чувства.
— За что ты извиняешься? — спрашивает он. Это ритуал мы проводили
уже миллион раз. В этом месте мне полагается говорить, что я извиняюсь за
свою вредность.
— Извини, что была такой вредной. Он с важным видом кивает:
— Ты была отвратительной.
— Я знаю. Я же сказала, что извиняюсь.
— Скажи еще раз, — требует он. Я вздыхаю:
— Я извиняюсь, хорошо? Он опять кивает:
— Извинения приняты.
В это время мимо нашего стола пробегает маленький мальчик, расставив руки
как крылья, натыкается на мой стул, и я проливаю минералку себе на колени.
Родители сидят на другом конце ресторана и явно не обращают на него никакого
внимания. Не успеваю я ввернуть какую-нибудь гадость про то, как здорово
иметь маленьких деток, Эндрю многозначительно прочищает горло:
— Я тут провел некоторые исследования.
— Исследования... на тему чего? — спрашиваю я, откусывая кусочек
омлета.
Он выпрямляет спину и расправляет плечи:
— На тему беременности.
Я громко глотаю и подымаю брови:
— Серьезно? Ну, и что ты наисследовал?
— Я просмотрел статистку по беременности после тридцати. Все не так
просто, как ты думаешь. На сайте Опры есть целый раздел про женщин, которые
не решались завести ребенка до тридцати или сорока, а потом не могли
забеременеть, потому что было слишком поздно.
Значит, вот откуда взялись ночные речи. Даже не знаю, что меня больше
беспокоит — то, что он проводит исследования на тему беременности, или то,
что в этих исследованиях он руководствуется сайтом Опры.
— Ладно, — говорю я. — Только мне тридцать, а не за тридцать.
Он кивает:
— Знаю, но у нас может уйти не один год, чтобы забеременеть. А если
придется делать искусственное оплодотворение, то еще больше, и к тому
времени тебе будет не меньше тридцати пяти, а это означает высокий риск
врожденных дефектов и синдрома Дауна.
Мальчишка снова пробегает мимо нашего стола. Я дожидаюсь, пока он
поравняется со мной, и корчу ему такую страшную рожу, что он тут же несется
к своей мамаше. Теперь я эту возможность не упущу.
— Видел? — говорю я. — Я вредная злобная баба, которая пугает
маленьких деток. Ты не понимаешь? Они раздражают меня. Они мне не нравятся.
Как я могу быть матерью?
— Наш ребенок никогда таким не будет, — отвечает мне Эндрю. —
Мы не дадим ему таким стать.
Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на мальчишку, и вижу, что он забрался в
отдельный кабинет и выдавливает кетчуп на стопку чистых тарелок.
— Помнишь, как было с Зоей? — говорит Эндрю. — Мы ее приучили
к порядку, не позволили хозяйничать в доме и помыкать нами, так что теперь
она милая, воспитанная собака. То же самое будет и с детьми.
Может, он и прав. Может, меня не дети раздражают, а их родители. Ребенок-то
не виноват, что никто ему не говорит нет. Если бы мне никто не говорил нет,
я бы тоже, наверное, делала всякие глупости, чтобы посмотреть, что из этого
выйдет.
— Не знаю, — говорю я. — Просто не нравится мне все это, с
какой стороны ни посмотри. Во-первых, сама беременность — мне дурно от одной
мысли. Я не хочу девять месяцев ходить жирной коровой, а если еще тошнить по
утрам будет? Джули мне порассказала всяких гадостей — например, про одну
тетку, которая везде ходит с чашечкой, чтобы слюну сплевывать. О самих родах
я даже думать не хочу. А кормление грудью? Нет ничего отвратительнее
кормления грудью. Никто не должен сосать мою грудь, кроме тебя, а когда ты
это делаешь, оттуда не должна вылезать еда. Это омерзительно.
Лицо Эндрю меняется, видно, что он начинает злиться. Ой-ой. Не слишком ли
далеко я зашла... Он понижает голос, и я понимаю, что слишком.
— Лара, — говорит он. — Мне надоело слушать одни и те же
дурацкие отговорки. Уже больше года ты говоришь, чтобы я тебе дал
время, — я дал тебе время. Теперь моя очередь. Я хочу ребенка, и я не
хочу больше ждать. Мне уже тридцать один, а это значит, что мне будет почти
пятьдесят, когда наш ребенок закончит школу. — Он замолкает, а когда
снова начинает говорить, его голос дрожит. — Когда мой отец умер, ему
был пятьдесят один год. Больше ждать я не хочу.
Я в шоке. Слезы неумолимо подступают к глазам. Значит, вот в чем дело. Отец.
Могла бы и раньше догадаться. Теперь все начинает проясняться. Я изо всех
сил стараюсь не разреветься — и потому что я его расстроила, и потому что
этот сет я явно проигрываю.
— И что ты предлагаешь?
Он смотрит мне в лицо, и я вижу, что у него тоже слезы в глазах.
— Я хочу сказать, что, если ты серьезно относишься к нашему браку,
тебе, наверное, придется пересмотреть свою систему ценностей.
Я чувствую, что мне вдруг не хватает воздуха, как будто сильно врезали
поддых.
Дождалась. Вот она, моя красная лампочка с надписью
готова
.
Десять часов спустя я сижу голая на полу в ванной и шепчу в телефон.
— Привет, это я, — говорю я.
— Почему ты шепотом говоришь? — спрашивает Джули.
— Потому что не хочу, чтобы Эндрю слышал.
— Почему?
Я делаю глубокий вдох и в двадцатый раз пытаюсь решить, стоит ли ей
говорить. Стоит. Больше просто некому. А что, если она всем расскажет? У нее
ведь язык без костей. Не расскажет. Если я попрошу не рассказывать — не
расскажет. Все, говорю.
— Лара, что случилось? У тебя все в порядке?
— Все в порядке. Хочу тебя спросить кое о чем, только ты должна
поклясться, что никому не расскажешь. Даже Джону, — говорю это и уже
знаю, что Джону-то она наверняка расскажет. Блин, что я делаю?
— Клянусь, клянусь. Ну, что? Делаю еще один глубокий вдох.
— Ну, предположим, мы с Эндрю трахались без презерватива или чего-
нибудь такого. Как я узнаю, что забеременела?
— Аа-а-а-а-а! — визжит она. — Боже мой! Значит, вы, ребята,
тоже стараетесь? Это же чудесно! Ты представляешь, как здорово будет вместе
ходить беременными?
Блин. Зачем я это сделала? И главное, тут же в голову
приходит прекрасная идея рассказать про случайно порвавшийся презерватив,
что было бы идеальным прикрытием моего интереса к теме. Поздно.
Блин,
блин,
блин. — Ну, не то чтобы стараемся. Я не строю температурных графиков, ничего
такого. Мы просто решили не предохраняться и посмотреть, что из этого
получится.
Я не сообщаю ей, что я и так вижу, что из этого получается. Никакого секса
не получается, вот что. Я не могу получать удовольствие, когда нервы на
взводе. Все время я только и думала о том, что вот, сейчас мы заделаем
ребеночка, и жизнь больше никогда не будет такой же. И о том, что у меня уже
нет возможности передумать, если я забеременею. Не пойдешь же делать аборт,
если тебе тридцать, ты замужем и муж тебя прессует по поводу детей. Потом
началась полная паранойя: я начала думать о том, что, как только моя дочь
начнет водить машину, я уже никогда не смогу спокойно заснуть, что придется
бороться с татуировками, отгонять от нее парней и пристраивать в хорошую
частную школу. В течение десяти минут я успела помучиться всеми проблемами,
с которыми может встретиться ребенок на протяжении жизни. А когда Эндрю
кончил, клянусь вам, я слышала, как его живчики спорят, кто из них меня
оплодотворит. Одним словом, если так пойдет и дальше, я даже не знаю, смогу
ли я когда-нибудь еще испытать оргазм.
— В общем, — говорю я, — я просто хотела узнать, почувствовала ты что-нибудь или нет.
— Хорошо, — говорит Джули серьезным тоном. — Во-первых,
нельзя начинать без подготовки. Ты принимаешь пренатальные препараты или
хотя бы фолиевую кислоту?
Это для меня полнейшая новость, сердце начинает биться чаще. Прекрасно, я
уже запуталась в этом материнстве.
— Нет, а что, надо? Я думала, пренатальные препараты — это когда уже
забеременеешь.
Джули делает глубокий вдох:
— Послушай, это не настолько серьезно. Куча женщин беременеет просто
так, без всякой подготовки, и получаются нормальные здоровые дети.
Я чувствую, что этой фразе полагается но, и Джули не уверена, говорить ли
его. Если все так плохо, я должна это знать.
— Но... — подсказываю я.
Она колеблется, потом начинает говорить очень быстро:
— Но если ты принимаешь фолиевую кислоту, снижается риск мозговых
дефектов в тот период развития, когда ребенок начинает формироваться.
Боже мой. Боже мой! Я
совершенно не создана для этого.
Чувствуя мое отчаяние, Джули идет на попятный:
— Лара, подожди, ты, может, еще не беременна. С первой попытки никогда
не получается. Просто пойди завтра первым делом в аптеку, купи пренатальных
витаминов и начинай принимать дважды в день. И все будет хорошо.
Она права. Она должна быть права. Не может быть, чтобы один день имел
значение.
— О-о-о-о, забыла! — вопит Джули. — Ты яйца ешь? В яйцах
дикое количество фолиевой кислоты.
— Ем, ем! — ору я, а потом понижаю голос: — Сегодня утром на
завтрак ела.
— Прекрасно. Вот видишь, нечего было волноваться.
Я выдыхаю. Слава богу, я не дала Эндрю уговорить себя на овсянку.
— Хорошо. Теперь скажи, ты сразу что-нибудь почувствовала? —
спрашиваю я.
— Почувствовала. Уже на следующий день. Груди болеть стали, настроение
такое было... не знаю, как сказать, просто почувствовала. А мои сестры
совсем ничего не чувствовали. Узнали, когда тест на беременность сделали. У
всех по-разному.
Очень полезная информация.
— Хорошо, спасибо тебе. Только, пожалуйста, не говори Джону, ладно? Я
заставила Эндрю поклясться, что он никому не скажет, так что он убьет меня,
если узнает, что я тебе рассказала.
— Не скажу, обещаю. Подожди минутку, рассказать тебе еще кое-что, за
чем надо следить?
О боже! Каким еще опасностям я подвергаю жизнь своего потенциального
нерожденного ребенка?
— Что еще?
— На случай если ты все-таки беременна — есть куча вещей, которые тебе
нельзя. — Так и вижу, как она отмечает галочками все, что
ферботен. — Никакого кофе и вообще ничего с кофеином. Разумеется,
нельзя алкоголь, непастеризованные сыры типа бри или мягкой моццареллы,
ничего с аспартамом, никакого суши, ничего, где есть сырые яйца, типа салата
цезарь
... так, что еще? Тунец или рыбу-меч много есть нельзя — там тонны
ртути, — и не принимай никаких лекарств, даже самых простых...
Наверное, все. Когда пойдешь к врачу, он должен дать тебе список.
Я начинаю жалеть, что позвонила ей.
— Супер, — говорю я. — Спасибо, что испортила мне жизнь.
На мгновение мне кажется, что она издает какие-то подозрительные звуки типа
тсс, тсс, и я стараюсь вспомнить, что же мне в ней нравится.
— Лар, это действительно здорово. Обещаю тебе, если ты забеременеешь,
тебе это обязательно понравится. Стоит попробовать.
За себя говори,
милочка. — Постараюсь поверить, — говорю я. — Но мне надо идти. А то,
боюсь, Эндрю подумает, что я тут провожу время с вешалкой для пальто.
Поговорим позже.
Я открываю дверь ванной и вхожу обратно в спальню. Полуспящий Эндрю разлегся
в кровати с приклеенной к лицу улыбочкой типа
как-хорошо-меня-трахнули
.
— Ты в порядке? — говорит он.
— Все прекрасно.
Я заползаю в кровать к нему под бочок и кладу ему голову на грудь.
— Как ты думаешь, мы сегодня сделали ребеночка? — спрашивает он.
О боже, надеюсь, нет. Похоже, мне потребуется время, чтобы привыкнуть к
этому.
— Понятия не имею, — говорю я. — С тех пор как таблетки
перестала есть, цикл скачет как хочет.
Да-а-а-а, тут ему повезло, таблеток я больше не ем. Когда мой врач выяснил,
что мне скоро тридцать и таблетки я ем почти пятнадцать лет, он предложил
сделать небольшой перерыв, чтобы проверить, работают ли еще мои яичники, на
случай если мы в дальнейшем захотим иметь детей. Зря я его послушалась. Было
бы в активе еще три месяца как минимум.
— М-м-м-хм-м, — урчит Эндрю. Он находится в том расслабленном
полукоматозном месте, куда мужики отваливают после секса, и я понимаю, что
сейчас его можно уговорить почти на что угодно. Я уже начинаю раздумывать,
не стоит ли попросить его сделать апгрейд моего обручального колечка тремя
каратами огранки
принцесс
, но он снова начинает говорить. — Можно
тебе задать вопрос? — спрашивает он.
— Ну, задавай.
— Ты станешь полной стервой, когда будешь беременной?
Я фыркаю и смеюсь. Любая другая женщина наверняка обиделась бы на такой
вопрос, но я его прекрасно понимаю. Если и в нормальном-то состоянии я могу
стать злобным монстром, вовремя не поев, то в какую суку я превращусь, когда
стану толстой и неповоротливой и буду есть за двоих? Я обнимаю его и целую в
щечку:
— Непременно, засранец.
— Я так и думал, — говорит он, закрывая глаза. — Ладно.
Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — отвечаю я,
и поможет нам
Бог.5
На следующее утро, ровно в десять, я останавливаю машину у ворот Беверли-
Парка. Подходит охранник с блокнотом, я ему сообщаю, что у меня встреча с
Гарднерами. Ворота открываются, и я въезжаю в парк, глазея на огромные дома.
Их и домами-то не назовешь. Скорее, поместья. Гигантские, чудовищные
поместья. Не могу представить Тик Гарднер живущей в каком-нибудь из этих
дворцов — с ее причесочкой в стиле Келли Осборн и в солдатских ботинках она
должна здесь чувствовать себя чужеродным элементом. Я выворачиваю на
округлую подъездную дорожку и не успеваю вылезти из машины, как здоровенная
двойная входная дверь распахивается.
— Миссис Стоун?
Это Лори, секретарь. Узнаю голос. На вид года двадцать два, брюнетка, и
очень хорошенькая. На ней модный спортивный костюмчик из бежевого велюра, и
я тут же начинаю подозревать, что она спит с папой Гарднером.
— Добрый день. Вы, наверное, Лори. — Я протягиваю ей руку.
— Рада вас видеть. Миссис Гарднер через минуту спустится. Она хочет
поговорить с вами, прежде чем вы встретитесь с Тик.
Я следую за ней в дом, который, похоже, является конечным пунктом маршрута
каждого кусочка мрамора на планете. Не успевает Лори указать мне на одну из
шести итальянских кушеток из зеленой кожи, расставленных по гостиной, как я
слышу приближающееся цоканье дорогих каблучков. Я оборачиваюсь и вижу, что
по двойной спиральной лестнице ко мне спускается шикарная миниатюрная
блондинка. На ней моя розовая юбка, и я точно знаю, что это она обскакала
меня вчера утром. Весь положительный настрой, который мне бы сейчас очень
пригодился, куда-то улетучивается.
Она проходит все пятнадцать миль, разделяющие лестницу и кушетку, и широко
распахивает руки, чтобы обнять меня:
— Лара, я так рада, что вы пришли! Спасибо большое, что вы согласились.
Она так молодо выглядит, что это ввергает меня в шок. Больше чем тридцать
семь ей быть не может, а если может, то я хочу знать, как зовут ее
пластического хирурга.
— Здравствуйте, миссис Гарднер, рада наконец-то познакомиться с вами
лично.
— Пожалуйста, зовите меня Черил. Я всегда чувствую себя не в своей
тарелке, когда человек моего возраста называет меня миссис Гарднер.
Так-так-так,
извините, думаю я.
Человек твоего
возраста? Боже милостивый, я что, выгляжу на тридцать семь? Вот
оно, приехали. Первое, что я сделаю, когда приду домой, — запишусь на
коллагенотерапию.
— Давайте пройдем в столовую. Лори сейчас принесет потрясающий бранч.
Я иду вслед за ней по дому, пытаясь подсчитать в уме, сколько они на него
угрохали. Получается миллионов десять только на вещи, плюс три-пять на
оформление интерьера. Если есть на свете реинкарнация, я надеюсь возродиться
достаточно умной, чтобы пойти учиться в киношколу.
Первое, что я вижу, входя в столовую, — это шведский стол, состоящий
практически целиком из продуктов, которые мне есть нельзя. Там лежит кружок
бри, стоит плошка салата
цезарь
, на деревянном подносе — что-то типа
сашими, еще есть мисочка с китайским салатом из курятины и гигантский пучок
салата-латука, на который водружен здоровый кусок тунца. Ах да, забыла —
большой кофейник и кувшин с вином.
— Я надеюсь, вы не будете против, — говорит она. — Я на диете
Аткинса, так что попросила Лори не приносить никаких углеводов. Я с трудом
могу пройти мимо какой-нибудь пекарни, а уж держать их дома совсем
неразумно.
Я испытываю чудовищное искушение взять огромную тарелку и накидать туда
всего и побольше, но в голове звучит Джулин голос, повествующий о врожденных
дефектах, невротических расстройствах и смертоносных бактериальных
инфекциях, так что я беру ложку китайского салата и стараюсь размазать ее по
тарелке, чтобы она не выглядела такой пустой. Лори смотрит на меня
подозрительно.
— Может, вам еще что-нибудь принести? — спрашивает она.
— Нет-нет, — говорю я. — Спасибо, не надо. Я сегодня утром
проснулась такой голодной, что приготовила себе яйца, перед тем как идти
сюда.
И это не вранье. На меня напала такая паранойя по поводу фолиевой кислоты,
что я соорудила себе омлет из шести яиц. Кстати, вспомнила: надо не забыть
обращать внимание на соски, чтобы не пропустить, когда заболят.
— Я бы воды выпила, если вы не возражаете. Лори и Черил обмениваются
взглядами, Лори слегка пожимает плечами и исчезает на кухне. Мы с Черил
усаживаемся за стол, и я перехожу к боевым действиям.
— Так о чем вы хотели со мной поговорить?
Она отрезает здоровый кусок бри и наливает себе вина. Лори появляется с
бутылкой воды, ставит ее передо мной и снова исчезает.
— Да, — говорит Черил, отхлебывая вино. — Ситуация такова.
Для меня и для отца Тик очень важно, чтобы она пошла в приличный колледж. Вы
понимаете, с именем. Тик хочет в следующем году жить в Нью-Йорке, так что мы
думали про Колумбию, может быть, даже про Принстон, раз это недалеко от
города. Далее. Насколько я понимаю, ей нужно повысить результаты CAT, и,
если предположить, что она сможет это сделать, мне было бы интересно узнать
ваше мнение, каковы ее шансы.
Когда она произносит слово
Принстон
, я чуть не плююсь минералкой обратно в
стакан. Трудно придумать персонаж менее подходящий для Принстона, чем Тик
Гарднер. Даже если свершится чудо, и разверзнется ад, и она туда поступит,
она будет себя там чувствовать отвратительно. Одним словом, никаких шансов.
Но потом я вспоминаю, что сижу в доме за десять миллионов, и следом вплывает
мысль: а не думали ли они о пожертвованиях на строительство нового здания?
Желательно, не маленького...
— Э-э-э, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало
тактично. — Принстон и Колумбия — это достаточно серьезная заявка, даже
если ваша дочь повысит результаты CAT. В этих школах показатели тринадцать
или четырнадцать считаются средними. — Я делаю паузу, давая ей
возможность встрять в любой момент. Не хочет. Ладно. — У вас есть там
какие-нибудь связи, или, возможно, вы, э-э-э, думали о пожертвовании? Потому
что это могло бы помочь.
В ответ я получаю стальной взгляд.
— Я надеялась, что нам не придется делать это с помощью денег. Я бы
хотела, чтобы Тик сама все сделала, чтобы не было ощущения, будто мы ей
покупаем образование.
Интересно. У барыни есть нравственные устои. Или она просто дешевка. Так или
иначе, надо немного подать назад.
— Я не имела в виду, что это обязательно. Здесь я с вами совершенно
согласна. Просто дело в том, что вы выбрали две самые сложные для
поступления школы, и даже несмотря на то, что Тик умная девочка, ее
результаты не дотягивают даже до средних...
Она меня прерывает:
— В девятом и десятом классах у нее были только
А
и
В
. Только в
этот последний год оценки стали хуже. И
С
по химии — тоже не ее вина. У
нее был ужасный учитель, он просто ненавидел ее.
Ой, как я люблю родителей деток из частных школ — всегда у них во всем
виноват учитель. Думаю, пора запускать программу
в-посланника-не-стреляют
.
— Послушайте, Черил. Будь моя воля, каждый ребенок учился бы в той
школе, которую выбрал. Но, как вы понимаете, не я это решаю. Все, что я
могу, — это рассказать вам, что требуется для поступления. Если речь
идет о Принстоне и Колумбии, ей надо закончить не просто на твердые
А
, а с
отличием и по расширенному курсу, и даже тогда ее шансы будут один к пяти. Я
не говорю, что ей не стоит пробовать, но если смотреть на вещи трезво, ее
шансы невелики, и вам стоит подумать о какой-нибудь школе, не входящей в
Лигу плюща
.
У Черил такой вид, будто я ей только что сообщила, что
Нейман Маркус
закрывается навсегда. Она просто раздавлена. Обычно я ненавижу эту часть
своей работы, однако приходится признать, что есть в этом какое-то
извращенное удовольствие — приятно чувствовать себя одним из немногих людей
на свете, когда-либо говоривших этой женщине, что она не может поиметь все,
что захочет. Она механически кивает головой, и нижняя губа у нее трясется. О
боже. Она что, собирается слезу пустить?
— Стефан будет очень недоволен, — всхлипывает она. — Я даже не знаю, как я ему скажу.
Я молчу. Если она думает, что это буду делать я, пусть приглашает на бранч
другого консультанта по поступлению. Я прочищаю горло и пробую подойти с
другой стороны.
— Вы когда-нибудь спрашивали Тик, что она сама хочет? Потому что,
честно говоря, я не вижу в ней никакой заинтересованности в этих школах.
Понимаете, если вы хотите, чтобы она приняла мотивированное решение, надо,
чтобы она действительно хотела туда поступить.
Жалкая лампочка, еле теплившаяся в ее голове, начинает ослепительно сиять.
Она вся светится.
— Знаете, вы абсолютно правы. Я ведь могу сказать Стефану, что она
просто не хочет туда поступать, и ему совсем не обязательно знать, что ей
туда не попасть.
Вот и славненько, думаю я. Потому
что вся эта возня с поступлением деточки в колледж разводится только ради
Стефана. Она еще удивляется, что ребенок ее ненавидит.
— Вот поэтому, — говорит она, — мне так хотелось, чтобы вы
пришли. Вам, возможно, удастся разобраться в том, чего она хочет, и начать
работать в этом направлении.
Я понимаю, что мне срочно надо пописать, спрашиваю ее, где здесь ванная
комната, и она направляет меня по длинному мраморному коридору. Ванная
оказывается размером с х
...Закладка в соц.сетях
