Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
...nbsp;— говорит она мне.
— Я не злая, — говорю я. — Разве что злопамятная. Ну и как у
вас, девушки, дела?
Она прилепляет к столу пластиковую скатерку, раскладывает на ней пластиковые
контейнеры, баночки и мисочки и начинает готовить какую-то мешанину.
— У нас все чудненько, — говорит она высоким искусственным
голоском, которым разговаривают с детьми. Надеюсь, она не собирается весь
обед так разговаривать. — А ты-то как? Выглядишь прекрасно.
Я делаю страшную морду.
— Не надо, пожалуйста. Я выгляжу как людоед, который только что съел
парочку годовалых младенцев. Жду не дождусь, когда все это кончится.
— Знаю, — говорит Джули. — Под конец тяжелее всего. Ну
ничего, осталось немного.
Она достает пластиковую ложечку и начинает кормить Лили своей мешаниной, а
та разевает рот так ловко, быстро и аккуратно, как будто воспитывалась в
пансионе для благородных девиц. Она чувствует мой взгляд и одаривает меня
большой беззубой улыбкой.
— Она когда-нибудь плачет? — спрашиваю я.
— Практически нет. Только когда что-нибудь не в порядке. Ангельский
ребенок.
Понятно, что ангельский. Джули нежно треплет ее за щечку, а потом
наклоняется ко мне и начинает говорить нормальным голосом:
— Уже знаешь, что тебе подарят к родам?
— Подарят... чего?
— Ну, подарок к родам. Ты что, не понимаешь — подарок за то, что ты
рожаешь ребенка?
И она мне рассказывает про подарок к родам сейчас, через десять минут после
того, как я записалась на кесарево?
— Я об этом даже не знала, — говорю я, начиная впадать в панику
оттого, что мимо проплывает такая чудесная возможность получить
подарок. — А тебе что подарили?
— Сережки с бриллиантами, — говорит она, как бы между прочим
поднимает волосы и демонстрирует два гигантских сияющих солитера. — А
ты что, не заметила?
— Нет, — говорю я. — Не заметила. У тебя уши все время волосами закрыты. Поздравляю.
Не знаю, спрашивать ее или нет.
— А если кесарево, подарок полагается дарить? — спрашиваю я.
— Конечно, — говорит она. — Только он, наверное, как-нибудь
по-другому называется. — Она подозрительно смотрит на меня. — Так
ты все-таки решилась на кесарево?
— Да-а, — говорю я несколько удивленно. Не помню, чтобы я ей
говорила про это.
— Знаешь, моей сестре делали кесарево с первым ребенком. И мне тогда
казалось, что это ужасно, как будто она не по-настоящему рожала, но теперь я
уже не так уверена. Может, это и неплохая идея.
Bay. He ожидала. Подозреваю, что влагалище у нее очень растянуто.
— Подожди, ты сказала, на следующей неделе? — вопит Джули. —
Боже мой! Так скоро!
— Да, — говорю я. — Совсем скоро. Осталось всего восемь дней
жизни в качестве коровы. Если бы я жила в Индии, люди бы мне молились.
Джули смеется.
— Послушай, — говорю я. — Я не думаю, что Эндрю знает эту
традицию с подарками к родам. Давай ты с ним поговоришь. А лучше Джон.
Только надо все сделать так, чтобы он не подумал, будто это моя инициатива,
хорошо?
— Конечно, — говорит Джули. — Я уж прослежу, чтобы ты из
больницы с пустыми руками не вышла.
Она поднимает свой бокал с минералкой.
— За детей и за подарки, которые они нам приносят, — говорит она.
— За подруг, — говорю я. — И за женскую солидарность.
Мы смеемся и чокаемся минералкой.
24
Во вторник утром я стучусь в кабинет Линды, спокойная и решительная. Да, я
смирилась с тем, что весь следующий год буду работать полную неделю. Я
смирилась с тем, что первым языком Паркер будет испанский, и что она будет
называть няню мамой и воспринимать меня как проплывающий в ночи пароход, и
что все свои пенсионные сбережения я буду тратить на залечивание ее душевных
ран, к которым неизбежно приведет недостаток материнской заботы. Я приняла
это все как факт и окончательно успокоилась, так что теперь главное, чтобы
меня не уволили.
— Заходи, заходи, — говорит Линда, делая мне знак одной рукой, а
другой продолжая печатать.
Я усаживаюсь напротив нее и нервно постукиваю правой ногой, пока она не
заканчивает и не поворачивается ко мне. Разумеется, первым делом она
окидывает меня оценивающим взглядом и даже не пытается скрыть отвращение.
— Боже мой, Лара, когда ты наконец родишь этого ребенка? Я и не думала,
что человек может так раздуться и не лопнуть.
— Спасибо, — говорю я. — На следующей неделе. В эту пятницу
работаю последний день.
— Отлично, — говорит она. — Как ты все хорошо рассчитала. А в
кабинете у тебя все в порядке? До июня тебя кто-нибудь подменит?
— Конечно. Всю почту за апрель и май я подготовила заранее, так что
Рэчел остается только отправить их в дни, указанные на конвертах. И когда
будут готовы наши окончательные списки, надо будет разослать их по
колледжам. С этим она справится. Она управляется с бумажной работой лучше
меня.
— Ладно, буду иногда заходить, проверять, как у нее дела, а ты не
забудь оставить свой домашний и мобильный номер на случай экстренных
ситуаций.
— Обязательно, — говорю я. Руки трясутся. — Собственно, я
хотела поговорить с тобой про Тик Гарднер. У меня есть некоторые новости по
поводу ее поступления.
— Да, про ее поступление я уже слышала. Черил мне сегодня с утра
звонила. — Линда смотрит на меня с понимающей усмешкой. — Ты очень
удачно вчера заболела. Что у вас там, к чертовой матери, произошло?
Блин, это плохо. Это очень, очень плохо.
— Дело в том, — говорю я, — что Нью-Йоркский университет
наотрез отказался ее брать. Я все испробовала. Я напрягла свои связи,
объясняла, намекала, но с ее оценками и результатами тестов это было
совершенно невозможно. У них в этом году огромный конкурс. Впрочем, есть и
хорошие новости: ее берут в Калифорнийский университет, так что она хоть куда-
то поступила.
— Хоть куда-то? — Линда смотрит на меня в полнейшем
недоумении. — Она именно туда и хотела. В субботу ей прислали письмо с
подтверждением, и Черил говорит, что она была так счастлива, что скакала по
дому с дикими воплями. Черил думала, что она хочет в Нью-Йоркский, но Тик ей
сказала, что давно уже передумала. Она сказала, что ты ее уговорила на
Калифорнийский, потому что там более серьезные музыкальные программы, и ей
там больше понравится. — Она качает головой. — Должна тебе
сказать, Гарднеры — в восторге. Им на самом деле не очень хотелось отпускать
ее одну в Нью-Йорк, а Черил к тому же считает Калифорнийский университет
более престижным заведением. А потом, представляешь, Стефан взял у нее
трубку, чтобы сообщить мне, как ты прекрасно поработала. Рассказал, что вы
встретились на какой-то вечеринке, и ты произвела на него огромное
впечатление. Он даже поздравил меня с тем, как я мудро поступила, взяв на
работу бывшего юриста. Так что, дорогая моя, можешь на будущий год хоть все
пять дней работать дома, попечительский совет тебе и слова не скажет. Мои
поздравления. Наш договор остается в силе.
Что? Что здесь происходит? Нет,
стоп — не будь дурой. Пусть все
идет, как
идет, а в деталях разберемся
потом. — Bay, — говорю
я. — Это здорово. Я и не думала, что они будут в таком восторге. И,
честно говоря, я не меньше их удивлена, что Тик передумала.
Линда расплывается в улыбке от уха до уха.
— Это говорит только о том, что у подростков семь пятниц на неделе.
Сегодня у них одни завирательные идеи, а завтра ветер подует, и у них
чик, — она щелкает пальцами, — и все наоборот. Меня каждый раз
удивляет, что полкласса не передумывают посреди года.
— Да, знаю, — говорю я, кивая головой. — У них это
быстро. — Делаю глубокий вдох. — Хорошо, тогда нам остается только
обсудить, как мы будем работать на будущий год.
— Как договорились. Два дня в неделю работаешь дома, в пределах
достижимости телефона и электронной почты, а остальные три дня приходишь в
школу. Если тебя устраивает, я буду платить тебе столько же, сколько в этом
году. В принципе, тебе полагается трехпроцентная надбавка, но так как
рабочих часов у тебя будет меньше, я думаю, будет справедливо от нее пока
отказаться.
— Хорошо, — говорю я. Просто не верится. Она даже не собирается
срезать мне зарплату? — Я думаю, это совершенно справедливо.
— Вот и отлично. Ладно. Новые контракты будут готовы только в мае, так
что мы просто вышлем тебе твой договор по почте, ты его подпишешь и пошлешь
обратно.
Надо поскорее отсюда выбираться, пока она не передумала или пока я не
проснулась и не поняла, что мне все это снится. Кряхтя, поднимаюсь со стула:
— Хорошо. Спасибо. Ладно, увидимся.
Линда кивает и возвращается к своей работе, а я двигаюсь к выходу.
— Лара! — кричит она мне вслед.
Черт. Все пропало. Она поняла, что ее надули. Я не дышу
и жду худшего.
— Да, — говорю я, поворачиваясь к ней.
— Если мы не увидимся до того, как ты уйдешь в декрет, — удачно
разродиться!
Я выдыхаю.
— Спасибо. Увидимся в сентябре.
Она кивает и снова принимается стучать по клавишам. Я выхожу из кабинета и,
как только за моей спиной захлопывается дверь, исполняю ритуальный победный
танец девятого с половиной месяца беременности.
Последний день на работе — полный хаос. Все колледжи страны сговорились
выслать ответы моим деткам в один день, и у моего кабинета с утра
выстроилась длиннющая очередь. В коридоре они все обычно стоят с каменными
лицами — те, кто недовольны судьбой, не хотят, чтобы их кто-нибудь видел
недовольными, а те, кто довольны, не хотят выглядеть слишком довольными
(впрочем, каждый год находится один засранец, который на следующий день
после получения ответа заявляется в школу в футболке с надписью
Йельский
университет
), но я уже достаточно освоилась в своей работе, чтобы с первого
взгляда определить, кто с какой новостью ко мне идет. Прежде чем впустить
деточку в кабинет, я смотрю сквозь застекленное окошко двери на выражение
лица следующего в очереди, чтобы встретить его сочувственным похлопыванием
по плечу, а то и утиранием слезы, или аплодисментами и широкими братскими
объятиями. И, представьте себе, никогда не ошибаюсь.
Марк пришел одним из первых. Разумеется, я уже знала, что он с хорошими
новостями, но у меня все равно мурашки побежали по коже, когда я увидела,
насколько он счастлив. Ничто не может так порадовать в начале апреля, как
общение со счастливыми выпускниками. Ну, разве что — весенняя распродажа
обуви у
Наймана Маркуса
, а выпускники пускай будут на почетном втором
месте.
— Вы ведь знали, да? — спросил он.
— Клянусь тебе, понятия не имела.
Все школьные консультанты по высшему образованию придерживаются неписаного
правила — не позволять внутренней информации выйти наружу. Если бы родители
знали, что я получаю информацию раньше них, меня бы затерроризировали
звонками, а учитывая наш школьный контингент, и взятками. Что, как мне
иногда кажется, не так уж плохо, но тем не менее... Терпеть не могу
приносить плохие вести и не собираюсь этим заниматься. Для этого существуют
приемные комиссии.
— И что ты выбрал? — спросила я. — Или еще не решил?
— Пока не уверен. Я бы пошел в Нью-Йоркский, но моей маме очень
понравился Бостонский. Она говорит, что это самый университетский город.
— Он и есть самый университетский город, — сказала я. — Там и
студентов больше, и обстановка более располагающая, чем в Нью-Йорке.
Знаю, знаю. После всех тяжких испытаний, через которые мне пришлось пройти,
мне самой не верится, что я
отговариваю его от Нью-
Йоркского. Но знаете, если уж я приняла решение делать все, как надо,
никаких исключений я делать не буду. И к тому же у меня теперь просто нет
причин расстраиваться, если он туда не пойдет.
Мы с Марком решили оставить окончательное решение на потом, до мая еще есть
время, так что я ему велела написать мне на домашний e-mail и уверила, что
он нисколько меня этим не обременит, ведь мне интересно узнать его выбор.
Я встаю из-за стола, чтобы посмотреть, кто следующий, но оказывается, что
очередь незаметно рассосалась. В коридоре осталась только одна рыжая
девчонка. Она сидит за столом спиной ко мне и что-то читает. Я ее явно не
знаю — наверное, из класса, который на будущий год будет выпускаться, хочет
обсудить со мной расписание. Я привлекаю ее внимание деликатным
покашливанием.
— Я могу чем-то помочь? — спрашиваю я.
Она поворачивает голову, и я понимаю, что это Тик.
— Извини, — говорю я. — Я тебя не узнала. Ты теперь такая
рыжая.
— Ага, — говорит она. — Это мой новый имидж для
Калифорнийского университета. Ну, вы знаете —
красно-золотые, ура, вперед,
троянцы
...
Я изображаю озабоченность во взгляде.
— Теперь мне надо озаботиться, что ты будешь скакать по полю с красными
помпончиками?
Тик в ответ изображает невинную идиотку.
— Вы знаете, говорят, у них все футболисты такие лапочки...
— Ну вот, а ты боялась, — говорю я и веду ее к себе в
кабинет. — А если серьезно, Тик, что происходит?
Она усаживается на тот же стул, на котором всегда сидит в моем кабинете, но
что-то в этой привычной картине явно изменилось, и не только цвет волос. Она
стала как-то... меньше. Легче. Не похудела, нет. Просто почему-то стала
легче.
— Я тогда на вас очень разозлилась, — объясняет она. —
Страшно разозлились. Я уже готова была рассказать всю историю маме, чтобы
посмотреть и позлорадствовать, как она на вас наедет, и вас уволят,
застрелят, я уж не знаю что. Но в тот день ее дома не было, а когда на
следующее утро я проснулась, на столе лежало письмо из Калифорнийского, и...
Она замолкает, подбирая слова, и тут до меня доходит: сумка. Вот почему она
выглядит по-другому. На ней больше не висит эта чудовищная сумка, которую
она всегда везде с собой таскала. Я, по-моему, ни разу не видела ее без
сумки — разве что на рождественской вечеринке, в платье от кутюр, но это не
считается.
—...и, я не знаю, у меня внутри что-то сломалось. Я вечно жалуюсь, как мне
надоело, что со мной обращаются, будто я какая-то особенная, что я хочу к
себе нормального человеческого отношения — а когда наконец я его получаю, то
начинаю лезть в бутылку. Знаете, я вдруг поняла, что вы абсолютно правы. С
какой стати я буду учиться в том месте, до которого реально не дотягиваю?
Это ведь не ваша вина, правда? Это я валяла дурака последние четыре
года. — Она пожимает плечами. — Так что я всем сказала, что хочу в
Калифорнийский. Незачем вам расплачиваться за мой выпендреж.
Она снова замолкает и мрачно смотрит в пол. Когда она снова начинает
говорить, голос у нее настолько тихий, что ее едва слышно:
— И я хочу, чтобы вы были со своей дочкой. Ей повезло, что вы хотите
быть с ней. Мне жаль, что моей маме этого не хотелось, когда я была
маленькой.
Похоже, что она понимает, что перегибает палку, потому что вдруг замолкает и весело смотрит на меня:
— Ну, сейчас-то мне бы хотелось, чтобы она отстала от меня, на хрен, а
в детстве это было бы супер.
Я улыбаюсь:
— Даже не знаю, что тебе и сказать, Тик. Ты действительно повзрослела с
прошлого лета. Посмотри на себя. В августе ты собиралась бросать школу и
сбегать с парнем в Нью-Йорк, а теперь я вижу взрослого человека, вполне
зрелого и перспективного. Кто бы мог подумать?
— Да-а-а, — говорит она. — И кто бы мог подумать, что вы во
всем этом сыграете главную роль? В августе вы бы меня с потрохами продали за
десять баксов.
В точку. Умненькая девочка. Я всегда так говорила.
— Мне жаль, что я заключила тот договор с Линдой.
— Мне тоже жаль, что вам пришлось это сделать.
— Значит, мир? — спрашиваю я.
— Ага, — говорит она. — Мир. Ладно, мне уже надо идти, я
просто зашла попрощаться. Говорят, сегодня у вас последний день.
— Да, — киваю я. — Во вторник я еду в больницу. Я встаю и
провожаю ее до двери.
— Не забывай про меня, когда будешь в колледже. Пиши мне иногда,
хорошо?
— Обязательно, — говорит она. — Удачи с ребенком.
Мы стоим на пороге кабинета и обе мнемся, не зная, что сказать. Потом Тик
без предупреждения бросается мне на шею и крепко обнимает.
— До свидания, миссис Стоун, — говорит она.
— Счастливо, Тик. У тебя все получится.
Я стою на пороге и смотрю, как она кивает, поворачивается и в последний раз
выходит из моего кабинета, поскрипывая солдатскими ботинками.
Я не чувствую ничего похожего на то, что всегда чувствовала в последний
школьный день. Никакого подъема, никакой эйфории, никаких ожиданий. Мне
грустно, и я знаю, что завершаю главу своей жизни, на которую я когда-нибудь
буду оглядываться с ностальгической улыбкой, как сейчас вспоминаю старшие
классы и то, какие у меня все-таки были тоненькие ручки.
Закрывая дверь кабинета и запирая ее на ключ, я понимаю, что в следующий раз
я ее открою, когда уже буду чьей-то мамой.
Bay.
Ночь с понедельника на вторник, одиннадцать тридцать семь. Предполагается,
что через пять часов двадцать три минуты я буду в больнице. Моя последняя
ночь безмятежного сна на бог знает какой период времени, если не навсегда, а
у меня сна ни в одном глазу.
— Эндрю, — шепчу я. — Эндрю.
Эндрю поворачивается и открывает один глаз.
— М-м-м, — говорит он.
— Я не могу заснуть.
Он закрывает глаз и переворачиватся обратно. Трясу его за плечо:
— Эндрю, милый, пожалуйста. Мне надо поговорить.
Он громко вздыхает и снова поворачивается лицом ко мне:
— Ну, что с тобой?
— Я очень боюсь.
— Чего — операции?
— Нет. Ребенка боюсь. Я боюсь, что я не готова. Я не могу так.
— Немножко поздно, тебе не кажется? — хихикает Эндрю.
— Нет, я серьезно. — Сердце бьется все чаще и чаще. — Я
боюсь, что не справлюсь.
Эндрю садится, во взгляде читается
я-тебя-развеселю-чего-бы-мне-это-не-стоило-или-сойду-с-ума-сам
.
— Хорошо. Объясни мне. Что за мысли дурацкие?
— Ну, во-первых, до меня только сейчас дошло, какой груз
ответственности на мне повиснет, когда родится ребенок. А если с тобой что-
нибудь случится? Если ты умрешь? Или встретишь какую-нибудь нормальную
женщину и решишь, что она тебе больше нравится, и все закончится разводом?
Что я буду делать? Я ведь не смогу больше выйти замуж. Никто не захочет
жениться на тетке с ребенком. Порченый товар. Типа
она милая, но...
— ну,
ты понимаешь,
такая славная женщина, но у нее шестилетний ребенок
.
Эндрю ошалело крутит головой:
— Ничего со мной не случится, и я не собираюсь с тобой разводиться. И
ни с какой нормальной женщиной я не смогу жить. Я даже не знаю, как это
делается. Ну что, это все?
— Нет, — говорю я. — Не все. Я буду плохой матерью. Я тебе
все время это говорила, но ты меня не слушал, а теперь у нас будет ребенок,
и уже слишком поздно, и я буду ужасной матерью. Ужасной. Не надо было мне
тебя слушать. Надо было, как Стейси, стоять на своем.
Я совершенно выбилась из сил. Дышу с трудом, голос стал неестественно
высоким, и скоро, кажется, хлынут слезы.
— Зайка, — говорит Эндрю. — Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Все у тебя получится. Смотри, сколько ты уже смогла сделать — научила
двухлетку какать в горшок, убирала чужую блевотину, а потом приняла самое
бескорыстное решение в своей жизни. Ты готова на все сто.
— Нет. — Я реву и пытаясь вдохнуть при этом хоть сколько-нибудь
воздуха. — Не готова. Это были чужие дети. С чужими легко. Что бы ты с
ними ни сделал, их всегда можно отослать к их собственным родителям, и пусть
они сами кашу расхлебывают. А теперь я буду родителем. Мне кашу
расхлебывать. От начала до конца — и меня это приводит в полный ужас. А если
я ошибусь? Если я ей вообще всю жизнь испорчу? Что я тогда буду
делать? — Мне не хватает воздуха, я чувствую, что вот-вот упаду в
обморок. Пытаюсь вдохнуть, но воздух не проходит.
— Ты в порядке? — спрашивает Эндрю. Мотаю головой.
— Я. — Вдох. — Не могу. — Вдох. — Дышать. —
Вдох.
— Как это — не можешь дышать? Ты серьезно?
Я киваю головой, пытаясь между всхлипами вдохнуть воздух. Эндрю вскакивает с
кровати и несется к двери.
— Потерпи! — кричит он. — Я сейчас вернусь. Сейчас бумажный
пакет найду и вернусь.
Я опять киваю и пытаюсь успокоиться, но дыхание никак не хочет
восстанавливаться. Последний раз у меня такое было, когда мне было семь лет
и наша собака померла прямо у меня в кровати. Это был кокер-спаниель по
имени Шала-Лула-Лав, и потом выяснилось, что люди, от которых она нам
досталась, знали, что у нее больная почка, но ничего нам не сказали. Можете
себе представить мое состояние, когда я проснулась и обнаружила, что рядом
со мной лежит мертвая, уже окоченевшая собака. Потом мне много лет снились
кишащие червями собаки-зомби.
Проходит около минуты, и Эндрю несется обратно. В руках у него коричневый
бумажный пакет. Большой. С ручками.
— Вот, — говорит он и разворачивает перед моим лицом пакет. —
Дыши сюда.
Мое удушье чудесным образом исчезает, и я теперь могу не только дышать, но и
вволю потешиться над ситуацией.
— Эндрю, — говорю я. — Это мешок для овощей. У меня вся
голова туда влезет.
Эндрю жалобно смотрит на меня и неловко пожимает плечами:
— Других бумажных я не нашел. У нас нет маленьких бумажных пакетов.
Меня начинает разбирать неудержимый хохот.
— Эндрю, милый, ты смеешься? Тут не подходят такие пакеты. Надо
маленький, как для завтраков.
Он снова жалобно дергает плечами:
— Извини, я не знал. Ты сказала, что задыхаешься, я и принес тебе
бумажный пакет.
Мне приходит в голову, что, может, не стоит волноваться о том, что я испорчу
жизнь ребенку. Эндрю, похоже, примет в этом не меньшее участие.
— Я смотрю, тебе уже лучше.
— Да, — говорю я. — Получше. По крайней мере дышать могу.
Эндрю встает, идет к тумбочке у своего края кровати и открывает ящик.
— Вот, — говорит он. — Я хотел отдать тебе завтра, но, по-
моему, сейчас самый подходящий момент.
И он протягивает мне маленькую коробочку, обернутую в серебряную бумагу и
перевязанную розовой ленточкой. Господи, неужели? Аккуратно разворачиваю.
Коробочка из ювелирного магазина.
— Ты говорил с Джули? — спрашиваю я, поднимая бровь.
— С Джули? Нет. Но забавно, что ты спросила, потому что она всю неделю
звонила мне на работу и оставляла сообщения, а у меня так и не дошли руки
перезвонить ей. Ты не знаешь, чего она хотела?
— Нет, — вру я. — Понятия не имею.
Интересно. Значит, не Джули его надоумила. Что-то мне не верится, что он сам
догадался. Тут же проносится мысль о том, что он, наверное, еще кое-что
знает, о чем я и понятия не имею. Я открываю крышку коробочки и вижу
маленькие платиновые сережки в виде колечек, усыпанных по кругу
бриллиантиками. Красивые!
— Это за то, что ты вырастила в животе нашего ребенка, — честно
признается он.
Я вот-вот разревусь. Какой он иногда бывает хороший.
— Мне так нравится, — говорю я, вде
Закладка в соц.сетях
