Жанр: Любовные романы
Сара дейн
...сидела перед ним,
к этому человеку, в котором, казалось, так мало общего с девочкой, которую он
знал в Брэмфильде. За три года разлуки он
узнал ее гордость и силу духа, несгибаемую решимость, которую ему уже не
поколебать просто улыбкой или
легкомысленным капризом. У него уже не было в отношении к ней той необоснованной
уверенности, которую он испытывал
в первый год пребывания в колонии. Со смертью Эндрю она как бы достигла полноты
своего величия: он сразу признал это и
подошел к ней робко и униженно, почти со страхом.
Он не знал, как заговорить об Эндрю, и начал неуклюже и теряясь:
- Кажется странным... видеть тебя здесь, Сара... Эндрю всегда...
Она сделала неопределенный жест: он не понял, было ли это нетерпением, хотела
ли она, чтобы он сразу перешел к делу,
или ей было больно говорить об Эндрю.
- Я знаю, - сказала она. - Но что еще мне делать? Я не создана для того,
чтобы целый день сидеть за рукоделием. -
Она развела руками над бумагами, которыми был завален стол. - Здесь хватит на
три головы...
Когда она это говорила, руки ее нервно перебирали бумаги, и Ричард не
пропустил сверкнувшие в глазах слезы. Она
говорила быстро, отрывисто; он видел, что, несмотря на всю свою показную
спокойную деловитость, она боится того, что на
себя взвалила. Он подумал о судне в гавани, капитан которого привык получать
приказы от мужчин. Ричард признавал, что
среди женщин Сара может быть выдающейся, но сейчас она вступала в мужской мир, в
котором она сможет выжить лишь
при наличии более острого, чем у мужчин, ума, более насущной потребности в
успехе и более тонкой интуиции.
Правительство в нижних юбках - нелепость: ей понадобится вся ее
проницательность, вся отвага, которой Эндрю научил ее,
чтобы преуспеть в затеянном. Ричард снова взглянул на ее руки, нервно мелькающие
над бумагами, и испугался.
Он прямо взглянул на нее:
- То, за чем я пришел сюда, касается Эндрю... Я пришел насчет денег, которые
я ему должен.
Сара не ответила, лишь подняла брови.
- Я пришел, чтобы заверить тебя, что они будут возвращены, Сара.
- Возвращены? - повторила она тихо. - Эндрю не настаивал на уплате. И я
сейчас не намерена на этом настаивать.
- Ты не понимаешь меня. Существует огромная разница между тем, чтобы быть
должным Эндрю и... - голос его
понизился, - и быть должным тебе.
Она перевела взгляд с его лица на стол, на письменные принадлежности. В их
расположении был действующий на нервы
порядок, наведенный заботливыми руками Энни.
- Как ты намерен собрать эти деньги, Ричард? - неожиданно спросила Сара,
подняв голову. - Ты ведь не собираешься
продавать ферму?
- Нет, не собираюсь. Я сохраню Хайд, чего бы мне это ни стоило. Леди Линтон
одолжит мне денег, если я напишу ей,
как обстоят дела.
Она отчаянно затрясла головой и подняла руку, призывая его к молчанию. Ему на
миг показалось, что в лице ее мелькнул
гнев - явное раздражение при упоминании имени леди Линтон.
- Я не хочу, чтобы ты просил у нее подаяния. Мне не к спеху.
Он оборвал ее, задетый выбором слов. "Отцовская гордыня и высокомерие все еще
тут, когда ей нужно, - подумал он. -
Может быть, она и научилась благоразумию с брэм-фильдских дней, но смиренной она
так и не стала". Он увидел, как она
усаживается, исполненная уверенности в себе, в то самое кресло, в котором всегда
сидел ее муж; посмотрел, как она кладет
на стол руки и готовится отказаться от денег женщины, которая находится за
тысячи миль, женщины, которая давным-давно
забыла о самом существовании Сары Дейн.
- Я не собирался обращаться к леди Линтон, - сказал он спокойно, - если ты не
торопишь с уплатой. Если ты дашь
мне время, я сам найду деньги.
- Как? - спросила она, уже мягче.
- Я сделаю то, что следовало сделать с самого начала. Нужно каким-то образом
сократить расходы. Должны же быть
какие-то пути заставить ферму Хайд приносить большие доходы. Нам с Элисон
следует жить скромнее, чем сейчас. Эндрю
все время ссужал нам деньги, сколько нам было нужно. Было легко - слишком легко
продолжать брать у него. Но сейчас
этому следует положить конец.
Сара жадно слушала, когда он начал излагать ей планы того, как он сократит
расходы, как наладит дела на ферме, говорил
о каких-то сделках, которыми он раньше не интересовался. Он твердо решил больше
не упускать возможностей. Он все
говорил и говорил, и она его не останавливала. Она прекрасно знала, что он
строит всего лишь воздушные замки, что он
видит себя человеком энергичным и проницательным, которым никогда не сможет
стать. Но, слыша эти рассказы, она
мысленно возвращалась к первым неделям его пребывания в колонии и к первым
месяцам после покупки фермы;
представляла себе, что не было никакой ссоры, три года почти полного безмолвия
были забыты, как будто их вовсе не было.
Кивками и вопросами, которые она задавала время от времени, она поощряла его.
Если бы Ричард сделал хотя бы половину
того, что собирается, он бы превзошел достижения всей своей жизни. Ей особенно
не были нужны его деньги, а уплата долга
полностью гарантировалась наследством, которое Элисон предстояло получить от
леди Линтон, но она не останавливала его.
Его гордость была задета, и он выказывал больше воодушевления, чем когда-либо в
ее присутствии. Ему не повредит узнать
наконец, как делаются деньги, проследить, как расходуется каждая копейка. Он
скоро привыкнет носить прошлогодний
сюртук и выбирать вина с оглядкой на цену. Слишком долго Ричарду не нужно было
учитывать такие существенные детали.
Теперь он быстро, пусть и болезненно, этому научится, но ему же это пойдет на
пользу.
Настал полдень, и он поднялся, чтобы уйти. Они постояли молча несколько
мгновений, потом он нагнулся и поцеловал ее
в губы.
- До свидания, Сара. Невозможно будет часто видеть тебя так, наедине. Но
теперь не будет и того ада, через который я
прошел за эти три года, - никогда больше.
Она прекрасно поняла, что он имел в виду. Казалось, Ричард наконец научился
тому благоразумию, к которому она
старалась приучить его с самого начала. Он осознал теперь, насколько
малочисленно то общество, к которому они
принадлежат, и власть над ними слухов и сплетен. Набравшись мудрости, которой он
был лишен по прибытии, теперь он был
готов подчиниться неизбежности.
Она улыбнулась ему.
- Мы глупы, если до сих пор не поняли, что нам не удастся по-настоящему
поссориться. Мы с тобой не созданы для
ссор.
Все еще улыбаясь, она покачала головой, когда он снова попытался ее
поцеловать. Вместо этого она взяла его руку и
крепко сжала ее.
На протяжении следующих нескольких месяцев Джереми пристально наблюдал за
Сарой, встревоженный тем, что на ее
лицо вернулось выражение, с которым она прибыла в колонию. Глаза ее были
холодны, даже колючи; голос ее был каким-то
ломким, а фразы - отрывистыми. Она казалась ему испуганной, несчастной и даже
как будто мучимой каким-то недугом.
Она похудела, черты ее прекрасного лица заострились и трогали душу.
Не в силах удержать ее, он видел, как она истязает себя, пытаясь справиться с
делами, которые под силу лишь троим.
Клепмор был переведен из-за конторки в лавке в комнату по соседству с комнатой
Сары. Он писал под ее диктовку, трудился
над длинными столбцами цифр, готовил письма лондонским агентам и вообще был ее
связным со всеми, с кем она вела дела.
Колония была вынуждена признать бесполезной задачу исключить Сару из
коммерческих дел, в которых она вознамерилась
участвовать. Они в конце концов достаточно добродушно отнеслись к ее участию в
самых важных деловых предприятиях, но
все же постоянно, сознательно или бессознательно, ждали, что она совершит
роковую ошибку или сделает тот неверный шаг,
который приведет к гибели всего сооружения.
Когда кончился срок ссылки Джереми, Сара отметила это событие, сделав ему
подарок в виде наличных денег и
кредитных бумаг через своих агентов. Сумма была так велика, что потрясла его, и
он тут же возвратил ее дар, причем сделал
это довольно нелюбезно. Она приняла его, пожав плечами.
- Ты глупец, Джереми Хоган! Ты теперь свободен, и тебе нужны деньги, но если
хочешь быть упрямым как мул - дело
твое.
Но он сберег в душе воспоминания о том обеде, который она дала в его честь в
Гленбарре в день его освобождения.
Дэвиду позволили не ложиться спать дольше обычного, чтобы он мог пообедать
вместе с ними. Окна столовой были
раскрыты и пропускали мягкий весенний воздух, вино было охлаждено, свечи мягко
освещали лица Сары и ее сына. Они
смеялись, и напряжение, которое стало привычным для Сары, оставило ее.
Вдруг Сара подняла бокал, улыбаясь ему через весь стол.
- За будущее, Джереми!
Он услышал двусмысленность в этих словах, отнес ее на счет присутствия Дэвида
и с радостью подхватил свой стакан,
чтобы выпить за свою свободу. Четырнадцать лет ушли из его жизни, четырнадцать
лет с тех пор, как он видел свой дом и
все, что составляло его мир: хорошенькие женщины, прекрасные манеры, отличные
лошади, на которых скачешь с гончими
упоительным морозным утром. Все это кончилось, равно как и годы служения другим
людям. Он не может вернуться к тому,
что когда-то знавал, но жизнь здесь, в колонии, может быть приспособлена к его
желаниям. Теперь он сам себе господин...
Нет... он не господин себе, пока Саре угодно, чтобы он выполнял ее волю.
Воспоминаний о том, как вела себя с ним Сара в тот вечер, должно было хватить
ему на будущее. Он напрасно ждал, что
она вернется к жизни так, как это было в тот вечер. Не то чтобы она была с ним
чужой, думал он, но она уходила в себя, была
постоянно занята своими мыслями - склады валось впечатление, что, разговаривая с
ним, она уже уносится мыслями к
своим следующим обязанностям. Он прекрасно знал, что она по-прежнему полагается
на него, обращаясь к нему за советами
и даже порой следуя им. Но ему казалось, что бесполезно пытаться приблизиться к
ней. Он постоянно напоминал себе, что
Эндрю не умер - его корабли бороздят моря, его урожаи созревают на богатых
полях, и Сара живет памятью о нем с
наглухо замкнутым сердцем.
Свобода принесла очень мало перемен в жизни Джереми. Он делил свое время
между тремя фермами Маклеев: вставал на
заре и был в поле вместе с батраками, пока не угасал дневной свет. Часто по
ночам, сидя над конторскими книгами на ферме
Кинтайр или Приста, он думал о Саре, которая, возможно, занималась тем же самым
в Гленбарре, и клял ее за кабалу, в
которой она его держит. Иногда он ездил в Паррамапу или Сидней, чтобы найти себе
женщину - одну из тех легких ночных
бабочек, которые разлетались по улицам после наступления темноты, разодетые в
пух и прах за счет денег, полученных от
солдат Корпуса или от какого-нибудь фермера, который вырвался на кутеж из
окрестных поселений.
Но это приносило ему мало радости из-за неотвязных мыслей о Саре, которая в
это время сидит взаперти в Гленбарре и
принимает его только в присутствии Клепмора или Энни, шагающей взад-вперед по
коридору. Иногда он просыпался ночью,
взмокший от сновидений, в которых она ему являлась, сновидений, в которых ее
светлые волосы, обвившись вокруг его шеи,
душат его. Он страдал и стонал под се игом, но никак не мог от него
освободиться.
Месяцы проходили, и ее экипаж все чаще видели на дороге между тремя фермами;
в любую погоду можно было
наблюдать, как се строгая фигура в черной амазонке проносится по полям. Она
постоянно поворачивалась к скачущему
рядом Джереми, делая замечания, иногда - похвальные, на похвалу она всегда была
еще скупее Эндрю. "Она боится
похвалить, - говорил он себе, - она все время боится, что взяла на себя
непосильную ношу".
Для Сары единственным избавлением от чувства тоски по Эндрю было погружение в
дела - погружение настолько
глубокое, чтобы уставать до полного изнеможения, чтобы не дать овладеть душой
сомнениям, что ей не удастся осуществить
свои планы. В ней все время назревало неприятное ощущение, что сложность работы
день ото дня увеличивается.
Справедливости ради надо сказать, что колония примирилась с ее решимостью
продолжать дела Эндрю и что она все более
умело справлялась с их разнообразием. Недавно "Дрозд" и "Чертополох"
одновременно прибыли в гавань, и их капитаны
довольно охотно приняли ее распоряжения; она могла быть удовлетворена
достигнутым, но начала ощущать вокруг
нарастающую холодность, большее напряжение со стороны тех людей, что потакали ей
ради Эндрю. В течение нескольких
недель после гибели Эндрю она не поощряла визитов людей, которые раньше бывали в
Гленбарре, и не знала, вернутся ли
они теперь, по прошествии нескольких месяцев. Где, спрашивала она себя, те
женщины, которые знакомились с нею, следуя
примеру Элисон Барвелл? Ставят ли они ей в вину то, что теперь она уже не жена
выдающегося вольного поселенца, а всего
лишь выдающаяся бывшая ссыльная? Она встречала их по утрам в воскресенье, когда
отводила детей на службу, которую
проводил преподобный Сэмюэль Марсден во временной церквушке рядом с местом, где
строилось каменное здание. Раньше
каждое воскресенье, бывая в Сиднее, они с Эндрю непременно присутствовали здесь
на службе, а по пути домой
останавливались поговорить с многочисленными знакомыми. Теперь Сара ходила в
церковь с Дэвидом и Дунканом, и ее
знакомые, торопившиеся, чтобы не опоздать на службу, проходили мимо, казалось,
не замечая ее. Они сидели на твердых
деревянных скамьях, слушая проповеди мистера Марсдена; ссыльные покорно
толпились позади, и все пели гимны, довольно
фальшиво, так как органа в церквушке не было. После службы все они растекались
по грубо сколоченному строению, как это
было принято в настоящей английской церкви, с одной только разницей, что здесь
прихожане напрасно ждали звука
колокола. Никто не уходил, пока губернатор Кинг и его жена не покинут церкви:
были поклоны и реверансы, и часто раньше
Эндрю и Сара оказывались среди тех, кого губернатор удостаивал беседы. Теперь же
Сара стояла с мальчиками в толпе,
наблюдающей, как уходит губернатор, они также видели, как Элисон Барвелл
проходит мимо, слегка кивнув в ее сторону.
Она заметила, что кивки остальных женщин становятся все более сдержанными. Ей
достаточно ясно давали понять, что
думают о женщине, которая не проводит первый год вдовства, тихо сидя в своей
гостиной.
Время шло, и в ней не оставалось сомнения, что, когда она ездит осматривать
фермы или посещает лавку и корабли в
гавани, ее действия не остаются незамеченными и подвергаются осуждению. С
беспомощным отчаянием она наблюдала, как
ее положение возвращается к тому состоянию, в котором она была, впервые
вернувшись с Хоксбери.
Единственным утешением в тот одинокий и тоскливый год была перемена в
Ричарде. Как они с Сарой и договорились, их
свидания ограничивались случайными встречами на улицах Сиднея или в магазине. Но
между ними возникла несомненная
близость, хрупкой основой для которой были редкие письма Ричарда к ней и краткие
беседы, когда он приходил раз в
квартал, чтобы внести деньги в счет уплаты долга.
Ричард теперь почти не принимал участия в карточных играх в казарме: как
только у него выдавалось время, он
отправлялся на ферму, больше не было разговоров о его пьянстве. Элисон больше не
давала вечеров, и хотя по-прежнему
была шикарно одета, на ней были прошлогодние туалеты, и было заметно, что уже
прекратились завистливые разговоры о
том, чего миссис Барвелл ожидает от прибытия очередного корабля из Лондона.
Ричард даже делал робкие попытки заняться
самостоятельной торговлей. Но ему не слишком везло - у него не хватало пороху на
ежедневную борьбу за доход от
ромовой торговли. Искра честолюбия зажглась в Ричарде слишком поздно: одной
энергии было недостаточно, чтобы
восполнить недостаток проницательности или хитрости, которых в нем никогда не
было. Сара, пристально за ним наблюдая
и видя, что он работает так, как никогда раньше, знала, как мало вознаграждаются
его усилия. Деньги, которые он
выплачивал ей каждые три месяца, были результатом суровой экономии, а не его
растущих доходов. Но его гордость была
бы слишком глубоко задета, если бы она дала ему понять, что это ей известно;
теперь он был гораздо скромнее в одежде, и
она слышала, что он продал свою породистую кобылу. Но она ни за что не упомянула
бы этого в разговоре.
Она радовалась его редким визитам в Гленбарр, когда они могли побыть наедине.
Она жадно слушала его рассказы об
усовершенствованиях на ферме и поощряла его стремление расширить ее, зная, что
делает это больше для удовольствия
послушать, как он плетет паутину своих мечтаний, чем ради будущего процветания
фермы. Она знала, что уже слишком
поздно для него стремиться достичь и половины того, чего она бы для него желала.
Но она заметила, как через его новый
взгляд на жизнь и новые устремления проглядывает личность, гораздо менее
себялюбивая и эгоцентричная.
Изредка он писал ей письма - это были странные послания, в которых
смешивалось деловое и личное; Сара читала эти
письма и, сама не зная зачем, держала их под замком в ящике письменного стола.
Время текло медленно, дни были так похожи один на другой, что Сара приходила
в отчаяние, когда задумывалась об
этом. В редкие минуты отдыха она находила, что мысли - плохие компаньоны.
Джереми был далеко - на Тунгабби, в
Кинтайре или на ферме Приста. Ричард - в добровольном изгнании. Дети ее были еще
малы. Майкл Сэлливан - слишком
застенчив, чтобы с ним можно было говорить так, как ей хотелось. Даже все
многообразие занятий не давало полного выхода
ее энергии. И с каждой почтой она все с большим нетерпением ждала письма от Луи.
ГЛАВА ВТОРАЯ
- Мы скоро приедем, мама?
Сара взглянула на Дункана, которая сидел напротив нее в карете. Вокруг рта у
него был липкий круг от только что
съеденного пирожного, он говорил довольно оживленно, но выглядел усталым, одежда
его был пыльной и мятой. Рядом с
Сарой на сиденье спал Себастьян, которого она поддерживала одной рукой, другой
опираясь на раму окна, чтобы не
стукаться о стенки во время дорожной тряски. Энни, сидя рядом с Дунканом, сонно
клевала носом. Из всех пятерых только у
Дэвида, казалось, хватало сил смотреть на дорогу, бегущую вдоль реки.
- Да, дорогой мой, уже недалеко - всего около мили.
При этих слова Дэвид взглянул на нее со своего места напротив.
- Мы ведь здесь раньше бывали, правда, мама? Еще до смерти папы?
По его тону было видно, какими далекими представляются ему события
полуторагодичной давности. Он лишь смутно мог
вспомнить Банон.
- Да, - промолвила Сара. - Ты разве не помнишь, Дэвид, и ты, Дункан, тот
белый дом над Непеаном? И вольер... птицто
вы наверняка помните.
- Да... я помню, - неуверенно подтвердил Дункан. Он не особенно любил
оказываться в непривычных местах. - А
когда мы вернемся назад, в Кинтайр, мама? Мне там больше всего нравится.
- Может быть, недельку побудем в Баноне, а потом поедем в Кинтайр.
- А зачем мы едем в Банон? Там ведь месье де Бурже не будет - он же все еще в
Англии. - Дэвид недовольно качнул
ногой. Он разделял неприязнь Дункана к незнакомым местам. Они любили Кинтайр,
который даже больше, чем Гленбарр,
олицетворял для них дом. Дэвиду, по-видимому, не нравилось, что Банон не даст им
вкусить удовольствий, которые сулит
ферма на Хоксбери.
- Видишь ли... - На несколько секунд Сара почувствовала замешательство. -
Видишь ли, еще когда папа был жив, он
обещал месье де Бурже, что мы время от времени будет навещать Банон, чтобы
посмотреть, все ли там в порядке в его
отсутствие. Папа смог съездить только один раз, и уже больше года никто не бывал
ни на ферме, ни в доме. А папа был
деловым партнером месье де Бурже, и я подумала, что должна туда съездить.
Дэвид, по-видимому, был удовлетворен. Он снова отвернулся к окну.
Это было в конце марта 1805 года - год спустя после гибели Эндрю. Осень мягко
завладевала окружающей природой. В
Сиднее это было почти незаметно, а здесь, в более высокой местности, по ночам
уже бывали заморозки. Уже неделю не бьшо
дождей, и пыль летела из-под конских копыт. Вокруг природа, казалось, затаилась
в тиши и безмолвии. Сару удивили
изменения, происшедшие в этих местах с того времени, как она была здесь
последний раз: появилось больше признаков
заселения этого края - вправо и влево шли грубые колеи к домам, скрытым за
деревьями; большие наделы земли были
расчищены под сельскохозяйственные угодья, на огороженных пастбищах пасся скот.
Они уже приближались к району
государственных пастбищ - богатой земле на другом берегу реки, где множились
стада, принадлежавшие государству. Они
паслись здесь со времен губернатора Филиппа, и никому без специального
разрешения не позволялось появляться в этих
местах, но никакой действенной охраны не было, и как только поселенцам хотелось
свежего мяса, они охотились там. Эта
часть страны была все еще тем местом, куда рука властей толком пока не
дотянулась.
Для Сары эта удаленность Банона теперь казалась благословенной. Она смотрела
на него как на убежище, как на самый
далекий из всех заселенных мест уголок, где она могла найти отдохновение. Она
бежала из Сиднея почти в панике, поспешно
запихнув в карету детей и поклажу, отчаянно цепляясь за обещание Эндрю, данное
Луи, как за предлог для того, чтобы
укрыться в тишине Непеана. Она жаждала уединения и покоя, непривычности дома
Луи. Здесь, в одиночестве и без помех,
она сможет обдумать ситуацию, которая стала такой напряженной, что ее уже
невозможно не замечать. Три дня назад она
стала такой грозной, что Сара до неприличия поспешно бросилась в Банон. Она
сознавала, что в течение ближайшей недели
ей следует принять какое-то решение в отношении будущего, ее собственного и ее
детей; она хотела принять его в
обстановке, никак не ассоциирующейся с Эндрю, с воспоминаниями прошлого, которые
могли бы повлиять на се решение. И
мысль о Баноне принесла успокоение. Дэвид вдруг замер у окна. Он изогнул шею,
вглядываясь, затем встал на сиденье
коленями, чтобы лучше видеть. Энни попыталась удержать его, но он оттолкнул ее
руку.
- Вон дом, мама! Я его теперь вспомнил! Смотри, Дункан!
Сара тоже наклонилась вперед, обрадованная видом белых колонн и террасы. Она
слегка отодвинула навалившегося на
нее Себастьяна. Несколько раньше в тот же день они послали вперед гонца, который
должен был сообщить об их прибытии
мадам Бальве, и она, по всей видимости, отправила кого-то из прислуги следить за
дорогой, потому что, как только карета
стала подниматься по холму к дому, в портике появилась одетая в черное фигура
домоправительницы. Свободной рукой Сара
поправила шляпку и попыталась отряхнуть пыль с платья. Когда карета
остановилась, экономка Луи спустилась по ступеням
и, несмотря на стоящего тут же слугу, собственноручно распахнула дверцу.
- Добро пожаловать в Банон, мадам!
Ее приветствие прозвучало тепло, и она протянула руки, чтобы принять от Сары
спящего Себастьяна.
Следующие два дня Сара неустанно работала, препоручив детей Энни и
погрузившись в дела Банона. Эти занятия не
позволяли ей предаться обдумыванию проблемы, которая заставила ее бежать из
Сиднея: она была полностью занята делами.
Сначала она обследовала каждый уголок хозяйства верхом на одной из лошадей Луи:
она отмечала состояние урожая, скота,
выслушала несколько нервный рассказ и объяснения двух управляющих - она слушала
и реагировала на все с той же долей
сдержанности, какую продемонстрировал бы Эндрю, да и Джереми тоже. Затем она
заперлась с ними в конторе на целый
день, и они вместе просматривали конторские книги. Оба были честными ровно
настолько, насколько могут быть честными
люди, предоставленные сами себе на целый год. Ее опытный глаз человека,
привыкшего иметь дело с цифрами, показал, что
никаких больших сомнительных сумм израсходовано не было, но не стоит ожидать,
что эти двое не воспользовались бы
отсутствием хозяина, чтобы немного не поживиться. Еще до отъезда Луи прекрасно
знал, что ему предстоят дополнительные
расходы, если он хочет воспользоваться услугами людей, опытных в вопросах
сельского хозяйства. И Сара поняла, что ей
следует принять их отчеты без лишних разговоров. В конце этого длинного,
проведенного вместе дня, мужчины ушли,
козырнув ей и с ясно выраженным облегчением на лицах.
На третье утро за ней пришла мадам Бальве, которая настояла, чтобы Сара
проверила дом. Без особого желания Сара
сопровождала ее в этом осмотре. Ей и в голову не приходило сомневаться в том,
как превосходно француженка руководит
хозяйством: ей было неловко стоять и смотреть, как пересчитывают белье и
проверяют его по списку. Отчеты по
расходованию продовольственных запасов были в безукоризненном порядке: каждый
фунт муки, каждый кусок сала был
записан и в каждом ей отчитались. Постепенно Сара поняла, что мадам Бальве
отнюдь не сетовала на необходимость
показывать кладовые, где хранились продукты, бельевые шкафы, кухонную утварь,
напротив - она находила в этом
удовольствие. Это было своего рода хвастовством, желанием продемонстрировать
отличную работу. Осмотр начался с
гостиной, с ее хрупкими фарфоровыми украшениями и мебелью, которая до приезда
Сары хранилась в чехлах, и закончился
в безукоризненно чистой спальне судомойки, причем мадам Бальве везде отодвигала
занавески, открывала ящики и не
упускала случая указать, как отлично навощены полы. Она поворачивалась к Саре в
ожидании услышать похвалу, которую та
воздавала несколько удивленно, но непрестанно. Француженка, кажется, была
удовлетворена: на лице ее было выражение
гордости и удовольствия.
Когда с осмотром было покончено, причем в довольно церемонной манере, они
пили чай в комнате экономки в задней
части дома. Сара наблюдала, как ловко эта женщина управляется с серебряным
чайником и со спиртовкой. Руки ее делали
все аккуратно и легко.
Она приняла чашку и задумчиво помешала чай.
- Вам здесь не слишком одиноко, мадам Бальве? Так далеко от Сиднея...
Француженка пожала плечами.
- Знаете, я ведь занята. Нет времени скучать. Здесь всегда так много дел.
Месье де Бурже увидит, что я не ленилась в его
отсутствие.
Наблюдая за ее
...Закладка в соц.сетях
