Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
... ванную и склоняюсь над унитазом. Ну что ж, по крайней мере, не
надо беспокоиться о съеденных на сегодня лишних калориях. Закончив процесс,
я усаживаюсь на колени, кладу голову на стульчак и закрываю глаза. В голове
не умещается: как миллионы женщин проходят через этот кошмар каждый год, и
при этом до сих пор не было массовых протестов против такой
несправедливости? Лично я готова выйти на демонстрацию прямо сейчас.
Когда я открываю глаза, рядом сидит Зоя и внимательно на меня смотрит.
Бедное животное, наверное, думает, что же случилось с ее обедом. С трудом
поднимаю руку, чтобы потрепать ее по загривку.
— Ой, Зоюшка, что-то маме нехорошо, — жалуюсь я ей.
Мы смотрим друг другу прямо в глаза, а потом она отворачивается, и я слышу странный ворчливый голос.
— Это курица, — говорит голос.
Я верчу головой, чтобы понять, откуда он исходит. Потом встаю с колен,
усаживаюсь и смотрю на Зою — пристально:
— Ты сейчас что-нибудь сказала? Она вытягивает шею и открывает рот:
— Это курица. Она мерзкая.
Боже мой. Способность говорить с животными, как тайный
побочный эффект беременности? Ха! Я знала, что Зоя понимает английский.
— Мерзкая? Ну извини, зайка. Больше никогда тебе ее не дам. С
сегодняшнего дня — только хорошая еда, обещаю.
Она закрывает рот, и мне кажется, что она мне улыбается. После чего встает и
уходит из ванной.
И это все? Моя собака заговорила, и все, что она мне хочет сказать, —
это то, что ей не нравится курятина?
— Стой! — кричу я. — Зоя, иди сюда!
Я так много хотела у нее спросить. Хочет ли она, чтобы мы завели другую
собаку, или она будет ревновать? Нравится ли ей розовый ошейник со стразами,
который я ей недавно купила, или она считает, что это слишком? Почему она
всегда скулит, когда соседский ребенок купается в бассейне? Но я опоздала.
Она уже выбежала на улицу и перегавкивается с двумя соседскими мопсами.
Наверное, рассказывает им, что сейчас произошло. Интересно, они ей поверят?
На следующее утро ни свет ни заря мы с Эндрю облачаемся в выходные костюмы и
едем по солнцепеку в Долину, к дому Джулиной сестры. Ну, скажите, как можно
звать гостей на день рождения в десять утра? Если у вас есть дети и они вас
будят с первыми птичками, это еще не значит, что остальные должны страдать
вместе с вами. Ради бога, должна же быть элементарная вежливость. Да еще
устраивать это в Долине — с тем же успехом можно было разместиться посреди
Аравийской пустыни. В городе уже тысяча градусов, а там, я уверена, будет
еще на тысячу градусов жарче.
К вашему сведению, я и так сегодня не в лучшем состоянии. После вчерашней
курицы меня тошнит не переставая, а на подбородке зреет прыщ, который скоро
вырастет до размеров печеной картофелины. К тому же за пять минут до отъезда
Эндрю начал бухтеть, что ему, видите ли, не нравится подарок, который я
купила, хотя это самый подходящий подарок для годовалого ребенка. Я нашла
игрушку в виде формы для кекса, которая играет классические мелодии, когда в
нее засовываешь предметы разной формы. И, кстати, досталась она мне нелегко.
Мне стало дурно, как только я вошла в игрушечный магазин, — ведь я
понятия не имею, что из себя представляют игрушки для годовалых детей, а
если вы беременны, подобная проблема без труда доведет вас до слез. Но как
только я успокоилась и призвала на помощь продавца, эта игрушка показалась
мне наиболее подходящей и наименее отвратительной из всего того, что мне
предлагалось. Эндрю говорит, что она скучная. А где он видел нескучные
игрушки для годовалых детей? И где он видел нескучных годовалых детей?
Мы заезжаем во двор дома сестры Джули, и я смотрю на градусник на приборной
доске — как я и предсказывала, тысяча один градус, в девять пятьдесят шесть
утра. Шикарно. Но прежде чем я успеваю вылезти из машины, Эндрю наклоняется
ко мне и кладет руку на мой живот.
— Знаешь, я даже волнуюсь, — говорит он. — Так здорово, что там будет много деток...
Я быстро отодвигаю его руку:
— Даже не думай ни с кем об этом говорить. Кроме Джули, никто не знает,
и я не хочу, чтобы ко мне лезли с расспросами. Так что будь любезен, держи
это при себе.
— Извини, — говорит он плаксивым голосом.
Мы выходим из машины, и на нас обрушивается жизнерадостная детская музычка.
Ничего не остается, как идти во двор за домом, откуда она доносится. Мы
заворачиваем за угол, открываем калитку во внутренний двор и видим Джули, ее
сестру и их маму, которые носятся по двору, пытаясь привязать воздушные
шарики ко всем неподвижным предметам. Несмотря на то что Джули на пять
месяцев более беременная, чем я, она отсылает меня в дом посидеть на
диванчике, а Эндрю оставляет во дворе на случай, если понадобится помощь.
Мы, наверное, приехали первыми, потому что в доме никого нет. Я плюхаюсь на
кушетку под самый вентилятор и аккуратно ощупываю прыщик, чтобы выяснить, не
смыло ли потоками пота сложную композицию из увлажняющего крема, белого
корректирующего карандаша, пудры, тонального крема и еще пудры, которую я
соорудила с утра в надежде, что мой пламенеющий вулканический прыщ сойдет за
крупный жировик телесного цвета.
Однако проходит всего несколько минут, и дом начинает заполняться шумными
маленькими людьми в сопровождении изможденных больших людей. Состав гостей
приятно удивляет — присутствуют и мамаши, и папаши; впрочем, мне тут же
становится понятно почему: один взрослый просто не в состоянии тащить и
ребенка, и все снаряжение, обмундирование и припасы в количествах,
достаточных для снабжения небольшой спецоперации в Никарагуа.
Очень поучительно. Собственно, я уже в курсе, что детям требуется много
барахла, но ведь мне никто не мешает использовать эту отцовскую повинность
для того, чтобы заставить Эндрю проводить субботние вечера со мной, а не с
клюшкой для гольфа.
Я улыбаюсь. Может, все это материнство-и-детство не так и ужасно?
А потом я вижу жопы...
Если вы позволите, небольшой экскурс в историю: на первом курсе юридической
школы я набрала тонну лишнего веса и раздулась до восьмого размера, после
чего мне понадобились годы на то, чтобы сбросить эту тонну и не дать ей
вернуться. До того времени я могла есть все, что захочу, но как только мне
исполнился двадцать один год, началась совсем другая история. Мой обмен
веществ стал вести себя, как венецианский купец: типа
ты наконец
совершеннолетняя, теперь можешь
ходить по барам и не дергаться,
что арестуют,
а за каждую попойку платить будешь килограммом живого
веса — буквально. А попоек, поверьте мне, было в тот год
предостаточно. Если точно — двадцать семь. Отсюда моя одержимость
тренировками и непотреблением углеводов. И это не только потому, что я
суперневрастеничка, а потому что я нахожусь в беспрерывной борьбе за свои
пятьдесят девять килограммов и потому что в любой момент каждая из моих
жировых клеток готова с легкостью утроиться в размере, стоит мне только
съесть лишний кусок хлеба за обедом. Так что вы понимаете, какие у меня
непростые отношения со всей этой беременной тематикой. Мысль о том, что
после родов я больше никогда не буду стройной и тонкой, приводит меня в
полнейший ужас.
Я пока так и не поняла, как мое тело собирается реагировать на беременность
— или насколько тяжело будет сбросить вес после родов, — но если жопы
мамашек, заполняющих комнату, о чем-то свидетельствуют, то все пропало.
Каждая новая жопа, входящая в комнату, крупнее, жирнее и целлюлитнее
предыдущей, и я вдруг начинаю думать, что меня не случайно сюда затащили.
Это Дух Жопного Будущего сообщает мне, что мне уготовано.
Боюсь, придется порыдать. Надо найти Эндрю.
Я встаю с кушетки и направляюсь к стеклянным раздвижным дверям, ведущим во
двор, но тут же останавливаюсь как вкопанная: навстречу мне двигается
чудовищно раздутая, ужасающе потная и невозможно огромная беременная
женщина. Она на добрые тридцать сантиметров ниже меня, при этом на ней
спокойно умещается сотня лишних килограммов веса. И еще на ней кошмарное
желтое платье с цветочками, которые живо мне напомнили кухню моих родителей
образца 1975 года. Шикарно. Если это не Знак Божий, что я проведу остаток
жизни в качестве коровы, то я уж не знаю, что это.
— Вы не знаете, где тут можно найти воды? — спрашивает она меня.
— Э-э-э... — говорю я, пытаясь избежать зрительного
контакта. — По-моему, я видела холодильник в той комнате.
— Спасибо. — Она неловко улыбается, как будто чем-то
смущена. — Так жарко...
— Очень жарко, — говорю я, делая вид, что не замечаю, что она
потеет, как мужик. — На улице просто ужасно.
Какая-то часть меня очень хочет разглядеть ее как следует, но она такая
огромная, что я просто не могу себя заставить это сделать. Возникает
искушение закрыть глаза руками и подглядывать сквозь пальцы, но она уходит,
не дав мне даже попенять себе, как неприлично это смотрелось бы. Вот теперь
точно придется рыдать.
Я отчаянно высматриваю во дворе Эндрю, но все, что я вижу, — вопящие
дети и куча теток, которые, честное слово, лучше смотрелись бы со стаканами
водки в руках. Я иду и нервно пританцовываю в ритм мерзкой песенке, которая
крутится у меня в голове.
Что же я наделала.
Что же я наделала. Что же я наделала. Слезы уже в
опасной близости от глаз, когда я наконец обнаруживаю Эндрю, забравшегося
под зонтик в углу двора. Он сидит и смотрит, как несчастное годовалое
создание в костюме телепузика танцует в окружении теток, сидящих на траве. У
каждой тетки на коленях по такому же младенцу, все поют песенку телепузиков
и пытаются вынудить своих младенцев хлопать в ладоши. В ответ на это насилие
половина детей орут как резаные, остальные мусолят во рту слюнявые травинки.
Вокруг женского хоровода расположились папаши с приклеенными к лицам
видеокамерами и целятся своими зумами то в телепузика, то в своего вопящего
и/или слюнявого наследника. Вся сцена нервирует меня по целому ряду причин,
но видеозапись поражает в самое сердце. Это уже выше моего понимания, я
просто не верю, что у кого-либо может возникнуть желание смотреть на такое
еще раз.
Я выволакиваю Эндрю из-под зонтика и сообщаю, что необходимо срочно провести
совещание.
— У тебя что-то не в порядке? — спрашивает он. Слезы брызжут, как
только я начинаю говорить.
— Не в порядке? Не в порядке?! А что тут в
порядке? Посмотри на детей — это же чудовища, каждый из
них. А на задницы их мамаш не успел посмотреть? Здесь всем детям по году.
Как они могли не сбросить вес за целый год? Получается, что я идеалистка? Ты
думаешь, я смогу потом похудеть? А эта беременная? Ты ее видел? Она жутких
размеров. Это разве нормально? Как мог ребенок весом в три килограмма
сделать ее такой жирной? Я этого не выдержу. А ее платье? — Я гневно
тыкаю в него пальцем. — Если это и есть одежда для беременных, то у нас
будут серьезные проблемы, потому что я лучше вообще к чертям собачьим из
дома выходить не буду, чем напялю на себя палатку, канающую под
платье. — Слезы уже льются ручьем. — Как ты мог со мной такое
сделать? — ору я. — Это все ты виноват. Я теперь буду страшной
жирной коровой
, и это все ты
виноват!
Эндрю смотрит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос:
что они
сделали с моей женой? Потом он начинает говорить — медленно и
спокойно:
— Во-первых, не может быть, чтобы хоть одна из этих женщин была до
родов такой же стройной, как ты. А если и была, значит, она не отнеслась к
этому серьезно и наверняка всю беременность ела все, что захочется. Ты ешь
здоровую еду, следишь за калориями, зарядку делаешь, а когда родишь — сядешь
на диету, займешься собой, и все будет как прежде.
Я начинаю думать, что в этом есть смысл. Бегать я не перестала, и правило
три-тысячи-лишних-калорий-в-день
соблюдаю почти всегда. Однако, начиная с
этого момента, надо быть поосторожнее. Мне уже немного неловко за обвинения
в разрушении моей жизни. Я выпячиваю нижнюю губу и хлюпаю носом, что, как я
надеюсь, должно сойти за проявление угрызений совести.
— А беременные платья? — всхлипываю я. Эндрю с облегчением
наблюдает, как возвращаюсь прежняя я, и улыбается:
— Не может быть, чтобы все беременные платья выглядели исключительно
так. Мадонна была беременна, Сара Джессика Паркер была беременна, куча
знаменитостей были беременны и при этом выглядели шикарно. А если ты не
найдешь одежды, которая тебе понравится, мы просто пойдем и сделаем тебе на
заказ, хорошо?
Если вы хотели спросить, почему я вышла замуж за Эндрю, то именно поэтому.
Любой другой мужчина выкинул бы меня из окна десять минут назад, но Эндрю
попросту потворствует моим приступам бешенства. Иногда я думаю, что это его
тайная страсть. Я еще раз всхлипываю.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
— Ладно, — говорю я, вытирая слезы. — Мне уже немножко
получше. Пойду найду Джули.
— Хорошо. А я пойду еще посмотрю на телепузика. Мы тут поспорили,
сколько он еще продержится, пока не отключится по такой жаре.
Я награждаю его поцелуем в щечку и направляюсь обратно к дому. Когда я
нахожу Джули на кухне, она тут же набрасывается на меня.
— Вот ты где, — говорит она. — Я тебя везде искала. Ребеночек
уже здесь.
Глядя на ее сияющее лицо, можно подумать, что Элвис вернулся. Она хватает
меня под локоток и тащит в укромную комнатку, где на кушетке в одиночестве
сидит женщина и. сторожит переносное детское сиденье для машины.
— Лара, это подруга моей сестры, о которой я тебе говорила, у нее
недавно родился ребеночек. — Она так артикулирует слово
ребеночек, будто я недавно
научилась говорить по-английски и понятия не имею, что оно значит. Джули
взмахивает руками над детской переноской, и только тогда я наконец замечаю,
что там спит ребенок.
Пока Джули квохчет над ним, я окидываю ее подругу
оценивающим
взглядом и быстро определяю, что она Не Такая Как Я. Под этим
термином я имею в виду, что на ней нет ни следа косметики, короткая стрижка
типа
здрасьте-я-молодая-мамаша
, руки отчаянно нуждаются в маникюре, а
наряд состоит из мешковатой серой футболки, малиновых штанов на резинке и
шлепанцев.
Фу, да тут требуется не только маникюр, но и педикюр.
Джули точно говорила мне, как ее зовут, но я уже забыла, а сама Джули
оставила нас в комнате и помчалась фотографировать именинницу. Значит,
так, ну
ладно. Я сажусь на кушетку рядом матерью и дитятей и тихо
благодарю Бога, что по мне еще не видно, что я беременна. Не хватало мне
вести материнские беседы с этой чумичкой в трениках. Я только хочу
попробовать подержать ребенка и сразу уйти.
— Ух ты, — говорю я, глядя на детское сиденье. — Поздравляю
вас. Джули сказала, что ему шесть недель. Это так здорово.
— Спасибо, — говорит она. — Это действительно здорово.
Повисает неловкая пауза, а потом она наклоняется ко мне и тычет пальцем в
мой живот:
— У вас, я слышала, тоже пирожок в печке сидит! Джули я все-таки убью,
и никто меня не остановит, разве что я сама сдохну раньше. Но только я
собираюсь соорудить соответствующее ситуации выражение лица, как ребенок
начинает извиваться словно червяк и верещать. Похоже, дух Беременного
Словоблудия решил сегодня меня не трогать.
Я наклоняюсь над детским сиденьем и заглядываю внутрь, но как только отпрыск
Не Такой Как Я видит меня, он начинает визжать, будто ему иголки в глаза
втыкают. Интересно, его прыщик напугал или я сама? Я поворачиваюсь к Не
Такой Как Я.
— Это из-за меня, да? — спрашиваю я. — Дети, они ведь как
собаки — ну, знаете, чувствуют, когда их боятся?
Не Такая Как Я смеется:
— Что вы, конечно нет. Он просто голодный, вот и все.
— А-а-а, — говорю я.
Она вынимает ребенка и кладет к себе на колени, а я вежливо интересуюсь, не
нужна ли ей помощь.
— Нет, спасибо, — говорит она. — Ничего не нужно. У меня все
при себе.
Она начинает возиться со своей футболкой, и я только сейчас замечаю, что у
нее на груди два больших кармана. К моему полнейшему ужасу, Не Такая Как Я
залезает внутрь левого кармана и выуживает оттуда самый огромный, самый
коричневый сосок, который я когда-либо видела у человека или у животного.
Без тени смущения она подтаскивает ребенка поближе, и, прежде чем я успеваю
сказать
му-у
, сосок исчезает в его губах. Она поднимает голову и улыбается
мне:
— А у вас какие планы насчет кормления, будете грудью кормить?
Ужасно хочется сообщить ей, что никакая сволочь не заставит меня включить в
мои планы грудное кормление, если это означает, что на месте сисек надо
отращивать вымя. Но я делаю над собой усилие и отвечаю ей самым вежливым
голосом, с самой вежливой улыбочкой, какие нашлись в моем арсенале:
— Знаете, я пока не решила, — после чего одаряю ее еще одной
ослепительной улыбкой и, прежде чем она попытается втянуть меня в дальнейшее
обсуждение, вру ей, что мне надо пойти поесть. — Питаемся за двоих,
сами понимаете, — говорю я, похлопывая себя по животу.
Она кивает и понимающе улыбается в ответ.
Пора убивать Джули.
Кратчайшим путем несусь на кухню, но мой путь снова преграждает гигантская
беременная. Теперь она спрашивает, где здесь туалет. Интересно, думаю я, что
за эманации я испускаю, раз она считает меня доброжелательной и
гостеприимной. К тому же на этот раз я делаю ошибку и смотрю прямо на нее.
Как бы не вырвало. Она такая потная, что платье облепило живот, и пупок
выпирает настолько, что напоминает небольшую эрекцию. По-моему, они
соревнуются с Не Такой Как Я, кто из них отвратительнее. Я что-то бормочу по
поводу того, что я здесь не живу, и продолжаю охоту на Джули. Когда она
наконец попадается, я вцепляюсь в нее с такой яростью, что чуть не
выворачиваю ей руку из сустава.
— Что случилось? — испуганно спрашивает она. Наверное, она думает,
что я уронила младенца головой об пол или проткнула ему пальцем родничок.
Я начинаю орать страшным шепотом:
— Ты что со мной делаешь? Сначала затаскиваешь меня на эту вечеринку, а
потом оставляешь с совершенно незнакомой бабой, которая тычет в меня своими
голыми сиськами чудовищного размера. Мало того, ты сказала ей, что я
беременна! Просили же тебя,
никому не говорить!
Я выжидающе смотрю на нее, ожидая извинений, но она выпучивает на меня
глаза, как будто я самый тупой человек на всем белом свете:
— Она не считается. Ты ее не знаешь, и она не знает никого, кто тебя
знает, так что, извини, я на сто процентов имею право ей сказать.
Да ну что вы говорите,
думаю я. Значит,
в конвенции о защите тайны беременности имеются
неизвестные мне лазейки.
— Не важно, — говорю я. — Она отвратительна. Я просто не
верю, что ты думала, будто я захочу с ней говорить. А что за беременный
птеродактиль? Почему ты меня о ней не предупредила?
— Ты права, я знаю, — говорит Джули, делая серьезное лицо. —
Ей ведь ходить еще четыре недели. Слава богу, мы с тобой до зимы такими
огромными не будем.
Говори за себя,
милочка, думаю я. Чем там питается Джули, я
не знаю, но я точно не буду так выглядеть.
— Ладно, — говорит Джули, — пойдем. Можешь с ней не
разговаривать, никто тебя не заставляет; я только хочу, чтобы ты попробовала
подержать ребенка. Тебе это будет полезно.
— Ни за что, — говорю я ей. — Я туда не вернусь. Психического
травматизма на сегодняшний день достаточно.
— Хорошо, — говорит Джули. — Тогда посиди в гостиной, а я
пойду посмотрю, может, она даст мне ребенка на какое-то время.
— Как хочешь, — говорю я. Я сделаю все, что она захочет, лишь бы
больше не видеть этих жутких сисек.
Мы расходимся в разных направлениях, и я усаживаюсь в гостиной, где уже
спасается от жары человек двенадцать, ни одного из которых я раньше не
видела. Они оживленно обсуждают, в какой детский сад лучше устраиваться, и
чем больше я слушаю, тем меньше мне все это нравится.
—...я записалась в
Бет Шалом
за два года до того, как забеременела, потому
что они берут только детей членов общины и следят, чтобы люди не шли в храм
просто для того, чтобы попасть в детский сад. Моя подруга записалась, когда
сыну было четыре месяца, и их до сих пор не взяли.
— Да-да-да — в
Детской деревне
они советуют подавать заявление еще во
время беременности. У них всего четыре вакансии в год, потому что они в
первую очередь берут детей, у которых там учатся братья или сестры, к тому
же...
— Я слышала, что в Школе Четырнадцатой улицы на собеседовании напрямую
спрашивают, какую спонсорскую помощь вы собираетесь оказывать, причем
имеется в виду сумма не меньше десяти тысяч сверх платы за обучение. Но, вы
знаете, я все равно думаю, что это стоит того, потому что у них большинство
детей поступают в хорошие начальные школы...
Я не верю своим ушам. Они говорят о детском саде. Во мне просыпается
соревновательный дух, и я начинаю паниковать — я-то этим вопросом даже не
начала заниматься. Потом я вспоминаю, что так и не позвонила этой, как ее
там, из класса
Мама и я
, про которую говорила Джули. Блин. Завтра позвоню.
Приступ паники прерывает прикосновение к плечу. Я поворачиваюсь и вижу
Джули, которая как жрица, несущая жертвенное подношение, протягивает мне
ребенка Не Такой Как Я. Разговоры мгновенно стихают, и все молча ждут, когда
я его возьму.
— Ух ты, — говорю я. — Значит, так надо держать
младенца? — Мне почему-то кажется, что вытягивать руки на всю длину —
не самый удобный способ.
Джули расплывается гигантской сочувствующей улыбкой на радость всей
аудитории.
— Нет, Лара, младенца надо держать не так. Так надо держать младенца,
когда ты передаешь его подержать другому. У тебя будет ребенок, так что тебе
не помешает кое-чему поучиться.
Вся тусовка детскосадовских маньяков дружно открывает рты и начинает
восторженно охать, после чего меня заваливают вопросами про сроки моей
беременности и советами про витамины для беременности. Судя по всему,
обязательства по сохранению тайны беременности на толпу незнакомых людей
тоже не распространяются. Я смотрю на Джули самым убийственным взглядом, на
который способна, а она мне в ответ радостно улыбается. Честно говоря, я и
не подозревала, что она такая сука. Не уверена, что мне это нравится.
Однако деваться некуда, я протягиваю руки и беру ребенка, а Джули начинает
орать на меня, как сержант на плацу:
— Осторожно, головку! Держи под углом! Не поцарапай его своими ногтями!
— Джули, прекрати, — рычу я, — Ты меня нервируешь.
Ребенок извивается, головка болтается в разные стороны, но в итоге мне
удается расположить его как надо.
Ну вот. Получилось. Миссия выполнена. По-моему, все вышло неплохо. Я победно
оглядываю аудиторию, но они продолжают выжидающе смотреть на меня, и похоже
на то, что мне надо сделать что-то еще. Интересно, есть ли особый протокол
держания на руках чужого младенца перед аудиторией? Я смотрю на ребенка, у
которого изо рта вытекает какая-то пакость. Может, предполагается, что я
должна с ним поговорить?
— Привет, — говорю я на октаву выше своего нормального голоса.
Какой все-таки противный ребенок. — Какой ты хорошенький. — Он
пялится на меня такими же бессмысленными глазами, как и все остальные.
Поулыбавшись ему еще тридцать секунд и ничего не получив в ответ, я
совершенно теряю интерес. Все, чего я хочу, — чтобы его у меня забрали,
и поскорее. Мне надо попить, мне надо пописать, мне надо найти Эндрю; мне
надо сделать много всего, что я не могу сделать с этим гадким слюнявым
младенцем на руках. Но, разумеется, я не могу попросить об этом вслух под
прицелом дюжины оценивающих взглядов. Я не хочу, чтобы они пришли д
...Закладка в соц.сетях
