Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
... я что-то не то
съела. Затем следует диалог, который повторяется семьдесят пять раз в день:
Случайный прохожий: И когда вы рожаете?
Я: Одиннадцатого апреля.
Случайный прохожий: Серьезно?! У свекрови сестры моего отца/бой-
френда/двоюродного деда/племянника день рождения девятого апреля.
Я: О-о-о.
Хоть убейте, я не понимаю, зачем это. Почему они думают, что мне интересно,
когда родился их сраный родственник? И какого ответа они ждут?
Как
это здорово, дайте мне вашу
визитку, и,
если она родится девятого,
я вам обязательно позвоню,
чтобы устроить двойной день рождения моего ребенка и
свекрови сестры вашего отца/бой-френда/двоюродного
деда/племянника? Ради бога!
А что за страсть комментировать мое тело вслух на публике?
Как
заметно, что вы
беременны!У вас такой большой живот! А ноги
у вас не пополнели за последнюю неделю? Или еще один комментарий, он мне
больше всех нравится:
Для беременной вы прекрасно
выглядите! Наверное, они думают, что это комплимент, только это,
блин, никакой не комплимент. На самом деле это значит:
Исходя из
того, что вам полагается быть
жирной, вы выглядите не самым
страшным образом. Однако если бы вы так выглядели,
не будучи беременной,
можно было бы сказать,
что вы выглядите,
как полное говно. В жопу такие комплименты.
А еще не забудьте о персонажах, которые рвутся сообщить мне, что я
прелесть
или
прелестно
выгляжу. Ну, ради бога. Кто угодно, но не
прелесть. Во-первых, для
прелести
я слишком высокая, а во-вторых, у меня
слишком гнусный характер. Тем не менее правила игры таковы, что любая
беременная, которая до беременности была относительно стройной и не
превратилась в полнейшую корову, обречена быть
прелестью
для всех
окружающих. Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете, что, когда случайные
прохожие называют тебя прелестью, это лучше, чем если бы они говорили, что
ты выглядишь как выбросившийся на берег кит, — полностью с вами
согласна. Но что я не могу понять, так это:
а) почему о женщине, которая еле держится на ногах, говорится в детско-
собачьей терминологии и б) зачем вообще случайному прохожему говорить мне
что бы то ни было.
Подождите, подождите, я еще не закончила. Мне еще надо пожаловаться на
улыбки. Я ненавижу улыбки. Все виды улыбок, какие только есть. Есть,
например, улыбка
ой-какая-вы-прелесть
, обычно от двадцати-с-чем-то-летних,
у которых никогда не было детей и которые уверены, что беременность — это
радость и веселье, как в кино. Внимание, девочки, экстренное сообщение: она
таковой не является.
Еще есть сочувственная улыбка
как-вам-тяжело-я-вас-так-понимаю
, исходящая
от более зрелых, умудренных жизнью женщин, которые уже были беременны и
знают, какой это отстой. Улыбка
пожалуйста-не-смотрите-на-меня-мне-от-вашего-живота-
дурно
используется исключительно мужчинами, у которых между ног еще кое-что
функционирует, а улыбка
как-мне-вас-жаль-бедная-несчастная
может исходить
от всех социально-возрастных групп. Клянусь Богом, если еще одна сволочь мне
улыбнется, я ей/ему/им просто вышибу зубы.
А мужики? Свиньи они. Все до единого. Как только у меня вылезло здоровое
пузо, я просто перестала для них существовать. Вы, наверное, думали, что
должно быть наоборот? Ведь ясно видно, что я девушка, не чурающаяся утех
плоти. И вы, наверное, думаете, что мужикам их мужская логика говорит о том,
что раз уж кто-то — явно! — делил со мной радости плотской любви,
значит, я вполне полноценная особь женского пола? Ошибаетесь. Они меня
просто игнорируют. Они меня игнорируют, когда я не могу открыть тяжелую
дверь, они меня игнорируют, когда я тащу сумки с продуктами, они меня
игнорируют, даже когда я пытаюсь закинуть чемодан на верхнюю полку в
самолете. Клянусь вам, так оно и было, когда мне на прошлой неделе пришлось
лететь на конференцию, и я была явно одна, явно беременная и явно не в
состоянии дотянуться до багажной полки. Мужики сидели впереди меня, сзади и
по бокам, и ни один не предложил мне помочь. Если бы мне такое рассказали, я
бы сама не поверила. И, кстати, я десятки раз летала в самолете одна, и,
могу вас уверить, у меня никогда не. было проблем с нахождением мужика для
закидывания сумок на полку. Но помогать женщине, если нет ни малейшей
вероятности, что ее можно трахнуть, — не дай боже, ни за что на свете.
Есть, правда, немногочисленный класс мужиков, которые меня хотя бы
замечают, — молодые папаши и обладатели беременных жен. Вот уж
задушевные подружки, на мою задницу. Им кажется совершенно нормальным
трогать мой живот (даже вспоминать об этом не хочется — скажу только, что
некоторые чуть не лишились своих конечностей после попытки это сделать) и
задавать мне сугубо интимные вопросы: типа есть ли у меня растяжки (нет) или
варикозное расширение вен (фу, нет).
В спортзале они вьются вокруг меня как мухи. По непонятным причинам они
считают, что сам факт моего присутствия означает, что я очень хочу услышать
их советы по избавлению от лишнего веса. Представьте: сидишь себе
спокойненько на скамейке, качаешь бицепс, и тут появляется совершенно
незнакомый мужик и начинает рассказывать, как его жена начала рожать прямо
на тренажере, когда ноги качала, но упражнение все-таки доделала, и если я
не брошу заниматься и не обленюсь, то я быстро сброшу весь лишний вес, если,
конечно, не буду кормить грудью — тогда это займет немного больше времени;
но вы держитесь, не расстраивайтесь, потому что у вас все прекрасно
получается.
Каждый раз, когда я слышу очередные мудрые слова о беременности, я не устаю
поражаться. Дорогой мой, раз у тебя нет даже вагины, с какой стати мне
слушать твои советы?
И Эндрю стал таким же. О моей беременности он вспоминает только тогда, когда
это можно использовать в своих целях. Он будет валяться на диване и смотреть
футбол, пока я тащу по лестнице тяжеленные сумки, но как только кто-то или
что-то причиняет ему неудобство, моя беременность магическим образом
оказывается на первом плане. Даю вам слово, никто на свете не сумеет
разыграть эту карту лучше Эндрю. Никто. Техника исполнения следующая: он
собирает весь праведный гнев, на который способен, а затем изображает, что
он в ярости от нарушения морально-этических норм и глубоко возмущен тем, что
с его беременной женой обращаются не так, как того заслуживает ее положение.
Например, в очереди за билетами в кино:
Вы
что, не
видите, что моя жена беременна? Ей
очень вредно здесь стоять — неужели непонятно,
как у нее спина устает? Думаю,
вам лучше пропустить нас вперед. Или в
самолете:
Моя жена БЕРЕМЕННА. Вы что,
действительно собираетесь посадить ее
сюда, чтобы она всю дорогу не
могла ноги вытянуть? Разве нельзя найти какое-нибудь другое место или
перевести нас в первый класс? А если кому-то что-то надо от
самого Эндрю — забудьте.
Том,
извини,
сегодня не получится. У меня жена
беременна, и она чувствует себя
неважно, так что мне лучше побыть
с ней дома. И вот что самое поразительное — эта техника проходит на ура. На мужчин одно
только слово
беременная
действует как репеллент. А женщины так умиляются
нежности и заботливости Эндрю, что делают все, о чем бы он ни попросил.
Лично мне все это кажется омерзительным и абсолютно несправедливым. Я,
беременная, вынашивающая в собственном животе ребенка, раздутая, с больной
спиной и распухшими ногами, никогда не позволю себе так торговать лицом,
потому что считаю это неприличным. А тем временем мой муж, безбожно
эксплуатирующий мою беременность, получает все симпатии зрителей и звание
Мужчина года
. Глупо удивляться, что миром правят мужчины. Зоя встает и
потягивается.
— Ну что, закончила наконец? — произносит скрипучий голос.
Я прерываю свою ходьбу по комнате, останавливаюсь у дивана и скидываю туфли.
— Да, — говорю я. — Спасибо, что выслушала, мне сразу стало
легче.
Зоя поднимает на меня глаза.
— Как скажешь, — отвечает она, поднимается и идет на кухню. Я
слышу, как звякает собачья дверца, и она протискивается наружу.
Эндрю поет:
— Просто опять ду-ду-ду-ду. Мы ду-ду-ду ду-ду. Все, что в глаза бросаетца-а-
а, ты у меня не красави-ца-а-а. Ду-ду ду-ду-ду...
— Эндрю,
это меня не касается
, а никакая не красавица!
Но он не обращает на меня внимания и продолжает препарировать песню:
— Ду-ду-ду нас опя-я-я-ять...
Он барабанит по рулю и мотает головой вверх-вниз, и я не выдерживаю и
смеюсь. Сейчас он вряд ли сможет сделать что-нибудь такое, что могло бы
вывести меня из себя, потому что сегодня — пять месяцев, и мы едем к
доктору, который нам скажет, есть у живущего внутри меня персонажа пенис или
нет.
Мои мучения прерывает реклама, и Эндрю наконец прекращает свой бубнеж.
— Давай, когда узнаем, устроим себе праздник. Пригласим человек
пятьдесят, ничего готовить не будем, разложим всякие деликатесы на больших
блюдах, сладости, фрукты. Как ты думаешь?
— Прекрасно, — говорю я. — Я согласна.
Он абсолютно уверен, что будет мальчик. Мой живот высокий, а это, если
верить нескольким тысячам случайных прохожих, говорит о том, что у меня
мальчик. Я в эти бабкины сказки не слишком верю, так что, прежде чем я начну
красить детскую в голубой цвет и париться с мужскими именами на
П
и на
Дж
, я должна собственными глазами увидеть на экране пенис.
Скорее бы закончилась эпопея с именами. Меня уже тошнит от расспросов. После
разговора со Стейси я усвоила урок и перестала всем рассказывать про свои
проблемы с выбором имени. Теперь я просто говорю, что еще не успела купить
книжки с именами, а как только куплю, сразу начну выбирать. Кстати, о
книжках, Стейси все-таки решила повиниться за свое гнусное поведение и в
качестве компенсации прислала мне книжку под названием
Мама, меня в школе
дразнят! или О чем должны подумать родители, прежде чем дать имя своему
ребенку
. Я не знаю, где она ее откопала, но это шедевр. Возьмем, например,
Эндрю. Эндрю:
Неплохой вариант,
но только пока он не пошел в школу. В один прекрасный
день учитель обязательно назовет его перед всем классом
Энди, и с этого момента для всех
друзей и знакомых он будет Энди-Пэнси, пока
не пойдет в колледж: и не сменит окружение. Гениально, правда?
Я решила взять ее с собой, чтобы сразу начать отбор.
Мы записываемся в регистратуре и усаживаемся в холле ждать своей очереди, с
одним журнальчиком на двоих (
Домашний журнал для дам
, март прошлого года).
После десяти минут изучения статьи
Как прекратить всем угождать
сестра
выкрикивает мое имя
(Лара: Ага
,
значит, ваша
мама хотела родить мальчика и назвать его Ларри?), и мы с Эндрю
идем в лабораторию, где мне надо пописать в чашечку и пройти ежемесячное
взвешивание. В предыдущий раз я набрала всего два килограмма семьсот
граммов, и доктор Лоуенстайн заверил меня, что все идет как надо. Он сказал,
что после первых двенадцати недель надо стремиться к тому, чтобы набирать не
более двухсот пятидесяти граммов в неделю. Но сколько я вешу сейчас, я не
знаю. Дома я перестала взвешиваться, потому что это вгоняет меня в тоску.
Первым делом я иду пописать (все-таки минус несколько унций), а потом,
прежде чем залезть на весы, снимаю с себя туфли, носки, свитер, ремень,
кольца и сережки. Медсестра доктора Лоуенстайна, Элли (Элли:
Разве
это имя? Последний раз, когда я
видела это слово в словаре, оно
означало мрачное место, где
подозрительные личности лелеют свои преступные планы),
крутит рычажки на весах и наконец уравновешивает их.
— Ну вот, — говорит она, сверяясь с моей картой, — получается
три килограмма двести восемьдесят граммов.
Я улыбаюсь:
— Значит, за последний месяц я набрала только пятьсот семьдесят
граммов? Вы уверены?
Супер. То есть я, конечно, старалась, но была уверена, что прибавила больше,
килограмм как минимум. Думаю, с зарядками-пробежками можно немного
расслабиться.
Элли мотает головой и вздыхает:
— Нет, лапочка, вы набрали больше. Так что теперь у нас
получается, — она снова сверяется с картой, — шесть килограммов и
четыреста шестьдесят граммов.
Я чуть не падаю с весов. Этого не может быть. Я так хорошо себя вела.
— Это, наверное, ошибка, — хнычу я. — Вы ничего не напутали?
Но она уже идет к следующей пациентке и, не поворачивая головы, кричит мне в
ответ:
— Нет, ничего не напутала! Подождите доктора Лоуенстайна в третьем
кабинете.
Послушно иду в третий кабинет, там уже сидит Эндрю с журналом
Пипл
четырехмесячной давности.
— Ну и как? — беззаботно спрашивает он. Я мрачно мотаю головой:
— Не хочу об этом говорить.
Три килограмма двести восемьдесят граммов. У них, наверное, весы сломаны.
Теперь никаких бутербродиков и фруктов на ланч. А перед осмотром буду есть
только белковую пищу.
Я взгромождаюсь на смотровое кресло, задираю на животе рубашку и жду доктора
Лоуенстайна. Через десять минут он впархивает в кабинет с моей картой в
руках.
— Всем привет, как у нас дела? — говорит он и, подойдя к креслу,
целует меня в щечку. Первый раз встречаюсь с доктором, который приветствует
пациентов поцелуем в щечку, но делает он это каждый раз. Наверное, это
особый лос-анджелесский шик.
— У нас все прекрасно, — говорю я. — Но мы умираем от
нетерпения: покупать нам куклы или машинки.
— Ну что ж, сейчас мы все узнаем. — Он смотрит в мою карту, потом
поднимает брови и смотрит на меня: — Три килограмма двести восемьдесят
граммов?
Услышав это, Эндрю тоже смотрит на меня, и мне приходится делать строгий
жест пальцем.
— Я не уверена, что у вас весы в порядке. Я за собой очень хорошо
слежу. Я хожу на занятия четыре раза в неделю и ем совсем мало, —
поворачиваюсь к Эндрю за поддержкой: — Я ведь слежу за собой, правда?
Эндрю энергично кивает:
— Она очень за собой следит. Все, что она ест, кроме обычной
еды, — это каша или хлопья. Ты ведь
Тотал
ешь, да, зайка?
Я киваю.
— Две миски хлопьев
Тотал
в день. Я их ем вместо витаминов — меня от
витаминов тошнит. — Доктор Лоуенстайн кивает мне, показывая всем своим
видом, что слышал такое миллион раз. — А потом, это же не одна я
столько вешу. Ребенок, я полагаю, тоже растет, вот и получаются эти
несколько сотен граммов.
— Ваш ребенок сейчас размером с компьютерную мышь. А весит он примерно
триста граммов, — ухмыляясь, говорит доктор Лоуенстайн, закрывает мою
карту и кладет ее на стол. — Поймите, Лара: кто-то набирает больше
веса, кто-то — меньше. Мы не можем контролировать свои гены. Если вы следите
за питанием и ходите на занятия — значит, все в порядке.
Шикарно. Знаете, доктор, я сама разберусь со своим геном повышенного-потолстения-в-период-
беременности. Если дело дойдет до двадцати пяти килограммов лишнего веса, я
с мамой больше разговаривать не буду. Я ложусь в кресло, доктор Лоуенстайн
достает сантиметр и раскладывает его у меня на пузе. — Шевелится
часто? — спрашивает он. А вот про
шевелится
я, кажется, еще не
рассказывала. Это началось недели три назад. По ощущениям похоже на
бульканье в животе, когда хочется есть, только без звуков и чувства голода.
Сначала я сомневалась, ребенок это или нет, но потом булькать стало все
чаще, я спросила у Джули, и она сказала, что да, это точно ребенок. Чаще
всего он начинает толкаться ночью, когда я засыпаю. Молодец, деточка, мало
мне того, что, когда он родится, нормально поспать уже не удастся, так он
начинает меня будить за пять месяцев до рождения.
— Да, — говорю я. — Он там вовсю плавает.
— Это хорошо. — Он сматывает сантиметр и подает мне руку, чтобы я
села. — Ну что ж, все у вас в порядке. Теперь спускайтесь к доктору
Вайсу. Надеюсь, видеокассету не забыли?
Доктор Вайс — специальный доктор по УЗИ, двумя этажами ниже доктора
Лоуенстайна. Если принести ему видеокассету, он запишет все, что показывает
ультразвук. Лучше уж я это буду смотреть со своим ребенком через двадцать
лет, чем документальный фильм про то, как я какаю на родильный стол. Кстати,
пока не забыла:
— Э-э-э... доктор Лоуенстайн, можно еще вопрос? Он поворачивается и
усаживается обратно на свой стул:
— Всегда пожалуйста.
— В каких случаях делают кесарево сечение? Извините, но мне надо это
узнать. После того как Джули родила, я пересмотрела серий десять подряд
Родов по-настоящему
и пришла в полный ужас. Согласитесь, наблюдение за
родами в беременном состоянии сравнится только с наблюдением за собственной
смертью перед тем как умрешь. И дело даже не в том, что девяносто процентов
маньячек, подписавшихся на съемки, рожают сами и без обезболивающих. Я,
честно говоря, не понимаю, почему Джули это приводит в такой восторг. Рожают
ли они в ванне, в кровати, на корточках, кончается все одинаково — они
корчатся, визжат и умоляют Боженьку срочно все это прекратить. В общем, это
ужасно. И мне плевать, что там говорит Джули, — ведь даже те, которые
на обезболивающих, выглядят жалко и омерзительно. Либо она ничего не помнит,
либо просто врет мне в лицо.
Зато те серии, в которых делали кесарево, — одно удовольствие смотреть.
Нормальные, приличные женщины, спокойно лежат, потом маленький разрез, и
через пять минут у них уже есть ребенок. Это ведь так легко, разве нет?
Поверьте мне, я честно старалась вообразить себя, рожающую нормальным
способом — ну, чтобы понять, как это будет, — и у меня ничего не вышло.
Я просто не могу представить себе, как я лежу на столе, со своим платиновым
мелированием и французским педикюром, и, прижав ноги к ушам, пыжусь, как
будто у меня целый месяц был запор. Или, боже милосердный, какаю на стол.
Нет, нет, нет. Кесарево сечение — вот это определенно то, что мне надо.
Доктор Лоуенстайн снова поднимает брови и берет мою карту.
— В каких случаях? — переспрашивает он. Я киваю. — Кесарево
сечение делают, если во время родов возникают какие-нибудь серьезные
проблемы...
Я мотаю головой — мол, с этим все понятно.
— Нет, я имею в виду не экстренные ситуации, а плановые, по
предварительной договоренности.
Доктор Лоуенстайн кривит рот, как будто пытается не рассмеяться.
Чувствуется, что у него уже бывали пациентки с платиновым мелированием и
французским педикюром.
— Ну, обычно кесарево сечение назначается женщинам, которым уже делали
кесарево с предыдущим ребенком. Для первородящих хирургия назначается, если
ребенок слишком большой и, разумеется, если роды по какой-то причине не
могут протекать естественным путем. Но об этом нельзя знать наверняка до
последней недели-двух беременности.
— И все? — спрашиваю я. Он отвечает не сразу.
— Ну, предположим, мы можем назначить кесарево заранее, если имеется
угроза здоровью матери и роды могут ухудшить ее состояние.
Вот так-то лучше.
— Какая угроза?
Он смотрит на меня подозрительно:
— Любая угроза.
— Типа жутких нервов и абсолютного отсутствия желания рожать, не говоря
уже об иррациональном страхе разорваться, а потом зашиваться?
На этот раз он, не скрываясь, смеется:
— Ладно — наверное, не любая. Блин. Опять мимо.
— Послушайте меня, — говорит он. — Прошло только полсрока
вашей беременности. Страх перед родами испытывает большинство женщин. Это
совершенно нормально. Вам надо почитать литературу, может быть, сходить на
занятия по подготовке к родам, тогда уже поговорим. Хорошо?
— Хорошо, — говорю я. — Но если ничего не изменится, мы ведь
можем вернуться к этой теме?
— Безусловно, — говорит доктор, ласково похлопывая меня по
спине. — Лучше сходите посмотрите, что у вас уже имеется на сегодняшний
день.
В кабинете доктора Вайса нас встречает его медсестра, описать которую может
только слово uber — живчик. Зовут ее Кэти (
Кэти: хорошо рифмуется
— в корсете), и она так рада, что мы пришли,
и боже мой, это так
здорово, что вы сейчас
узнаете, кто у
вас, и у вас,
ребята,
родится очаровательный ребеночек,
и у него наверняка будут папины голубые
глазки... По-моему, это уже называется перебор. Кэти отводит нас
в ультразвуковой кабинет, дает мне рубашку, чтобы переодеться для процедуры,
потом вставляет нашу кассету в магнитофон. Сообщив, что доктор Вайс придет
через пару минут, она издает еще парочку восторженных взвизгов и уходит. Как
только за ней закрывается дверь, на меня набрасывается Эндрю:
— Я ушам своим не поверил, когда услышал, что ты попросилась на
кесарево сечение. Ты понимаешь, что это уже серьезная операция?
Я не перестаю восхищаться тому упорству, с которым он постоянно пытается
меня урезонивать, — и это после стольких лет совместной жизни. Крепкая
хватка.
— Да, понимаю. А какая альтернатива, ты понимаешь?
Он вздыхает:
— Да, понимаю. Но ты говорила об этом с таким апломбом.
О-о-о. Апломб. Отличное слово. Интересно, где он его выкопал?
— Никакого апломба. Для информации: за последние несколько недель я
провела серьезные исследования на тему кесарева сечания.
Он удивленно на меня смотрит:
— Исследования? Когда? Где?
— На сайте
Ваш Малыш
, когда на работе была. Я прочитала все статьи
про кесарево, и меня это очень устраивает. Риска почти никакого, и это
намного безопаснее для ребенка, потому что нет опасности, что голова
застрянет в родовом канале. Единственное, что я не смогла выяснить, —
будет ли заметен шрам под бикини. — Блин, надо было спросить у доктора
Лоуенстайна. Он наверняка знает. — В любом случае, мы даже не знаем,
разрешит ли он, так что нечего на меня сразу накидываться.
Раздается энергичный стук в дверь, и входит очень тощий и высокий человек в
белом халате с надписью
Джек Вайс, М. D.
на кармашке.
— Вы, наверное, Лара, — говорит он и протягивает руку.
— Совершенно верно, — отвечаю я и пожимаю ее. — Это мой муж,
Эндрю.
Они тоже пожимают руки, после чего доктор садится перед экраном.
— Значит, определяем пол?
Мы с Эндрю сообщаем ему, что да, именно это мы сегодня делаем и не уйдем
отсюда, пока не узнаем.
— Хорошо. Тогда давайте начнем.
Он выжимает мне на живот гель и начинает водить по нему лопаточкой для
ультразвука. На мониторе появляется большая черно-белая клякса не в фокусе.
Я в ней не нахожу ничего похожего на ребенка, но доктор, похоже, находит.
— Вот у него позвоночник, видите? — спрашивает он.
Не вижу. Старательно щурюсь, но все, что мне показывает монитор, — это
слегка уменьшившаяся черно-белая клякса совсем не в фокусе.
— Он так и должен выглядеть? — спрашиваю я.
— Так и должен, прекрасно выглядит. Поелозив еще немного своей
лопаточкой, он останавливается и показывает какое-то пятно на экране.
— Вот его голова. Видите глаза?
Это
глаза! Больше похоже на картину Эдварда Мунка.
— Они... нормальные?
— Совершенно нормальные. Глазницы пока на боковых сторонах головы.
Ребенок будет расти, и они будут постепенно сближаться. — Приятно об
этом слышать. Лопатка снова движется по животу. — А вот ножки, видите?
Снова прищуриваюсь. По-моему, я их вижу. Только о
...Закладка в соц.сетях
