Жанр: Любовные романы
Сара дейн
...ретило стоять в очереди, ожидая под жарким солнцем возможности быть
представленным новому губернатору на глазах у
любопытных жителей Сиднея.
Пока мужчины вели беседу, Сара получила возможность как следует рассмотреть
Джереми. Она отметила происшедшие в
нем за последние годы перемены. Он уже привык к своей свободе: раскованность его
поведения, речи и юмора уже была
иной, чем в то время, когда он был ссыльным-управляющим Эндрю. Его камзол был
прекрасно скроен, белье - безупречно
бело, на нем лежала печать процветания фермы на Хоксбери. Она также заметила с
некоторой тревогой седые пряди в его
черных волосах и осознала, что, в конце концов, ему уже сорок два или сорок три,
а годы, проведенные им в колонии, кроме
последнего, были тяжелыми и изнуряющими. На лице у него был темный загар, а кожа
загрубела от пребывания на открытом
воздухе. Но в нем была уверенность человека, который живет в мире с окружающими;
она сомневалась, что он часто
обращается мыслями к Ирландии. Четырнадцать лет рабства отделили его полностью
от того человека, которым он был там
- юношей, увлеченным женщинами и лошадьми. Он был уверен в своем будущем и мог
просто пожимать плечами,
вспоминая о приговоре, вынесенном за агитацию против правительства. Это не
испортило его репутации: здесь, в колонии,
он волен подняться на любую высоту. Глядя на него, Сара заметила, что она думает
о той ссыльной, которая живет с ним, и
ей было интересно, женится ли он когда-нибудь на ней.
В этот вечер все в доме де Бурже - гости, дети и слуги - стояли вокруг
огромного костра, за которым следили Эдварде
и Тэд О'Малей. У небольшого костра Бесс и Кейт по очереди поворачивали свинью на
вертеле. Воздух был насыщен
ароматом жареного мяса.
Элизабет, стоя рядом с отцом, громко взвизгнула, когда в воздух взвилась
ракета и рассыпалась дождем розовых звезд. Во
всем городе сверкали точки костров, горевших в честь губернатора Меквори. Из
дюжины мест, которые Сара могла
рассмотреть и распознать, вылетали, расцвечивая ночное небо, фейерверки. Сидней
никогда еще не был так красив: темнота
скрывала его убогие домишки, а в небе сиял молодой месяц, рассыпая серебро по
воде залива. Двадцать костров горели этой
теплой летней ночью.
Сара, захваченная окружающей ее красотой, вздрогнула от легкого прикосновения
к рукаву. Около нее стоял Джереми.
Он заговорил так тихо, что она едва смогла расслышать его за треском поленьев.
- Я целый вечер пытаюсь поговорить с тобой наедине, Сара.
Она улыбнулась, глядя на него.
- Что-нибудь важное, Джереми?
Потом ее взгляд быстро перешел на Дункана, отскочившего от выстрела хлопушки,
которую Эдварде взорвал прямо у
него под ногами.
- Думаю, важное для тебя, - тихо произнес Джереми.
Она повернулась к нему. Улыбка увяла на его лице.
- Что же?
- Я не знаю, слышала ли ты уже новость о Ричарде Барвелле.
- Какую новость? - спросила она резко. - Что ты имеешь в виду?
- На "Индостане" доставлено письмо о том, что леди Линтон умерла. Она
оставила Элисон все состояние. Я слышал
утром, что Ричард наводит справки о кораблях в Англию.
- Они оба едут? - Сара пыталась не выказать паники.
- Да, Сара, оба.
- Что ж... спасибо, что сказал мне, Джереми. Хорошо, что ты успел мне сказать
это раньше других.
Губы ее дрожали, и нежданные слезы застлали глаза. И эти костры, и детские
голоса - все это принадлежит другому
миру. Сиднейские холмы, усеянные огоньками, поплыли перед ее взором. Коснувшись
руки Джереми, она отступила на
несколько шагов от костра, радуясь темноте, скрывшей ее лицо.
У Гленбарра был сонный вид, когда Сара взглянула на него поверх лужайки. Была
середина дня, и в большинстве комнат
были закрыты ставни, чтобы уберечь их от прямых солнечных лучей. Яркий свет
лился со стороны гавани, и Сара, изредка
обращая взор на залив, должна была защищать глаза рукой. В доме ничто не
шевелилось. Дэвид, Дункан и Элизабет
занимались с Майклом Сэлливаном, Луи отправился в город проследить за разгрузкой
каких-то картин, присланных из
Англии в Банон. Рядом с Сарой сидела на качелях Генриетта, ее раскачивала сонная
няня. Голубое платье малышки
развевалось, когда она взлетала в воздух. Со стороны конюшни доносился звон
ведер. Ни малейшего ветерка не долетало с
воды, и сосны, под которыми они сидели, были совершенно неподвижны.
Время от времени Генриетта что-то лепетала, и Сара рассеянно отвечала ей, но
жара погружала обеих в летаргическое
состояние. Рукоделие лежало в корзинке у ног Сары, и она даже не делала попытки
взяться за работу. Прошло уже шесть
дней со времени оглашения полномочий Меквори, и хотя поселение все еще
продолжало праздновать, жара, которая
усиливалась день ото дня, лишала жителей Сиднея как энергии, так и хорошего
настроения. Сара прислонилась к стволу
дерева, прислушиваясь к жужжанию насекомых вокруг и глядя на лужайку, которая
пожелтела за эти засушливые недели, и
на дорогу, ведущую к дому, напряженно пытаясь уловить звук копыт, которого
ожидала.
Но первой Ричарда увидела Генриетта. В тот миг внимание Сары отвлекло
появление рыбацкой лодки на заливе, прямо
под их садом. Голос Генриетты заставил ее вздрогнуть.
- Вон кто-то едет, мама!
Сара быстро обернулась. Она узнала алую униформу Корпуса, но Ричард явился
пешком: от медленно шагал по дорожке,
и даже на этом расстоянии она заметила, что у него какой-то потерянный вид; это
странно тронуло ее. Подойдя ближе, он
остановился и посмотрел на группу под темными деревьями, защищая рукой глаза от
солнца. Дымка, исходившая от
нагретой земли, отделяла их друг от друга прозрачным колеблющимся занавесом.
Сара поднялась.
- Можно мне тоже пойти, мама?
Сара отрицательно покачала головой:
- Нет, Генриетта, тебе пора идти наверх и отдохнуть. Еще десять минут, и ее
можно забрать, Фанни.
- Хорошо, мэм, - сказала Фанни обрадованно.
Сара покинула древесную сень и пошла через лужайку навстречу Ричарду.
Два дня назад Ричард прислал Саре записку, спрашивая разрешения повидать ее в
Гленбарре. Записка положила конец
сомнениям и вопросам, которые мучили ее с того момента, когда Джереми сообщил ей
о смерти леди Линтон и о планах
Барвеллов вернуться в Англию. Она ответила, написав, чтобы он пришел в такое
время, когда Луи точно не будет дома. И
затем она приготовилась ждать, мозг ее был на редкость спокоен и ясен. Она
знала, что Ричард скажет ей, знала даже, какие
слова он выберет. Это будет неудачным окончанием отношений, которые сложились
между ними с того самого дня, когда
они разговаривали наедине на маленьком пляже в конце сада. Десять лет их жизни
шли параллельным курсом - временами
они были очень близки, полны любви и нежности; временами они ссорились и
становились чужими друг другу. Все было
иначе, чем в Брэмфильде, когда они по-детски думали о любви; это чувство привело
Ричарда с другого конца света, чтобы
быть рядом с ней, и дало ему десять горьких лет, исполненных разочарования.
Идя ему навстречу через лужайку, она знала, что всему этому пришел конец. Она
подошла близко и протянула ему руку.
- Я рада, что ты пришел, Ричард, - сказала она.
Он кивнул, но не ответил.
Она ухватила его за рукав мундира, направляя к веранде. Он поднялся за ней по
ступеням и направился к стеклянной
двери, ведущей в гостиную. Входя в комнаты, Сара увидела, как мелькает голубое
платьице Генриетты, подобно голубому
цветку под величественными соснами.
Ставни на всех окнах, кроме одного, были закрыты от солнца, и в комнате царил
полумрак. Навощенный пол в
промежутках между коврами выглядел прохладным, прохладу излучали и белые стены.
Но срезанные цветы, которые еще
утром были совсем свежими, уже увядали от жары. В этой комнате многое изменилось
с тех пор, как она вышла замуж за
Луи, но все же ощущение было точно таким, как в тот вечер, когда Ричард и Элисон
пришли сюда впервые. Он внимательно
осмотрелся, войдя, и Сара догадалась, что у него те же мысли.
Он остановился у камина, опершись о него одной рукой, устремив на нее
пристальный взгляд. Она села на диван рядом.
Глаза его были печально-задумчивы, когда он следил за ее движениями.
- Ты, наверно, слышала мои новости, Сара? - сказал он.
Она кивнула.
Он заговорил нерешительно:
- Тогда... ты не против того, что я пришел... так просто? Уже пять лет прошло
с тех пор, как я виделся с тобой здесь
наедине... пять лет, Сара!
Она внезапно потеряла власть над собой: губы ее нервно задергались, она
протянула к нему руку.
- О, Ричард, Ричард! Если бы ты не пришел, я не знаю, что бы со мной было! Я
бы этого не вынесла!
Вмиг он оказался возле, присев на скамеечку у ее ног, сжав обе ее руки в
своих.
- Моя драгоценная Сара! Я тебя не отпущу! Нам не нужно больше расставаться! Я
как-нибудь уговорю Элисон остаться
здесь... Она должна остаться, если я этого хочу!
Она наклонилась, коснувшись его лба, ее губы нежно коснулись его щеки.
- О, молчи, Ричард! Молчи! Не нужно этого больше! Мы это уже говорили десять
лет назад, и ничего хорошего из этого
не вышло.
Он прислонился щекой к ее плечу.
- Боже! - воскликнул он. - Что же я натворил! Как я все испортил! Не нужно
мне говорить, что я поступаю как
ребенок - я это знаю, Сара! И в то же время я ничего с собой не могу поделать. Я
не в силах разлюбить тебя, точно так же,
как не в силах не дышать. Но все эти годы мы только мучили друг друга - и все.
Она нежно гладила его волосы.
- Не вини себя, любимый! Нет вины...
Вдруг он вскинул голову и посмотрел ей прямо в лицо.
- Вина есть! По глупости я испортил жизнь Элисон и свою собственную. Она
несчастлива, она не была ни минуты
счастлива с того момента...
- Но Элисон любит тебя! - возразила Сара. - Ты для нее весь мир, она не видит
ничего, кроме тебя.
- Да, именно так она заставляет думать окружающих, - сказал он. - Это то,
чему она даже меня заставила поверить.
О... она любит меня, конечно. И любит меня так, как я того не заслуживаю, - в ее
сердце больше ничему нет места. Но она
также знает и понимает меня гораздо лучше, чем я предполагал.
Сара нахмурилась.
- Что ты имеешь в виду?
- Я имею в виду, что моя любящая, обожающая жена знала о моих чувствах к тебе
с самого первого вечера, когда
встретилась с тобой.
- Ричард...
- Это так! Когда пришло письмо с сообщением о смерти леди Линтон, я сказал
Элисон, что хочу остаться в колонии, я
пытался убедить ее, что при наличии денег я смогу разбогатеть, как Эндрю. И
тогда она мне сказала.
- Что она тебе сказала?
- Она сказала, что с нее хватит колонии. Что она умирала от тоски с того
самого момента, как ступила на эту землю, что
она устала от скучных глупых приемов, где вынуждена каждый раз видеть все одних
и тех же людей, слышать все те же
разговоры. И с каждым годом, представляешь, все становилось хуже и хуже. А
потом...
- Ну?..
Он расстроенно провел рукой по лицу.
- А потом она заговорила о тебе, Сара. Она напомнила мне о том вечере, когда
мы впервые пришли сюда, а потом о
каждой нашей встрече, при которой она присутствовала. Она помнит, как каждый из
нас вел себя и что говорил. Она описала
мне все это шаг за шагом: она заставила меня увидеть, что я сделал с ее жизнью и
с твоей. Я не сделал для тебя ничего
хорошего - она мне на это указала: с моей стороны было бы гораздо лучше и
добрее, если бы я оставил тебя в покое.
- И Элисон, - сказала Сара медленно, - она молчала все это время... и
оставалась с тобою, хотя все это было ей
известно? Но почему?
- Я уже сказал, что она меня любит гораздо больше, чем я того заслуживаю. Я
не гожусь ни для Элисон, ни для тебя,
Сара. Но она все равно любит меня. Мне стыдно думать о том, как я с ней
обошелся, и с тобой.
Сара задумчиво сказала:
- Еще давно, когда я впервые услышала, что вы с Элисон приехали в Сидней, я
заметила в разговоре с Джулией Райдер,
что наконец-то у колонии появится настоящая леди, вокруг которой можно будет
суетиться. Говоря так в то время, я делала
это совсем не из благородства, а потому что мне претила сама мысль об Элисон.
Теперь, когда я думаю о том, как, зная о
нашей любви все эти годы, она молчала, - мне тоже становится стыдно. Она гораздо
более леди, чем я предполагала.
Он крепче сжал ей руку.
- Было так странно видеть жену, которая всегда мне во всем подчинялась, вдруг
ставшую надо мной. Она не плакала,
она не лила слез над моей любовью, которую я так тщетно расточал и которой она
сама так жаждала. Но тогда я еще не знал
худшего.
- Худшего? - спросила она встревоженно. - Ричард, что?..
- Несколько месяцев назад доктор Вентворт сообщил, что ей осталось жить не
более года - может быть больше, если
она предпримет морское путешествие. Она мне об этом ничего не говорила, потому
что знала, что невозможно покинуть
колонию, пока жива ее тетка. Но теперь у нее есть деньги, и она уезжает. У нее
больные легкие. Ты сама видела ее, Сара: она
как тень...
Он снова уткнулся ей в плечо.
- Вот... так что, хочу я того или нет, я должен отправиться с ней в Англию.
Если я до сих пор вел себя так гнусно, так по
крайней мере я должен подарить ей этот последний год.
Он отпустил ее руки и обнял за плечи.
- О, Сара! Сара! Что же мне без тебя делать? Но я не могу остаться.
Она прижала его голову к своей груди, руки ее крепко обняли его.
- Родной мой, тебе нужно ехать с Элисон. Ты найдешь спокойствие вдали от
меня. Мы ничего хорошего не можем дать
друг другу - мы мучаем и разрушаем, и ты и я. У меня есть Луи и дети, и я буду
здесь счастлива. А ты будешь счастлив в
Лондоне, теперь, когда у тебя есть деньги, ты там найдешь себе развлечения. Это
твой мир, Ричард, там твое место.
- Разве есть мне место на земле вдали от тебя, Сара? Мы же с самого
детства...
Он не успел договорить: Сара вдруг наклонилась к нему и поцеловала его в
губы.
- Больше ничего не стоит говорить, родной мой. Я тебя люблю и буду любить.
Поцелуй меня, Ричард, и пусть это будет
нашим прощанием.
Он медленно поднялся на ноги, поднял ее и крепко обнял.
- Сара! Сара! Как же мне быть без тебя?
Она обвила его шею руками, и когда они целовались, она почувствовала на своей
щеке горячие слезы. И в ней уже тогда
возникло чувство, что он далек и недосягаем для нее.
Ричард и Элисон отплыли из Порт-Джексона на "Индостане" в начале мая 1810
года с остальными членами
расформированного Корпуса Нового Южного Уэльса. Саре этот период ожидания
показался бесконечным. "Индостан" и
"Дромадер" должны были пройти путь до Англии вместе, но сначала их следовало
отремонтировать и снабдить всем
необходимым. Потянулась нескончаемая череда прощальных вечеров, и время шло
очень медленно.
Блай, вернувшийся в Сидней на протекающем старом "Дельфине", должен был также
отплыть на "Индостане". Его
вынужденное пребывание в Порт-Дарлимпле отразилось на его характере, и задержки
с отправлением кораблей доставляли
ему какое-то извращенное удовольствие.
Они с Меквори невзлюбили друг друга с первого взгляда: присутствие Блая в
Сиднее служило источником постоянного
раздражения для губернатора. В конце апреля он дал бал в честь своего
предшественника, в стремлении ускорить отъезд того
из колонии.
Сара нервничала и не находила себе места, пока оба судна оставались в гавани
и пока она знала, что Ричард еще не на
борту. Она предложила Луи вернуться в Банон, и он, понимая ее состояние, отдал
распоряжение о немедленных сборах и
отъезде на Непеан.
В мае, когда Сара была в Баноне, поступило известие об отплытии обоих судов.
Сознание того, что Ричард в конце концов уехал, вселило в нее спокойствие,
которое смягчило ощущение покинутости и
одиночества. Теперь не оставалось никого, с кем можно было делиться
воспоминаниями о долине Ромни, никого, кто помнил
бы ее отца. Ричард увез с собой образ юной Сары Дейн.
Губернатору Меквори не нравилось то состояние, в котором пребывала колония в
момент его приезда. Он точно
представлял себе, во что он должен превратить тот маленький мир, которым ему
дано править, и принялся за дело
решительно и энергично. Убожество сиднейских зданий раздражало его - он мысленно
видел, как их сменят прочные
каменные здания, он хотел иметь более удобные дороги, и он добился их постройки
за счет введения платного проезда. Было
начато строительство новой больницы, достроена и освящена церковь св. Филиппа.
Меквори приложил свою энергию ко
всему и она ощущалась повсюду.
Общественная жизнь колонии процветала: было модно отправляться на пикник по
новой Южной дороге и превращать
воскресное посещение церкви в торжественное мероприятие. По вечерам в Гайд-Парке
установился ритуал прогулок для
публики под музыку полкового оркестра, на протяжении всей недели давались балы и
вечера, на которых всегда
присутствовали многочисленные представители семьдесят третьего полка. В ГайдПарке
отвели место для конных
состязаний, и ежегодная неделя скачек, проводимая в октябре, стала самым главным
событием года. С другой стороны, в
городе продолжала существовать и непристойная, грубая мрачная жизнь, которую
Меквори удалось за три года ограничить
пределами района под названием "Скалы", в котором, в основном, теснились бараки
ссыльных. Он стремился к тому, чтобы
в обществе возобладали светский лоск и утонченные манеры, и общество, по мере
сил и возможностей, старалось
соответствовать его требованиям и обрести элегантность.
Но в характере губернатора была одна странность, к которой колониальная элита
относилась с гораздо меньшим
одобрением: он был на удивление неравнодушен к помилованным. Он везде, где
возможно, отдавал им предпочтение и
поощрял их участие в разного рода общественных увеселениях. Но он не мог изжить
традицию держать помилованных на
расстоянии. Он мог просить их отобедать в правительственной резиденции и
назначить их членами комитетов, но был не в
состоянии силой заталкивать их в гостиные офицерства или купеческой братии.
Когда его превосходительство указывал,
какого высокого признания удалось добиться Саре де Бурже, ему резонно отвечали,
что остальным помилованным не
повезло вступить в брак с людьми слишком влиятельными, слишком высокородными или
слишком богатыми, чтобы их
невозможно было щелкнуть по носу.
Для Сары эти три года с момента приезда Меквори были, на первый взгляд,
спокойными. Но ей постепенно пришлось
привыкнуть к тому факту, что Ричарда нет, и прятать ощущение потери за внешним
спокойствием. Он в общем-то составлял
незначительную часть ее повседневной жизни с момента ее замужества, но в то же
время она много узнавала о нем из
разговоров и сплетен, часто видела его на разного рода сборищах и порой могла
перемолвиться с ним словечком. Но с его
отъездом все это ушло: никто о нем больше не говорил, и упоминание его имени
было бы неуместно. Ферма Хайд дважды
сменила владельцев, так что даже там он не оставил существенного следа. Ричард
никогда не входил в ядро колониального
общества, и колония быстро его забыла.
К этому времени Луи смирился с необходимостью делить жизнь между Баноном и
Гленбарром. Сара уже не посещала
лавку, а просто просматривала финансовые отчеты, когда Клепмор приносил их в
Гленбарр. Она не так часто ездила в
Кинтайр, на фермы Приста или Тунгабби: Джереми Хоган по-прежнему брал на себя
большую часть управления Кинтайром,
а управляющие двух других ферм были достаточно умелыми в своем деле. Она уже
поняла, что за мирные отношения с Луи
приходится расплачиваться более низкими доходами от обеих ферм. Ее не слишком
беспокоили эти потери: она просто
смотрела на этот период как на промежуток времени, когда Дэвид и Дункан
подрастают, чтобы взять управление фермами в
свои руки; тогда их честолюбие сделает ненужными ее собственные усилия. С каждым
годом все новые акры прибавлялись к
уже расчищенным на ферме Дейнов, и стада мериносов все росли. "Ястреб",
"Чертополох" и "Дрозд" совершали рейсы с
солидным грузом шерсти в Лондон. Иногда Луи называл ее "лавочницей", но ее
забавляло, что он уже не вкладывал в это
слово первоначального презрения.
Единственное письмо от Ричарда пришло только в начале 1812 года. Он просто и
кратко сообщал ей о смерти Элисон в
доме леди Линтон в Девоне. Саре стало грустно от этого известия. Бедная Элисон!
- подумала она. Как напрасна была ее
любовь! Ричард был недостоин такой любви, и в то же время Сара знала, что это
чувство было так же естественно, как
потребность дышать. Она подумала о том, чем же он может теперь заняться, и ей
рисовалось, что его окружает веселая
лондонская жизнь, к которой он всегда стремился, а теперь у него были для этого
средства, которых Элисон не успела
истратить. Ей хотелось думать, что теперь Ричард будет счастлив.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Весь Гленбарр был наполнен огнями и суетой, когда Сара поднималась по
лестнице к себе в спальню в последнюю ночь
1812 года. Снизу до нее доносились голоса прислуги, болтающей по пути из
вестибюля на кухню, и здесь, за этими
закрытыми дверями спален, ей чудилось возбуждение и старание, с которым
наряжаются к празднику его участники.
Гленбарр был полон веселья и праздничной приподнятости. Сара помедлила на верху
лестницы и огляделась: балюстрада
была украшена гирляндами - делом рук Элизабет, вокруг была масса диких цветов,
расставленных в вазах. В столовой были
накрыты праздничные столы, в гостиной стояли столы для карточной игры, а вдоль
стен - диваны для тех, кто захочет
просто поболтать.
Вдруг это возбуждение захватило и Сару, она подобрала юбки и почти бегом
пустилась к окну в конце лестничной
площадки. Из этого окна был виден сад, расположенный сбоку от дома. Там стоял
шатер для танцев: в нем горел яркий свет,
две его стороны были открыты летней теплой ночи и виду на гавань. Небо было
ясно, позже появится луна. Сара стояла и
слушала: даже сквозь говор мужчин, добавляющих последние штрихи к оформлению, и
повизгивание скрипки, которую
настраивал одинокий оркестрант, сидя на деревянном ящике у входа в шатер, ей был
слышен тихий ласковый плеск волн о
прибрежные камни внизу. Послышалась мелодия - скрипач заиграл для себя и двух
садовников одну из прекрасных
сентиментальных баллад Томми Мура, и Сара тихонько подпевала, стоя у окна. Потом
настроение изменилось: зазвучала
зажигательная ирландская джига, в которой слышался веселый смех. Она не могла
узнать человека, чей силуэт
вырисовывался на фоне огней, но знала, что слышит крик сердца изгнанника.
Садовники ушли, и вскоре не стало слышно
ничего, кроме шепота волн и слабого аккомпанемента скрипки.
Она обернулась на звук шагов возле нее. Дэвид вышел из спальни и с улыбкой
направлялся к ней.
- Ты еще не одета, мама?
Она покачала головой.
- У меня это отнимает меньше времени, чем у Элизабет. Я не готовлюсь в царицы
бала, кроме того, я гораздо дольше,
чем она, занимаюсь этим в своей жизни.
- Элизабет все равно тебя не затмить! - сказал он и, неожиданно наклонившись,
поцеловал ее в щеку. - Ты все равно
самая красивая женщина в колонии, и больше того - ты это прекрасно знаешь.
Сара рассмеялась и попыталась взъерошить ему волосы, но опустила руку.
- Мне даже этого нельзя. Ты так безупречно выглядишь, Дэвид!
- Таким я и намерен оставаться!
Она посмотрела на него с удовлетворением. Ему было девятнадцать лет, он был
даже выше Луи. Он был очень хорош, со
своими светлыми волосами над голубым камзолом. Он вырос в задумчивого
немногословного молодого человека. И Сара
чувствовала, что ей крайне редко удается проникнуть в его мысли или понять,
каковы его убеждения. Он любил ее и был ей
предан, но не поверял своих тайных помыслов. Дэвид был, пожалуй,
перфекционистом: он не брался ни за что, в успешном
окончании чего не был уверен. Он уже перестал заниматься с Майклом Сэлливаном и
готовился взять на себя управление
фермой Приста. Казалось, он вполне этим удовлетворен и доволен. Но она
опасалась, что он не вкладывает душу в это дело:
просто занимается фермой за неимением другого дела. Он хорошо стрелял и ездил
верхом, был вежлив, очарователен, готов
угодить, и все же у него постоянно был какой-то отстраненный вид. Он с
готовностью принимал участие во всех семейных
делах, но, казалось, всегда испытывал облегчение, когда приходило время
совершать одинокие поездки на ту или иную
ферму. Сара прекрасно знала, что Дэвид любит ее, но он никогда не отдавал ей
всего своего сердца. Когда она испытующе
смотрела на него, то всегда замечала в нем какое-то неясное беспокойство. Это
особенно было заметно сейчас, когда он
стоял перед ней: красивый, на вид старше своих девятнадцати лет. В нем не было
страстности, такой характерной для Эндрю
и которой с избытком было в Дункане.
Сара стряхнула с себя эти ощущения, улыбнувшись и потрепав его по щеке.
- Не волнуйся, я не испорчу твою прическу. Хотя я представляю, как затрепещут
сердца...
Она не докончила, потому что в коридоре снова с шумом распахнулась дверь, и
появился Дункан с широкой улыбкой на
лице.
- Как я выгляжу, мама? Все в порядке?
- Ты великолепен, Дункан, неотразим!
Он слегка зарделся от удовольствия. Его вид растрогал Сару. Камзол был
немного ярковат - Луи вряд ли одобрил бы
такой ослепительный красный цвет, но это был собственный выбор Дункана, и он
казался в нем счастливым. Он обладал
каким-то неуклюжим и небрежным очарованием, и уверенностью, которая не позволяла
отступать перед трудностями. Весь
дом обожал его и угождал ему. Он ездил верхом и управлял своим крошечным
парусником в заливе с отчаянной и
подкупающей лихостью. Он с удовольствием болтал со всеми и во всех слоях
сиднейского общества имел кучу друзей. В нем
не было ничего от замкнутости брата.
Сара механически протянула руку, чтобы расправить рюши на его груди.
- Мама, ты можешь оставить мне танец? - спросил он. - Я практиковался с
Элизабет, но она сказала мне, чтобы я ни
за что не танцевал ни с кем, кроме нее и тебя, - иначе я всех опозорю.
- Я буду польщена потанцевать с тобой, мой милый.
Внизу в вестибюле начали бить часы, и Сара с тревогой взглянула на сыновей.
- Мне нужно идти, а то я вообще не успею одеться, чтобы хоть с кем-нибудь
потанцевать.
Она п
...Закладка в соц.сетях
