Жанр: Любовные романы
Доктор на просторе
...Возраст: шестьдесят один. Семейное положение:
женат. Должность: член кабинета министров. В детстве переболел всем, чем
положено. Вы за мной успеваете? — Как вы сказали — "член
кабинета министров"? — Даже для нашей весьма необычной практики,
передо мной была птица высокого полета. — Да, я министр по вопросам
строительства, — скромно пояснил он, словно сообщая о своих успехах в
гольфе. И вдруг я припомнил, что всего неделю назад видел его фотографию в
газетах: министр перерезал ленточку на торжественном открытии очередного
моста. Человек с виду вполне приличный, однако я впервые имел дело с живым
министром и не знал поэтому, как к нему правильно обращаться. Для
подстраховки я решил приравнять его к герцогу. — Конечно же, сэр,
— кивнул я. — Извините, э-ээ, что сразу вас не узнал. Простите
меня, пожалуйста. Теперь, если не возражаете, э-ээ, я задам вам несколько
вопросов. Вы позволите?
Министр скрестил на груди руки. — Разумеется, доктор. Делайте все, что
находите нужным. Я целиком и полностью в вашем распоряжении. Не далее как
вчера я поделился с министром здравоохранения своими соображениями по поводу
того, что, на мой взгляд, нет смысла посещать врачей, если затем не
следовать их рекомендациям, напрочь отринув собственное мнение о своем
здоровье. Он же ответил, что мнение пациента о враче и то — куда
важнее. — Бичем улыбнулся. — Пошутил, конечно. У него вообще
замечательное чувство юмора. — Да, конечно. Итак, сэр, что вас
беспокоит?
Беспокоили министра боли в позвоночнике. Указав на кушетку, на которой ещё
несколько минут валялся сам, я предложил ему раздеться. — Совсем
раздеться, доктор? — Да, будьте любезны. Я хочу вас как следует
осмотреть. — Ваше слово для меня закон, доктор.
Он принялся аккуратно расстегивать пуговицы жилета, а я едва успел задернуть
перед ним портьеру, как в дверь снова позвонили. — Прошу прощения,
— извинился я перед министром. — Я только узнаю — и
вернусь. Мигом. — Конечно, доктор.
На крыльце стояла высокая, темноволосая и весьма привлекательная женщина в
норковой пелерине. Увидев меня, она схватилась за горло и воскликнула:
— О Господи! Я погибаю! Боже, что мне делать!
Не найдя, что сказать, я тупо пробормотал: — Послушайте, успокойтесь,
пожалуйста...
Но дама не слышала меня. Оттерев меня плечом, она протиснулась внутрь и
устремилась в комнату для ожидания, и навзрыд разрыдалась.
Я быстро закрыл дверь в смотровой кабинет, где раздевался министр по
вопросам строительства. — Если это в моих силах, мадам, я вам,
безусловно, помогу, — сказал я. — Вы только постарайтесь хоть на
минутку взять себя в руки... — Пиф-Паф! — громко выкрикнула она.
— Милый мой Пиф-Паф! Где он? — Доктор Эразм Фот... Поттер-Фиппс
взял сегодня выходной, — строго объяснил я. — Он уехал играть в
гольф. — Он там с женщиной! — всхлипнула она. — Джанет
сказала мне, что он взял с собой эту стерву Хелен. — Ну что вы, речь
шла всего лишь о гольфе, — смущенно пробормотал я, вдруг осознав, что
веду себя не как подобает врачу-профессионалу. За два месяца работы на Парк-
Лейн я приобрел куда больший опыт общения с трудными пациентами, чем за пять
лет, проведенных в Св. Суизине, где посетители относились к врачам с таким
же благоговейным трепетом, как к полиции. И тем не менее влюбленные в Пиф-
Пафа женщины оставались для меня непреодолимой проблемой. — Что же мне
делать? — застонала незнакомка, зарывшись лицом в кушетку. — Что
мне делать? Я хочу умереть! Мне ничего другого не остается! Да, только
умереть...
Пока я придумывал, как быть дальше, она вдруг встрепенулась и посмотрела на
меня, словно видела впервые. — Кто вы такой? — Я ассистент
доктора Поттер-Фиппса, — вежливо ответил я. — Я могу вам помочь?
— Никто не в силах мне помочь! — Ее красивое лицо побледнело, а
размывшаяся краска стекала по щекам грязными ручейками. Вдруг она заломила
руки и, запрокинув голову назад, истошно завизжала.
Что ж, по крайней мере, с легкими у незнакомки все было в порядке. Как,
впрочем, и с трахеей и голосовыми связками. И тем не менее я посчитал своим
долгом вмешаться. — Прошу вас, успокойтесь, пожалуйста! —
проорал я. — Бога ради, перестаньте кричать!
Но дамочка завизжала пуще прежнего. Вопя благим матом, она для пущей
убедительности молотила себя кулачками по лбу и барабанила каблуками по
паркету.
К этой минуте меня уже меньше беспокоило состояние её здоровья жизненная
энергия била из красотки ключом, — чем моя собственная репутация.
Годы, проведенные в Св. Суизине, выработали в каждом из нас железное
правило: никогда не оставаться с пациенткой-женщиной наедине, без
присутствия медсестры. В любую минуту двери приемной могли пасть под
натиском полицейских, журналистов или даже просто случайных прохожих,
которым не давали спокойно спать лавры сэра Галахада. — Проклятье!
— вскричал я. — Да замолчите же вы!
Однако поклонница Пиф-Пафа завопила ещё громче. На сей счет инструкции Св.
Суизина ничего путного не предусматривали, однако, по счастью, я припомнил
из художественной литературы, что спасительный рецепт состоит из звонкой
пощечины. Собравшись с духом, я нагнулся к исходившей криком дамочке и со
всего размаха отвесил ей увесистую оплеуху. Однако мое снадобье возымело
обратное действие: вместо того, чтобы успокоиться, эта особа ответила таким
апперкотом слева, что я отлетел к стене. В следующий миг разъяренная не на
шутку дамочка тигрицей соскочила с кушетки и принялась швырять в меня всем,
что попадало под руку.
Беспомощно барахтаясь посреди кучи журналов, телефонных справочников,
расколотого фарфора и стекла, я все же сумел подняться как раз вовремя,
чтобы увернуться от меткого удара массивной лампой, который наверняка
оглушил бы меня, а то и вовсе раскроил череп. — Что вы вытворяете,
черт побери? — гневно вскричал я, хватая разбушевавшуюся
посетительницу за руки. — Вы же меня убьете! — И поделом тебе,
мерзавец! — завизжала она. — Как ты посмел на женщину руку
поднять? Неандерталец!
Последнее слово она произнесла уже почти спокойным тоном, заронив во мне
надежду. — А что мне оставалось делать? — миролюбиво вопросил я.
— У вас началась истерика, и мне пришлось применить испытанное
народное средство. Вы же набросились на меня как расфуфыренная дикая лесная
кошка! — Ненавижу вас! — кокетливо надулась она. И тут же
свалилась мне на грудь, обливаясь горючими слезами.
В течение нескольких минут я только гладил её по спине и бормотал слова
утешения. Затем произнес: — Может, вам лучше вернуться домой и лечь в
постель? Если хотите, могу выписать вам хорошее успокаивающее средство.
Проспитесь, а потом сразу полегчает.
Незнакомка с шумом высморкалась. Вид у неё был пренесчастный. — Я
останусь здесь до возвращения моей рыбки, моего Пиф-Пафа, — с
обожанием пробормотала она. — Но доктор Поттер-Фиппс может задержаться
на всю ночь, — возразил я. И тут же, увидев её гневно вспыхнувшие
глаза, поправился: — В том смысле, что после гольфа его могут к
больному вызвать и все такое...
Ее голова бессильно поникла. — Отвезите меня домой. Пожалуйста. Я не
могу этого вынести. Не оставляйте меня одну. — Ну что вы... —
замялся я. — Я не могу. — Пожалуйста! — взвыла она.
— Умоляю вас. Это недалеко. Совсем рядышком.
Меня по-прежнему обуревали сомнения. Наконец я решился. — Ну что ж, я
отвезу вас. — Ведь должен же я был каким-то образом от неё избавиться.
— Только обещайте, что по пути будете вести себя прилично.
Она поспешно закивала, словно провинившаяся школьница. — Обещаю.
Я помог ей выйти на улицу и, остановив такси, забрался следом за ней на
заднее сиденье. — Есть дома кто-нибудь, кто сможет за вами
присмотреть? — спросил я.
Она молча помотала головой из стороны в сторону. — А есть у вас
родственники или друзья, которых можно об этом попросить? — Я их всех
ненавижу!
Я полюбовался в окно на ярко-синее небо, на солнце, весело золотившее крыши
домов, и вдруг пожалел, что я не мальчик, который таскает вслед за Пиф-Пафом
клюшки для гольфа.
Жила моя скандалистка в самом конце Керзон-стрит. Почти весь путь мы
проделали в полном молчании, и уже подъезжали, когда она вдруг радостно
воскликнула: — Господи, ну и дура же я!
Повернув голову, я обнаружил, что моя спутница достала косметичку и, глядясь
в зеркало, накрашивается. — Должен признаться, что мне не совсем
понятна ваша реплика, сдержанно произнес я.
Впервые за все время нашего знакомства она улыбнулась. — Я ведь и
правда дура, да? И чего так завелась, сама не понимаю. Должно быть, выпила
лишнего за ланчем. Алкоголь на меня порой убийственно действует. А вы,
наверное, решили, что у меня вообще крыша поехала? — Откровенно
говоря, подобные подозрения закрались ко мне в голову, сдержанно признался
я. — Я даже подумывал, не вызвать ли психичку с санитарами. —
Спасибо, что не вызвали. Господи, а денек-то какой стоит, а? Загляденье
просто. — Она со щелчком захлопнула косметичку. — Ну, вот мы и
приехали? Заскочите на секундочку — махнем по рюмашке. После всего
пережитого вам это просто необходимо.
Я заколебался. — Может, не стоит... — Ну что вы! Идемте сейчас
же. Я позвоню на коммутатор и попрошу переводить все ваши звонки на мой
номер. Пиф-Паф так часто делает.
Я мучительно раздумывал. Оставаться наедине с пациенткой женского пола и без
того уже было отступлением от правил, распитие же спиртных напитков у неё
дома наверняка квалифицировалось бы моими коллегами как настоящее
грехопадение. Однако не забудьте, что все-таки на дворе стояла весна...
— Хорошо, но только на минутку, — кивнул я. — Кстати, меня
зовут Китти, — прощебетала она, отпирая дверь. Квартирка у меня
крохотная, но уютная. Располагайтесь и чувствуйте себя как дома. Пиф-Пафу
здесь нравится.
В её "крохотной квартирке" разместилась бы добрая дюжина моих бейсуотерских
комнат, да и обставлена она была с такой богатой экстравагантностью, которая
составила бы честь и самому Эразму Поттер-Фиппсу. Впрочем, возможно, он и
приложил к этому руку, подумал я.
Распахнув окно, Китти высунулась наружу и пропела: — Весна, весна,
весна! Боже, как прекрасно! Вы любите весну? Ландыши, тюльпаны и
колокольчики! Нет, непременно цветничок у себя разобью. Что вам налить,
милый? — Я уже пил сегодня бренди, — признался я. — Лучше
бы уж не смешивать, если у вас оно есть, конечно. — Есть, мой зайчик,
— проворковала Китти. — Бренди у меня целый бар.
Она поставила на столик две рюмки и бутылку с этикеткой, на которой
красовалась одинокая корона, а ниже я с изумлением разглядел цифры: "1904".
У меня перехватило дыхание. — Эй, полегче, — выдавил я, глядя,
как Китти небрежно наполняет рюмки. — Такой нектар пьется разве что
наперстками.
Китти только игриво хихикнула и вручила мне наполненную до краев рюмку.
— За нашу удачу! — провозгласила она, отпивая. — Вот,
совсем другое дело, — добавила она, облизываясь. Затем уселась на софу
рядом со мной. Я отодвинулся. Китти тут же придвинулась ко мне, уже
вплотную. — Расскажите мне про себя, — попросила она, кладя руку
мне на колено. — А что тут рассказывать? — Я в свою очередь
облизнулся, смакуя бренди. — Я всего лишь временный ассистент доктора
Поттер-Фиппса, вот и все. — Вы слишком молоды для врача, —
кокетливо заметила Китти, гладя меня по ноге. — Вообще-то, по правде
говоря, врач я ещё новоиспеченный, — сказал я.
Китти снова хихикнула. — Да, когда я свалилась в ваши объятья, то
сразу поняла, что опыта у вас ещё маловато. — Ну надо же! —
удивился я. — А мне показалось, что я держался очень уверенно.
Она рассмеялась. — Кстати, — добавил я, — прошу у вас
прощения за эту пощечину. — И вы, милый мой доктор, извините, что я
едва вас не пришибла.
Мы улыбнулись друг другу, и выпили еще. Я почувствовал, как внутри
разливается приятное тепло. Возможно, этому способствовала и Китти,
прильнувшая ко мне, как котенок.
Несколько минут спустя она встала. — До чего с вами приятно, —
сказала она. — Подождите капельку — я переоденусь.
Я плеснул себе ещё немножко бренди. Напиток оказался совершенно
восхитительным. Наслаждаясь его мягким, обволакивающим вкусом, я тем не
менее нашел в себе силы призадуматься над непростой ситуацией, в которой
оказался. С профессиональной точки зрения мое поведение было в высшей
степени неправильным. Тут я припомнил буклет по врачебной этике, который
таскал в бумажнике, и, достав его, принялся внимательно изучать. Так,
размеры табличек, визитные карточки, дележ гонораров, отношения с лицами
духовного звания и тому подобное. И — ни единого слова про отношения с
пациентками, про ту коварную проволоку, натянутую между профессионализмом и
галантностью, на которой я сейчас балансировал.
Тут в окно ворвался свежий ветерок, а где-то неподалеку запела какая-то
птаха. А какого черта? — спросил себя я. Весна есть весна. Отложив
брошюрку в сторону, я выпил ещё бренди.
Китти вернулась в одном прозрачном пеньюарчике, под которым, как я с
замиранием сердца разглядел, была только сама моя соблазнительница, нежная и
благоухающая. — Как дела, мой цыпленочек? — промурлыкала она.
— Б-бренди п-просто класс, — запинаясь, выговорил я. — Н-
налить ещё капельку? — Да, моя рыбка.
Я наполнил наши рюмки. — За тебя, мой милый доктор. — За вас, о,
принцесса среди пациенток.
Мы выпили на брудершафт и поцеловались. Китти вытянулась на софе и протянула
ко мне руки. — Иди же ко мне, мой птенчик!
Я облизнул внезапно пересохшие губы. Положение становилось критическим.
Остаться наедине с такой прекрасной женщиной... Впрочем, какого дьявола?
Мужчина я или кролик? Да и смел ли я её разочаровать...
Послышалось шуршание. — Иди ко мне!
Я оглянулся — и обмер. Обнаженная, Китти выглядела даже прекраснее,
чем я мог мечтать! Обнаженная? Ах, блин!..
Я вскочил как ошпаренный. — Вызови такси! — визгливо заорал я,
не узнавая собственный голос. Скорее!
Господи, и как же я теперь объяснюсь с министром строительства?
Глава 11
Вбежав в приемную, я обнаружил на смотровой кушетке записку, на которой
аккуратным почерком было начертано:
Дорогой доктор!
По-видимому, какие-то неотложные дела вынудили Вас срочно уехать. Я
прекрасно понимаю сложности Вашей благородной профессии, и догадываюсь, что
Вы задержались у одра больного, которому Ваша помощь неизмеримо важнее, чем
мне. Как бы то ни было, отдыхая на Вашей кушетке, я почувствовал себя лучше,
однако, поскольку сегодня днем мне необходимо уехать, я все-таки загляну на
соседнюю улицу к остеопату, которого рекомендовал мне министр труда.
Благодарю за проявленное внимание.
Искренне Ваш,
Джордж Бичем.
Что ж, по моей вине Пиф-Паф утратил ценного пациента, однако благородный
политик сумел спасти мне не только честь, но и профессиональную карьеру. Я
искренне пожелал ему стать премьер-министром, а в последующем старался
прочитывать в газетах все его речи.
А вот перед доктором Поттер-Фиппсом я повинился только в день расставания.
— Неужели? — спокойно произнес он. — Бедняжка Китти!
Представляю, каким ударом стало для неё ваше поспешное бегство. Придется мне
навестить бедняжку и попытаться привести её в чувство. — Это ещё не
все, — скорбным тоном произнес я, потупившись. — Никаких
Гималаев на самом деле не существует.
Пиф-Паф изумленно вскинул брови. — В том смысле, что моей ноги там
никогда и близко не было, поправился я. — Сперва я не хотел
признаваться, но вы были так добры ко мне... Я уж не в состоянии был кривить
душой перед вами.
К моему изумлению, Пиф-Паф расплылся в улыбке. — Как я рад, мой
мальчик! — воскликнул он. — Даже представить себе не можете. Там
ведь сам черт себе ногу сломит! Даже приткнуться некуда кругом один лед со
снегом. А какие у вас дальнейшие планы? — Я хотел бы пока пожить в
Лондоне и подготовиться к экзаменам. Благодаря вам, мне удалось поднакопить
немного денег. А по уик-эндам я рассчитываю зарабатывать, подменяя других
врачей на дежурствах. Между нами, — разоткровенничался я, — я
ещё не оставил надежду стать хирургом. — Что ж, удачи вам, мальчик
мой, — снисходительно произнес Пиф-Паф, словно перед ним стоял
школьник, который только что признался в своем горячем желании стать
автомехаником. — Меня тоже всегда привлекала хирургия. Есть в этой
профессии нечто завораживающее. Дайте мне знать, вдруг я смогу быть вам чем-
нибудь полезен. Вам, наверное, деньги нужны? Секретарша вам выдаст —
сами знаете, я финансовые дела не обсуждаю.
Мы обменялись рукопожатием, и двери медицинской синекуры закрылись для меня
навсегда.
Я отложил уже достаточно, чтобы расплатиться с "ВИЛСОНОМ, ВЕРЕСКИЛЛЕМ И
ВОЗЛЮБЛИНГЕРОМ" и прожить полтора месяца, готовясь к экзаменам в Королевский
хирургический колледж. Продолжая снимать комнатушку в Бейсуотере, я запасся
взятыми в библиотеке "Анатомией" Грея и "Физиологией" Старлинга, одолжил
набор костей у приятеля из Св. Суизина и погрузился в подготовку к экзаменам
на хирурга.
Согласно давно установленным правилам, к заключительному экзамену
допускались лишь сдавшие анатомию с физиологией — предметы, которые
студенты-медики проходили на втором курсе и начисто забывали уже к
четвертому. И вот теперь мне предстояло освежить курсы, над которыми я
корпел бессонными ночами пять лет назад. При этом я прекрасно понимал, что
мнемонические прибаутки, коими мы забавлялись в студенческие годы, вроде вот
этих строчек про блуждающий нерв:
Оставляя мозжечок,
Этот нерв, как паучок
Покидает мозг и шею,
Пробирается в трахею.
Его длинные цепочки
Помогают даже почкам.
Он блуждает в организме
Длинный, как пик Коммунизма*
(*Перевел А. А. Санин)
уже не помогут мне перед строгими экзаменаторами, перед которыми нужно не
только назвать все пары черепно-мозговых нервов, но и перечислить сотни
симпатических и парасимпатических волокон с их бессчетными связями. Причем
не только у человека, но также у обезьян, собак и кроликов.
Я вдохновенно погрузился в учебники, ибо три месяца практики у Пиф-Пафа
научили меня не тушеваться в обществе герцогов, министров и светских дам.
Встречи с экзаменаторами я тем более не страшился. И это было моей первой
серьезной ошибкой.
Вторая же ошибка заключалась в том, что на экзамен я прибыл в черном пиджаке
и полосатых брюках. А ведь ещё будучи студентом-первогодком, я вроде бы
твердо уяснил, что перед профессурой надо появляться в тщательно отстиранном
и выглаженном, но заношенном почти до дыр старом костюмчике сочувственное
отношение было тогда обеспечено. Предстать же перед экзаменаторами в костюме
с Сейвил-Роу было все равно, что приехать в "роллс-ройсе" на суд по
банкротствам. Увы, но, пробираясь сквозь толпу жаждущих сдать экзамен, ни о
чем подобном я не думал.
Если до войны экзамен сводился едва ли не к дружеской беседе между
профессором и парой дюжиной претендентов (поговаривают даже, что студентов
за ней угощали чайком), то в наши дни эта процедура приобрела более строгий
облик, однако традиционная вежливость по отношению к экзаменуемым полностью
сохранилась. Я не услышал ни единого комментария по поводу своего костюма,
меня не пожурили за неспособность отыскать среднюю менингеальную артерию
(для друзей это сущие пустяки!) и не обратили внимания на очевидные промахи
при попытках распознать заспиртованные органы с какой-то непонятной
патологией. Последний экзаменатор вежливо вручил мне сморщенный мозг и
поведал: — Мозг этот, сэр, извлекли во время вскрытия тела
семидесятилетнего мужчины. Как вам кажется, что в нем особенного?
Некоторое время спустя я был вынужден признать: — Лично я, сэр, вижу
лишь обычные для старческого возраста изменения. — Так вы находите,
сэр, что в этих мозгах ничего необычного нет? — Да, сэр, — бодро
отрапортовал я. — Вы ведь сами сказали скончавшемуся было уже
семьдесят. В таком возрасте надеяться уже не на что. — Нда, —
грустно произнес экзаменатор. — А вот мне скоро уже семьдесят шесть
будет. Спасибо, сэр, за напоминание. И — всего доброго.
Со мной вежливо распрощались и столь же вежливо вывели
"неудовлетворительно".
Неудача потрясла меня, ведь я был абсолютно уверен в своих силах. Пришлось
мне снова листать странички "Британского медицинского журнала" с
объявлениями о вакансиях. Настроение было висельное. Вскоре мне удалось
устроиться на почасовую работу ассистентом к одному доктору из Брикстона. Я
решил даже, что, бросив курить и экономя таким образом на сигаретах,
попробую ещё раз сдать экзамен три месяца спустя. Однако не прошло и недели,
как я заподозрил, что брикстонский доктор тайком делает запрещенные аборты,
и уволился. Скромные мои сбережения таяли на глазах, а уныние нарастало. И
вдруг однажды поздно вечером мне позвонил Гримсдайк. — В чем дело,
старик, куда ты запропастился? — обиженно прогудел он мне в ухо, когда
я взял трубку, слыша, как со скрипом приоткрываются все двери, и спиной
ощущая любопытные взоры. — Я уже сто лет тебя разыскиваю. Ты что, в
отшельники ушел? — Я просто к экзаменам готовился. — Нашел чем
заниматься в такую славную погодку. Послушай, старик, ты ведь с Парк-Лейн
уволился, не так ли? — Угу, — буркнул я. — А на новое
место, думаю, не устроился? — Нет. — Вот и замечательно. В том
смысле, что, я надеюсь, поможешь мне. У меня есть дядюшка, который
практикует в глубинке — типичный деревенский доктор; все его обожают,
в каждом доме он свой, хотя руки никогда не моет... Так вот, его напарник
только что взял месячный отпуск. Я сам обещал его выручить, но, к сожалению,
дела не позволяют. Ты ведь, надеюсь, не прочь поработать на свежем воздухе?
Я заколебался, не будучи уверен, можно ли судить о дядюшке по самому
Гримсдайку. — Соглашайся, старичок, — настаивал он. —
Можешь захватить с собой все свои книжки и сидеть над ними хоть целыми
днями. Там тихо, как в музее, за углом есть прелестный паб, а на почте
работает одна симпатичная девчушка, которая не даст тебе усохнуть с тоски.
— Послушай, а... женат этот твой дядя?
Гримсдайк расхохотался. — Он вдовец. Единственная дочь живет в
Австралии. Ну так как?
Я обвел взглядом засаленную скатерть стола, обшарпанные стены, затем
представил, что уже в следующую пятницу мне предстоит расплачиваться за
очередной месяц прозябания в этих стенах... — Что ж... — Вот и
молодчина! Я пришлю тебе карту с адресом. Ты можешь приступить к работе уже
с понедельника? Фамилия моего старика Фаркухарсон. Очень славный малый, а во
мне просто души не чает.
Я до сих пор с ужасом вспоминал дни, что проработал в Ноттингемпшире у
доктора Хоккета, поэтому, признаться, перспектива на целый месяц окунуться в
сельскую жизнь меня не слишком прельщала. Вдобавок как истому лондонцу,
привыкшему к уютному гулу городских автобусов, мне было страшновато
представить себя в обществе коров, свиней, лошадей, овец, коз и иных
животных, которых коренные обитатели Лейстер-сквер и в глаза-то не видели.
Однако в понедельник утром, выехав на "Доходяге Хильде" за пределы города, я
ощущал, как с каждой милей моя уверенность растет. Вдобавок мирный и
живописный пейзаж за окном настраивал на философский лад. Сама деревушка
расположилась в стороне от больших дорог, а первыми её обитателями, с
которыми я столкнулся, были коровы. Бестолковые рогатые твари окружили
Хильду и принялись вылизывать её длинными шершавыми языками. Я даже
заподозрил, что при окраске машины использовали какое-то потайное зелье,
привораживающее парнокопытных. Моя новая обитель насчитывала несколько
домишек, пару лавчонок, церковь, дом викария и паб под вывеской "Четыре
подковы". Посередине деревушки зеленел треугольной формы лужок, на котором
пасся одинокий мерин; окинув меня недоверчивым взглядом, он вдруг негромко
заржал — обиженно, как мне показалось. Прямо за лужком возвышался дом
...Закладка в соц.сетях
