Жанр: Любовные романы
Девять месяцев из жизни
...го лучше.
Я тащу сумку в комнату, и она трусит за мной, явно недоумевая, что же это
такое, что лучше стейка из мексиканского ресторана. Хвост двигается со
скоростью вентилятора. Блин, надо было сначала показать, а потом говорить.
Я открываю сумку и достаю куклу — размером с натурального младенца,
гугукающую, сосущую бутылочку и писающую в подгузник куклу, — беру ее
на руки и качаю как ребенка. Итак, начинаем наш образовательный курс.
Зоя встает на задние лапы и, упираясь передними в мои ляжки, пытается
рассмотреть таинственный предмет, который предположительно лучше, чем
мексиканская говядина. Я продолжаю качать куклу и начинаю разговаривать с
ней тем самым тонким голоском, который до нынешнего момента предназначался
для Зои и только для Зои.
— Привет, Паркер, — говорю я кукле. — Какая ты хорошенькая.
Какая у меня славная девочка.
Я расхаживаю по комнате, тискаю куклу и разговариваю с ней. Каждый раз,
когда я включаю детско-собачий голос, Зоя начинает вилять хвостом, но тут же
останавливается, понимая, что я говорю не с ней. Она подпрыгивает, чтобы
привлечь мое внимание, но я ее игнорирую. Бедная собака следует за каждым
моим шагом, пытаясь понять, что же я такое делаю и какое это имеет отношение
к ней. Наконец она сдается.
— Ладно, — говорит ворчливый голос — Что за фигня здесь
происходит?
Я нагибаюсь до ее уровня и подношу младенца прямо к ее лицу:
— Я хочу, чтобы ты была готова к появлению ребенка. Чтобы ты увидела,
на что это похоже. Ты теперь будешь старшей сестренкой, а это значит, что
теперь ты уже не все время будешь центром внимания.
Зоя мотает головой.
— Ты делаешь большую ошибку, — говорит она. — Слышала я про
этих детей. Ничего хорошего. Они все переворачивают вверх дном. Они ломают
весь распорядок, а ты знаешь, как я люблю мой распорядок.
— Нет, дорогая, я не делаю ошибки. Жизнь меняется, привыкай. Посмотри
лучше сюда.
Несколько секунд она обнюхивает куклу, а потом обращает на меня
презрительный взгляд.
— Это кусок пластмассы. — Она с отвращением мотает головой. —
Ты все-таки странная.
Она разворачивается и уходит от меня, бормоча по дороге:
— Лучше, чем мексиканская говядина.
Ну конечно.
Я закрываю глаза и вздыхаю. Вот и весь образовательный курс. Боюсь, ей эти
знания достанутся нелегко, как, впрочем, и всем остальным.
21
Всю неделю я просидела на телефоне, обзванивая колледжи, и, похоже, этот год
получается очень удачным. Детки еще не знают (я не имею права им
рассказывать), но меня заверили, что возьмут как минимум по одному человеку
в Стэнфорд, Йель, Гарвард, Дартмут и Принстон, потом Пенсильванский берет
шестерых, Корнелл троих, двоих — Колумбия и двоих — Мичиганский технический.
Висконсин берет почти половину класса, Бостонский университет может взять
человек девять, а Университет Джорджа Вашингтона обещал принять двенадцать-
тринадцать.
В общем, похоже, что в колледж попадут все, и я наконец смогу вздохнуть
свободно, потому что по поводу некоторых у меня возникали серьезные
сомнения. Особенно по поводу Тик. Всю неделю я была на грани сердечного
приступа, потому что и Тринити, и Колумбийский занесли ее в лист ожидания, а
мне так и не удалось добиться никакой информации ни от Эда, ни от
представителя Калифорнийского университета. Сегодня утром я все-таки достала
мужика из Калифорнийского и узнала, что они ее берут. Их, правда, не очень
устраивают оценки, но ее папенька когда-то работал с их киношколой, так что
они просто не могут отказать дочери
блестящего Стефана Гарднера
. Это
цитата. Правда, действует только для Лос-Анджелеса, я знаю.
Осталось лишь переговорить с Эдом. Всю неделю мы вели какую-то дурацкую
телефонную игру то ли в прятки, то ли в пятнашки, и она меня порядком
утомила. Я вся издергалась и совершенно не понимаю, что происходит. Эта
зараза Тик в последний момент схватила
В
с минусом по математике и двенадцать-
восемьдесят на январских тестах CAT. Лучше, чем было, безусловно, но не
совсем то, на что я надеялась. Будь у нее хотя бы тринадцать с чем-нибудь и
твердое
В
, все прошло бы как по маслу, но сейчас... я даже не знаю. Надо
подойти к вопросу творчески.
Я беру телефон и жду не дыша.
— Нью-Йоркский университет, Эд Желлет.
— Привет, Эд, это Лара.
— Ой,
ну наконец-то. До тебя дозвониться, как до
папы римского. А эту чертову последнюю неделю февраля я просто ненавижу. Нет
ничего хуже, чем целый день беседовать с твоими коллегами-консультантами.
Они все такие нервные, напряженные. Между нами, девочками, большинству из
них не помешало бы почаще трахаться. О присутствующих, разумеется, речь не
идет.
Откуда такая уверенность,
друг любезный? Кроме чудесного акта
примирения после скандала с кредиткой, никаких интимных моментов в наших с
Эндрю отношениях не наблюдается уже давно. Я. просто не могу. Не осталось ни
одной позиции, в которой я не чувствовала бы себя либо выбросившимся на
берег китом, либо жирной свиноматкой, а оральный секс обсуждению не
подлежит. Я и глубоко вдохнуть не в состоянии, не хватало мне еще
задохнуться от толстого хрена во рту.
— Да ладно тебе, — говорю я. — Когда ты последний раз видел
живого школьного консультанта? Эти люди не трахаются. Кроме меня,
разумеется, почему я, собственно, тебе и звоню, готовая отдаться за любую
информацию, какую смогу из тебя вытянуть. Ну и, конечно, убедить тебя, что
мои детки — самые достойные из всех лос-анджелесских деток.
Эд смеется:
— Да, самое честное описание вашей профессии, которое я слышал. Ну, и
кто у нас сегодня на повестке дня?
— Не кто иной, как мисс Тик Гарднер, разумеется, а также Марк Купер,
мои неизменные фавориты.
— Хорошо. Сейчас я найду их файлы... Тик Гарднер. Знаешь, ничего
хорошего. Смотри: в предварительной подаче отказано, новые результаты CAT
двенадцать-восемьдесят, оценки за полугодие средненькие. Не знаю, Лара, мне
картина кажется не слишком обнадеживающей.
К этому я подготовилась. Тактические ходы разработаны.
— Дело вот в чем, Эд. У Тик сейчас очень тяжелый период. В школе она —
изгой, друзей почти нет, и так продолжается уже несколько лет. И вовсе не
потому, что она сноб. Она намного более взрослая, чем остальные дети. Она не
вписывается ни в подростковые буйства, ни в девчоночьи интриги и сплетни.
Она серьезнее и разумнее своих ровесников. Ее не волнует, сколько денег
собрали на выпускной, кого выберут королевой и может ли правление студсовета
пользоваться учительской автомойкой. Но, как ты понимаешь, эта оторванность
отражается на ее учебе. Окружение крайне недружелюбное — одноклассники ее не
понимают, а учителя не обращают внимания: какая бы ни была, главное, что ты
дочь Стефана Гарднера. А ведь она очень неглупая девочка. Ты же читал ее
сочинение, она прекрасно пишет. Просто она не выкладывается в полную силу.
Дома у нее полный кошмар. Не для протокола, но мамаша у нее первостатейная
сука: дочерью совсем не интересуется, лишь бы та в таблоидах не светилась.
Отца вообще дома не бывает. Поверь мне, ты бы ни за что не захотел
поменяться с ней местами. Ни на один день. Слышал бы ты, что говорят за ее
спиной только потому, что ее угораздило родиться у звездного папаши. Я
думаю, она прекрасно приживется в Нью-Йоркском. Она там будет на месте.
Новый город, новые люди — это то, что ей надо. Никому не будет дела до того,
кто она, чья дочь, и она сможет спокойно заниматься учебой и музыкой. Она
действительно талантливый музыкант, поет свои песни, так что, я думаю,
кампус от этого только выиграет. В правильной обстановке девчонка расцветет.
Пойми меня, я в ней уверена.
Все. Вот так мы подаем мяч. Я скрещиваю пальцы, а Эд вздыхает:
— Лара, милочка, я тебя прекрасно понимаю. Честное слово. Но истории
про бедненьких богатеньких девочек на комиссию обычно не действуют. Ты мне
лучше скажи: родители собираются делать пожертвование? Потому что это,
думаю, помогло бы.
Блин. — Я с ними говорила. В этом году у них слишком много спонсорских
расходов, но перспектива определенно есть. Они известны как раз тем, что
спонсируют организации, с которыми работают или как-то связаны; наша школа
получала от них очень серьезные пожертвования. Я думаю, если Тик будет
учиться в Нью-Йоркском и у нее все будет в порядке, на них можно
рассчитывать. — Эд снова вздыхает. — Пожалуйста, Эд, я никогда бы
не попросила тебя за студента, если бы не была в нем абсолютно уверена. Она
действительно хорошая девочка. Сложная, но хорошая.
— Хорошо. Хорошо. Я подниму этот вопрос на заседании комитета и
постараюсь их убедить. Но имей в виду, я это делаю только потому, что
доверяю тебе и твоему профессиональному мнению. Не буду тебе ничего обещать,
посмотрим, что удастся сделать.
Йессссс. — Спасибо. Спасибо, Эд. Поверь мне, тут стоит рискнуть.
— Посмотрим, — говорит он. — Ладно, что у нас с Марком?
Сочинение мне понравилось. Оценки хорошие, результаты CAT вполне
соответствуют нашим требованиям, и внешкольная деятельность мне тоже очень
по душе. Годовые баллы, конечно, не лучшие — основной курс истории и
английского слабенький, но это вполне компенсируется результатами по
расширенным курсам физики и естественных наук. Не стопроцентный случай, но
вполне может поступить. Что-нибудь еще про него расскажешь?
— Я люблю Марка. Очень бодрый парень, с прекрасным чувством юмора, и,
главное, он знает, что такое работать. Я, честно говоря, не припомню, чтобы
кто-нибудь из моих студентов так вкалывал. Он вытянул несколько предметов на
А
одним волевым решением. Очень энергичный характер и всерьез интересуется
политикой. В Марке можешь не сомневаться. Отличный парень.
— Да, он мне тоже понравился. Думаю, и комиссии понравится. Вряд ли с
ним возникнут проблемы, но надо посмотреть, как он будет выглядеть на фоне
остальных абитуриентов. У нас, кстати, уже перебор четырнадцать процентов, а
детки в этом году очень сильные.
Средние показатели CAT
— тринадцать-шестьдесят. Может, теперь в воду что-то добавляют — детки с
каждым годом все умнее и умнее... Так, подожди, и это все? Всего два
заявления из школы Бэль-Эйр? В прошлом году, по-моему, было десять.
— Да, знаю, довольно странно. Я думаю, нынешний выпуск не очень
удачный. Не будем это считать тенденцией. Послушай, тебе можно позвонить еще
раз до того, как вы примете окончательные решения, чтобы я была в курсе?
— Да, да, да. Пользуйтесь мной, не жалейте. Ну, разумеется, можешь
позвонить. Комиссия будет работать до пятнадцатого марта. Кстати, а вы-то
как себя чувствуете, мисс Будущая Мамочка?
— Я чувствую себя толстой. Ужасно толстой. Но спасибо, что спросил.
Ладно, дорогуша, давай созваниваться через пару недель. Ты уж постарайся.
— Приложу все усилия.
Фу-у-у. Слава богу, уже пятница. До декретного отпуска осталось всего пять
недель. Причем декретная часть этого события волнует меня уже гораздо
меньше, чем отпуск как таковой.
На следующее утро я встаю вместе с птичками и начинаю разгребать жуткую кучу
бумаг, которые за несколько месяцев погребли под собой всю поверхность
кухонного буфета (записки на память самой себе, которые уже никто не сможет
расшифровать, давно просроченные купоны на скидки, так и не оплаченный счет
от доктора — и прочая разнообразнейшая ерунда, которая когда-то была
достаточно важной, чтобы ее сохранить, а теперь оказывается, что ее можно
без малейших сожалений выбросить), раскладываю по местам многочисленную
обувь, которую я почему-то раскидала повсюду и забыла (
а-а-
а, так вот где мои черненькие
Прада
), и пытаюсь придать дому такой вид,
будто в нем вообще никто не живет. Хочу избавиться от нынешнего впечатления,
что в нем живут полнейшая засеря (я) и полузасеря, который бросил попытки
перевоспитания вышеуказанной полнейшей засери (Эндрю).
Если вам интересно, откуда такое рвение, то могу вам сказать: его источником
является не материнский инстинкт витья гнездышка (инстинкт этот у меня либо
полностью отсутствует, либо проявится позже, как бы они ни уверяли в своих
книжках, что на третьем триместре беременности тетки таскают по двору тачки
с удобрениями и висят под потолком на шатающейся стремянке, чтобы хорошенько
отчистить каждый хрусталик на люстре, и все это за несколько минут до
родов); нет, оно проистекает из того факта, что сегодня мы с Эндрю будем
смотреть претенденток на место няни/домработницы, которая будет жить у нас в
доме.
Пока вы не накинулись на меня с обвинениями в барстве — эта идея полностью
принадлежит Эндрю. Он вырос в Лос-Анджелесе, и у них в доме всегда жила
домработница. Когда я была маленькой, я знала только одну семью, где в доме
жила прислуга, — бывшие нью-йоркцы, которых фирма перевела работать в
филиал, — и всех в округе это ужасно раздражало. Но здесь так принято,
и Эндрю клянется, что он всегда собирался это сделать. Мне-то идея нравится
— я, собственно, сама надеялась завести какую-нибудь няню, и почему не
завести круглосуточную? — но меня начинает мучить вопрос о
неприкосновенности моей частной жизни. И я понятия не имею, как это все
обычно происходит. Мне что, придется с ней обедать каждый вечер? А когда мы
будем одни в доме, надо ли мне с ней разговаривать? Пока что одна мысль об
этом приводит меня в ужас. Не говоря уже о таком аспекте, как роль
хозяйки
дома
. Я с трудом даю указания своей двадцатитрехлетней ассистентке и просто
не знаю, что же делать с женщиной, которая в два раза меня старше и
наверняка вырастила семь-восемь своих детей. Эндрю почему-то уверен, что я
со всем этим справлюсь, и настаивает на том, что преимущества (полная
свобода действий, возможность уйти в любой момент и никакой нервотрепки с
поисками няни, когда надо выходить через пять минут) намного перевешивают
недостатки.
Что и возвращает меня обратно к теме уборки дома с единственной целью:
создать образ безупречной хозяйки для всех тех, которые придут ко мне
сегодня наниматься в няньки. Разумеется, я понимаю, что одна из них в итоге
будет жить у меня в доме, и дальше можно будет не выпендриваться, но
остальные выйдут из моего дома в полной уверенности, что я именно та
идеальная хозяйка, какую пытаюсь изобразить. Соответственно, к девяти ноль-
ноль мой дом выглядит как картинка в дизайнерском журнале, включая свежие
цветы в хрустальной вазе, которую мне подарили на свадьбу (и с тех пор она
не применялась), а также запах шоколадного печенья из духовки. Кстати, я не
ожидала, что печь печенье так просто: тесто продается уже нарезанным на
квадратики, и все, что остается сделать, — это прилепить его к чему-
нибудь и сунуть в духовку. Очень полезная вещь для подобных ситуаций,
особенно если собираешься не только создать себе идеальный образ, но и
выдержать его в течение нескольких лет.
— Bay, — говорит Эндрю, вылезши наконец из спальни с голым пузом и
в боксерах. — Если бы я знал, что тебя так воодушевят гости из знойной
Мексики, я бы сдавал комнату землячеству под национальные праздники.
— Очень смешно, — говорю я. — Иди одевайся. Первая может
прийти уже через пятнадцать минут.
Сожрав английскую булочку с ореховым маслом и джемом и кинув тарелку и нож в
раковину, он удаляется в спальню. О-хо-хо, думает моя идеальная ипостась,
укладывая их в посудомоечную машину.
Нет конца женским
трудам.
Звонок раздается ровно в десять ноль-ноль. Пару секунд я раздумываю, не
надеть ли зеленый клетчатый передничек, который коллеги подарили мне на
девичник, но потом решаю, что это будет слишком. Быстренько сверяюсь со
списком — десять ноль-ноль это у нас... Эсперанца — и бегу к двери.
Эсперанца, кстати, единственная претендентка, которую мы нашли не через
агентство. (Впрочем,
агентством
эту тусовку можно назвать только с
некоторой натяжкой. Где его откопал Эндрю — я даже не представляю, знаю
только, что заправляет этим подпольным рынком нянь некая нелегалка по имени
Мирна. Она тоже берет свой процент, но значительно меньший, чем официальные
агентства.) Эсперанца нам досталась по рекомендации соседской няни. Услышав,
что мы ищем кого-нибудь, она сообщила мне, что ее подруге по церковной
общине нужна работа, и попросила посмотреть ее. Единственные сведения о
претендентке — это ее имя и то, что, по словам соседской няни,
она не очень
хорошо говорит по-английски
. Я уже собиралась сказать
спасибо, не надо
,
но Эндрю настоял, чтобы мы ее все-таки посмотрели, поскольку, по его мнению,
хорошее знание английского не является необходимым для няни. Напротив, он
считает это скорее недостатком, потому что чем лучше английский, тем больше
ей придется платить. Да и вообще, насколько я поняла, зарплата лос-
анджелесской няни напрямую зависит от того, насколько она ассимилирована в
американскую культуру. Англоговорящий персонаж с грин-картой, правами и
машиной может претендовать на солидную зарплату, а свежеприплывший нелегал,
скрывающийся от иммиграционных властей, ездящий на автобусе и не понимающий
ни бельмеса, согласится на очень скромную сумму, потому что няня — это все-
таки не панель и не химзавод. Эндрю определенно настроен на второй вариант.
Главное, чтобы мы друг друга понимали, сказал он, а большего от ее знаний
английского не требуется. К тому же, если мы наймем эту Эсперанцу, нам не
придется никому платить процент. Так что пока она у нас идет под номером
один, по крайней мере, по мнению Эндрю.
Я открываю дверь и вижу на пороге двух женщин. Одна из них отступает на шаг
назад, вторая сразу начинает говорить:
— Добрый день, вы Лара?
Английский идеальный. Даже акцента нет. Если это называется
не очень хорошо
говорить по-английски
, то я уж не знаю, что значит
хорошо
. Я киваю, и она
протягивает мне руку.
— Меня зовут Мария. — Она указывает на вторую женщину, и та
расплывается в широкой золотозубой улыбке. — Это Эсперанца. Я пришла с
ней, чтобы помочь на собеседовании, потому что она не очень хорошо говорит
по-английски. То есть немножко говорит, но она очень волновалась и попросила
меня помочь.
Подождите, думаю я.
Она
что, пришла на собеседование с
переводчицей? Что-то мне это не нравится. Я приглашаю их в дом и веду наверх в гостиную, где нас встречает Эндрю. Я
многозначительно поднимаю брови:
— Эндрю, это Эсперанца, а это ее подруга Мария. Мария пришла помочь
Эсперанце на случай, если у нее будут затруднения с языком. —
Поворачиваюсь к женщинам: — Это мой муж Эндрю.
—
Ола, — говорит Эндрю, и они обе хихикают,
как школьницы.
Зайдя в гостиную, Мария усаживается на диван между мной и Эндрю, а Эсперанца
садится на стульчик напротив нас.
— Вы, наверное, хотели задать какие-нибудь вопросы?
— Да, — говорю я. — Она вообще не говорит по-английски?
Я отвратительно себя чувствую, говоря о женщине в третьем лице, как будто
она не сидит с нами в одной комнате, но у меня нет выбора. В испанском у
меня не было никакой практики со школьных лет. Услышав мой вопрос, Мария
приобретает несколько озабоченный вид.
— Немножко говорит, но она может научиться. Она хочет научиться. —
Она кидает быстрый взгляд на Эсперанцу и что-то говорит ей по-испански.
Эсперанца отвечает, и Мария снова поворачивается ко мне: — Она говорит, что
хочет учить язык. Она здесь живет всего семь месяцев.
— Ничего страшного, — говорит Эндрю. — Без проблем. С этим мы
справимся.
Но проблема, >о'кей?
Эсперанца улыбается ему. Мария улыбается ему. Я пронзаю его смертоносным
взглядом. — Он говорит по-испански? — спрашивает Мария. —
Устед абла эспаньел,
си? —
Си, — говорит он. —
Myй буэно. Так, поехали. Эндрю считает, что он свободно говорит по-испански, потому что
его няня учила его миллион лет назад, а потом он ругался по-испански с
парнями из школьной бейсбольной команды. Как меня это раздражает. Каждый
раз, когда мы едем в Мексику, он упорно пытается общаться по-испански, при
этом постоянно забывает именно те слова, которые нужны в данный момент, а на
попытки построить предложение как-нибудь иначе у него уходит по полчаса, что
просто выводит меня из себя. Впрочем, это к делу не относится. Не Эндрю
будет проводить с этой женщиной круглые сутки в течение трех месяцев (и,
если Эд поможет, два дня в неделю весь следующий год). Это буду я. А я,
разумеется, знаю пару десятков испанских слов, но совершенно не помню, как у
них строится предложение, как спрягаются глаголы или как образуется
прошедшее и будущее время. И несмотря на уверения Марии, что Эсперанца
говорит, но сейчас волнуется, я пока не вижу даже намека на понимание в ее
глазах. Я, конечно, с удовольствием не платила бы процент агентству,
поданный вариант мне видится абсолютно неприемлемым.
Эндрю, похоже, так не считает.
— Донде эста трабаха антес де аора? Эндрю,
дорогой. Даже я знаю, что фраза
Где вы
раньше работали?
должна быть построена совсем не так. Впрочем, Эсперанцу
это не смущает.
— Эн ун сентро Лара бебес.
Эндрю беспомощно смотрит на Марию.
— Она работала в детском саду.
Эндрю оборачивается ко мне с радостной улыбкой, как будто этот факт должен
компенсировать то, что она не понимает ни слова по-английски.
Какое-то время они втроем продолжают свою дурацкую лингвистическую игру —
Эндрю выдает корявую фразу на псевдоиспанском, Эсперанца отвечает на
настоящем испанском, Эндрю не понимает, Мария переводит, — из которой я
узнаю, что Эсперанца будет готовить, убирать, стирать и делать любые другие
хозяйственные дела, какие мы захотим, что она вырастила трех детей, оставила
их с мужем в Гватемале и шлет им все деньги, которые здесь зарабатывает.
Эндрю слушает про эти ужасы и сочувственно трясет головой.
— Мне очень жаль
. Ло сиенто,
— говорит он. —
Эс муй
террибле.
Боже мой. Надо это срочно прекращать, пока он не
предложит ей въехать сегодня вечером.
— Прошу прощения, — говорю я. — Но она не знает ни слова по-
английски, а я не знаю ни слова по-испански. Как, по-вашему, мы будем
общаться?
Эндрю и Мария смотрят на меня на законченного эгоиста и разрушителя дружбы
между народами. Видя, что я не выказываю такого энтузиазма, как мой
компадре, Мария поворачивается к Эсперанце и начинает тараторить по-
испански, а Эсперанца с той же скоростью тараторит в ответ. Подозреваю, она
ей говорит, что, если она надеется получить работу, лучше бы ей заговорить
по-английски, потому что Эсперанца вдруг громко стучит рукой по столу.
— Стол, — говорит она.
Я не уверена, надо ли мне выражать восторг или что-нибудь еще, и я смотрю на
Марию, которая одаривает меня улыбкой типа
ну-вот-а-вы-боялись
. Эсперанца
сверкает золотым зубом. А потом так же неожиданно выдает еще одно слово.
— Бабушка, — гордо заявляет она.
Насколько я понимаю, из всего английского языка ей знакомы только эти два
слова, и ни одно из них никак не поможет в воспитании моего ребенка. Я
вопросительно смотрю на Марию.
— Она говорит, что знает несколько слов, а потом она может научиться у
вас. Она говорит, что, если вы захотите попросить ее убрать со стола, вы
можете просто положить руку на стол, сказать
стол
и сделать движение, как
будто вы его вытираете. Если надо будет сменить ребенку подгузник, вы
укажете на него рукой, и она вас прекрасно поймет.
Я, правда, не понимаю, как в эту схему укладывается слово
бабушка
, но,
прежде чем я успеваю спросить, встревает Эндрю.
— Мы можем послать ее на курсы
Английский как второй язык
, —
говорит он. — Они прямо на нашей улице, в школе, и компьютерную
программу можно купить, пусть практикуется. И она быстренько выучится, за
пару месяцев.
Я смотрю на него в полном ужасе, а он уже спрашивает по-испански, уме
...Закладка в соц.сетях
