Жанр: Любовные романы
Великолепие чести
...лард рассказывает, по-
видимому, какую-то увлекательную историю, а Эдмонд и Адела с интересом
слушают.
Мадлен опять повернулась к мужу и повторила:
— Мне не нравится, когда ты трогаешь меня, Дункан, особенно при людях.
— Да нет же, дорогая, тебе это очень нравится, — возразил
барон. — Когда ты оказываешься в моих объятиях, тебе бывает очень
приятно. Ты стонешь и молишь меня о...
Зажав его рот ладонью, Мадлен залилась краской. Дункан расхохотался. Услышав
его смех, Эдмонд и Джилард вопросительно посмотрели на брата. Дункан пожал
плечами и сменил тему разговора.
Мадлен заметила, что Адела расправляет рукава своего платья и поправляет
прическу. Конечно, она хочет выглядеть хорошенькой перед Джеральдом. Как
только она могла быть такой глупой и не догадаться об этом сразу?! Но
наверняка и Джеральд все еще привязан к своей невесте — ведь он так
восхищенно смотрел на нее. Дай Бог, может, все еще образуется, но ведь, к
сожалению, Адела твердо решила остаться со своей семьей. Она потребовала,
чтобы Дункан дал ей слово! Вот в чем сложность!
— О чем ты задумалась, Мадлен? — спросил Джилард.
— О том, как меняются наши взгляды на жизнь. Чем старше мы становимся,
тем запутаннее все кажется.
— Не можем же мы вечно оставаться детьми, — вмешался Эдмонд,
пожимая плечами.
Мадлен улыбнулась.
— Уверена, что ты и в детстве часто хмурился, — поддразнила она
Эдмонда.
Эдмонд был явно недоволен этим замечанием и уже собирался сдвинуть брови, но
вовремя сдержался. Мадлен рассмеялась.
— Я плохо помню свое детство, — признался Эдмонд, — зато
отлично помню все о Джиларде. Вот уж кто был большим проказником. Он
постоянно шалил.
— А ты? Ты часто шалила в детстве? — поинтересовался Джилард: он
не хотел становиться предметом насмешек и поспешил перевести разговор в
другое русло. Мадлен ни к чему знать о его проделках.
Мадлен покачала головой:
— Нет, Джилард, насколько помню, я вообще почти никогда не шалила. Я
была на диво спокойной девочкой. И никогда-никогда не делала ничего плохого.
Услышав это, Дункан расхохотался вместе с братьями. Мадлен хотела было
надуться, но потом поняла, что, судя по ее собственным словам, она просто
святая.
— Да нет, — неуверенно продолжила она, — конечно, и я
совершала некоторые ошибки.
— Ты?! — перебил ее Эдмонд. — Не верю. Ни-ког-да! —
отчеканил он с улыбкой.
Мадлен покраснела. Она все еще не знала, как ей вести себя с Эдмондом,
потому что по-прежнему не до конца доверяла среднему Векстону и его
улыбочкам.
— Прекрати дразнить Мадлен, — строго проговорил Дункан.
— Расскажи нам о каких-нибудь твоих недостатках, — попросила
подругу Адела.
— Наверное, вам трудно будет в это поверить, но я была очень робким,
неловким, неуклюжим ребенком.
Однако никто не выразил недоверия по этому поводу. Дункан выразительно
кивнул Джиларду, когда увидел, что младший брат готов разразиться веселым
смехом. Эдмонд едва не подавился глотком эля, когда услышал, что Мадлен
собирается рассказывать о своих недостатках. Адела, хихикая, похлопала брата
по спине.
Но тут в зал вошел барон Джеральд с подарком для Аделы и положил псалтерион
на стол перед девушкой. Треугольный инструмент был сделан из какого-то
светлого и легкого дерева. Мадлен с некоторой завистью посмотрела на
золовку, когда та провела пальцами по струнам.
— Отец Лоренс наверняка благословит этот псалтерион, — заметила
Адела.
— Ну да, завтра, во время мессы, — перебил ее Джилард. —
Кстати, Дункан, я велел священнику служить мессу в большом зале каждый
день, — до тех пор пока не отремонтируют часовню.
Барон Векстон кивнул и, поднявшись со своего места, дал знак присутствующим,
что обед окончен.
Мадлен подождала, пока все отошли к стульям, стоявшим у камина, а потом,
опустившись на колени, залезла под стол поискать свою туфельку.
Дункан схватил ее сзади за талию, прижал к себе и помахал туфелькой у нее
перед носом. Затем он усадил Мадлен на стол и сам обул ее.
— Почему ты дуешься на меня? — спросил барон.
— Потому, что ты все время дразнишь меня. Мне это не нравится.
— Но почему? — Векстон опустил жену на пол. — Почему тебе так
не нравится, когда я дразню тебя? — спросил Векстон, все еще не
выпуская жену из объятий и наклоняясь к ее лицу. — Ведь все это
невинные шутки.
— Да потому, что ты забываешься, когда начинаешь шутить! —
рассердилась Мадлен. — Ты как зимняя трава. Холодная и колючая. —
Она попыталась освободиться, но Дункан не далей сделать этого, еще теснее
прижав к своей груди. — А вот теперь ты напоминаешь летнюю траву,
которая туда и гнется, куда...
— Меня еще никогда не сравнивали с травой, — признался
барон. — А теперь будь любезна, скажи правду и прекрати свои
иносказания.
—
Будь любезна
?! — в гневе вскричала Мадлен. — Так вот,
если хочешь знать, я не люблю твоих милых шуток, потому что мне начинает
казаться, будто ты добр ко мне. А я полагаю, что вообще-то ты зол как черт.
И отпусти меня наконец, иначе я сверну себе шею, все время задирая на тебя
голову.
Векстону показалось, что его жена лишилась рассудка, утешала лишь мысль,
что, вероятно, все жены таковы, понять их невозможно.
— Так ты не хочешь, чтобы я был с тобой добр? — изумился Дункан.
— Не-ет... — нерешительно протянула Мадлен.
— Но почему, черт возьми? — вскричал Дункан. Он забыл и о
присутствии родных, и о Джеральде. Голова его пошла кругом — больше всего
ему хотелось немедленно раздеть свою своенравную жену и остаться с ней
наедине.
— Мы простоим тут всю ночь, если ты не ответишь мне, — пообещал
Дункан.
— Ты будешь смеяться...
— Дорогая моя, если уж я не рассмеялся, когда ты сравнила меня с
травой, то, думаю, следующее твое откровение я тоже как-нибудь переживу и
сохраню серьезность.
— Что ж... — замялась Мадлен. — Ну да ладно. Дело в том, что,
когда ты добр, мне хочется любить тебя. Теперь ты доволен?
Векстон был очень доволен. И посмотри жена сейчас на него, она уверилась бы
в этом.
А Мадлен... Мадлен едва не плакала. Она прошептала:
— Но тогда, не отзовись ты на мою любовь, мое сердце разбилось бы...
— Я сумею защитить твое сердце, — пообещал барон. Он не мог
сдержаться — слишком близко к нему были манящие губы жены. Забыв обо всем на
свете, он наклонился и впился в ее рот горячим поцелуем.
— Господи, Дункан, мы же все ждем, когда твоя жена поиграет нам на
псалтерионе! — закричал Эдмонд.
Тяжело вздохнув, Векстон с сожалением оторвался от Мадлен.
— Совсем забыл, что мы не одни, — проговорил он с усмешкой.
— Я тоже, — краснея, прошептала Мадлен.
Взяв за руку, барон подвел жену к одному из свободных стульев.
— Но на этом стуле должен сидеть ты, — забеспокоилась
Мадлен. — Ведь у него самая высокая спинка, — объяснила она.
— Садись сюда, тебе будет удобно, — сказал Эдмонд, пододвигая ей
другой стул, и протянул псалтерион. Руки Мадлен слегка дрожали, когда она
положила инструмент себе на колени: Мадлен нервничала, так как не привыкла
быть в центре внимания, ей куда больше нравилось сидеть в углу незаметной
серой мышкой.
Джеральд стоял за стулом Аделы, положив руки на его спинку. Джилард и Эдмонд
застыли по обе стороны камина. И все глаз не сводили с Мадлен.
— Но прошло уже так много времени... — промолвила она, глядя на
инструмент. — И мне доводилось играть и петь только для дяди и его
друзей. Собственно, меня никто и не учил...
— Уверена, что твой дядя и его друзья с удовольствием слушали
тебя, — вмешалась Адела. Девушка заметила, как волнуется ее подруга, и
решила подбодрить ее.
— Да, они и вправду были в восторге, — призналась Мадлен,
улыбнувшись Аделе. — Но... они почти все были глуховаты.
Дункан обвел присутствующих суровым взглядом. Сомневаться не приходилось:
тому, кто рискнет засмеяться, не поздоровится.
Барон Джеральд закашлялся, Джилард внимательно смотрел на пламя в камине.
Мадлен решила, что им уже надоело ждать.
— Я могла бы спеть один из латинских гимнов, которые обычно пели на
Пасху.
— А ты не знаешь каких-нибудь песен о траве? — с невинным видом
спросил барон Векстон.
— Если наступить на зимнюю травинку, она может переломиться, —
нашлась Мадлен. — А вот с летней травой ничего не будет, сколько бы ее
ни топтать, — добавила она.
— О чем это вы? — удивился Эдмонд.
— Да так, об одной грустной мелодии, — промолвил Дункан.
— А я бы попросил тебя спеть о Полифеме, — попросил Эдмонд.
— Кто или что такое этот Полифем? — поинтересовался Джеральд.
— Одноглазый великан, — ответил Эдмонд, с усмешкой взглянув на
Мадлен.
— Он был предводителем циклопов, — добавила женщина. — А тебе
известно что-нибудь об Одиссее? — спросила она у Эдмонда.
— Да так, слышал кое-что, — ответил тот, не желая объяснять, что
все, что он знал об античном герое, поведала ему сама Мадлен, когда бредила
в лихорадке.
— Джеральд! Между прочим, Мадлен знает множество замечательных
историй, — заявила Адела, нечаянно коснувшись его руки.
— Никогда не слыхивал об этом Одиссее, — признался Джеральд,
смущенный, по-видимому, своей неосведомленностью.
— Ну и что ж такого, — успокоила его Мадлен. — А кстати, вы
знаете о Герберте Ориллаке?
— Монахе? — уточнил Джеральд.
Мадлен кивнула и, обращаясь к Аделе, которая, судя по ее недоуменному виду,
не понимала, о ком идет речь, стала объяснять:
— Герберт жил очень давно, Адела, почти сто лет назад. Оставив свой
монастырь, он отправился учиться в Испанию. Затем он возвратился во Францию,
где стал учителем в церковной школе в Реймсе, и тогда же Герберт занялся
переводами древних манускриптов. Другой человек — Гомер — в глубокой
древности создал поэму об Одиссее, а Герберт перевел ее с греческого на
латынь.
— Как ты думаешь, Герберт с Гомером были друзьями? —
поинтересовалась Адела.
— Нет, — ответила Мадлен. — Гомер жил много веков назад в
стране, которая называется Грецией. Он умер за сотни лет до рождения
Герберта, но созданное им хранилось в монастырях, хотя было и не по нраву
церкви.
Казалось, все заинтересовались ее рассказом, но, взглянув на мужа и заметив
поданный им знак, Мадлен заиграла на псалтерионе.
Поначалу она несколько раз сфальшивила, но потом мысли ее перенеслись к
античной легенде, и Мадлен забыла обо всем на свете. Она опустила глаза на
инструмент и решила не обращать внимания на присутствующих, словно, как
прежде, играла и пела для своего дядюшки. Руки ее перестали дрожать, сильный
и чистый голос разносился под сводами высокого зала.
Ее слушатели замерли как завороженные; даже не склонный к чувствительности
барон Векстон наклонился вперед, внимая пению своей жены, и улыбался.
Мадлен, как просил Эдмонд, начала с того места, когда Одиссей и его воины
были взяты в плен Полифемом. Тот собирался сожрать их всех. Одноглазый
великан спрятал их в пещере, закрыв вход туда огромным валуном. Но Полифему
все же приходилось отодвигать камень по утрам, чтобы выпустить стадо овец
пастись на зеленую травку. Одиссею удалось ослепить великана, и он велел
своим воинам выползать из пещеры, прячась под животами овец. А Полифем, не
догадываясь об этом, шарил руками перед собой, чтобы не выпустить пленников.
Так мудрость Одиссея спасла его самого и его сподвижников.
Когда Мадлен окончила петь, все стали уговаривать ее продолжить и, перебивая
друг друга, говорили о наиболее понравившихся им местах.
— А здорово этот Одиссей придумал назваться! — восхищенно
воскликнул Джилард. — Подумать только — Никто!
— Да уж, — поддержал его Джеральд. — Другие циклопы, услышав
рев Полифема, ослепленного Одиссеем, хотели узнать у своего предводителя,
кто причинил ему боль, а Полифем отвечал:
Никто!
— Ну да, когда циклопы услышали ответ Полифема, они ушли. Вот молодец
Одиссей! — вместе со всеми расхохотался Эдмонд.
Довольная произведенным впечатлением, Мадлен улыбнулась и повернулась к
мужу. Дункан смотрел на огонь, на лице его играла загадочная улыбка.
У барона был такой красивый профиль. Глядя на него, Мадлен ощутила какое-то
незнакомое еще ей, удивительно теплое чувство. И тут она поняла, кого
напоминает ей супруг. Одиссея! Да, Дункан был похож именно на того
могущественного воина, о котором она грезила девочкой. Одиссей стал ее
воображаемым советчиком, другом, защитником, ему она поверяла шепотом все
свои тайны и обиды. Маленькая Мадлен воображала, что в один прекрасный день
Одиссей придет за ней и избавит ее от всех напастей и бед. Он, думала
девочка, будет сражаться за нее и спасет от Луддона. А потом они полюбят
друг друга.
Повзрослев, Мадлен позабыла о глупых детских мечтаниях и до этого мгновения
даже не вспоминала о них.
И вдруг она поняла — ее мечты стали правдой. Дункан был ее Одиссеем. Он стал
ее любовником, защитником, мужем, он спас ее от брата.
Господи, да она полюбила этого человека!
Глава 17
Но где премудрость обретается?
и где место разума?
Не знает человек цены ее,
и она не обретается на земле живых.
— Мадлен, да скажи, что с тобой? Ты заболела? — вскричала Адела,
вскакивая со своего места и подбегая к подруге. Ей показалось, что Мадлен
вот-вот упадет в обморок. Лицо ее побледнело как полотно, и, не успей Адела
подхватить псалтерион, прекрасный инструмент упал бы на пол.
Мадлен лишь покачала головой. Она хотела встать, но почувствовала, что ноги
не держат ее — так была поражена она своим открытием. Оказывается, она
полюбила Дункана!
— Со мной все хорошо, Адела, просто я немного устала. Не беспокойся,
пожалуйста.
— А ты сможешь спеть еще? — спросила девушка, но поняла
неуместность своей просьбы. Впрочем, она успокоила себя тем, что была в
смятении, а пение подруги помогло ей. Она постарается отблагодарить Мадлен
завтра — утром принесет ей в спальню поднос с завтраком.
Мадлен поняла, что беспокоит Аделу. Она сочувствовала золовке, но не могла
придумать, как бы той избежать прогулки с Джеральдом.
Когда их гость подошел и встал возле Аделы, Мадлен промолвила:
— Вы подарили Аделе отличный инструмент. Сразу видно, вы тщательно его
выбирали.
— Хочу заметить, что Дункан тоже выбирал тщательно, — улыбнулся
барон Джеральд.
Мадлен не сразу поняла, что он имел в виду, к тому же ее отвлекли возгласы
Эдмонда и Джиларда, шумно выражавших одобрение ее пению. Не привыкшая к
тому, чтобы ее хвалили, Мадлен зарделась от смущения. Она подумала, что
Векстоны были не совсем обычной семьей. До Векстонов ее никто ни разу не
называл красавицей, а ведь каждый из них много раз повторял, что она очень-
очень хороша собой, и Мадлен уже была готова поверить в то, что она и в
самом деле красива.
— Вы говорите мне столько хорошего, что я того и гляди задеру
нос, — застенчиво проговорила она, заметив, что Дункан ничего не сказал
о ее пении.
Мадлен видела, как Джеральд предложил Аделе руку и повел ее к выходу из
зала. Сестра барона то и дело оборачивалась назад, бросая на подругу
умоляющие взгляды.
— Не гуляй слишком долго, Адела, — напутствовала ее Мадлен. —
А то простудишься.
Большего для нее она не могла сделать. Адела не успела и рта раскрыть, чтобы
ответить что-то, как Джеральд увлек ее за собой.
Джилард и Эдмонд тоже вышли. Дункан и Мадлен остались одни. Мадлен очень
хотелось подняться к себе в башню и обдумать многое. Но вдруг она
почувствовала, что Дункан смотрит на нее.
— Может, ты наконец сейчас скажешь мне, что хотел сказать о мужчинах и
лошадях? — спросила Мадлен. — До того, как отправишься на свое
озеро?
— Что-что? — недоуменно переспросил барон.
— Ты разве забыл, что намеревался поговорить со мной о мужчинах и об их
конях, — напомнила Мадлен.
— Ах, это, — улыбнулся Дункан. — Подойди поближе, жена, я все
объясню тебе.
Мадлен помрачнела — ей казалось, что она и так стоит достаточно близко.
— Ты очень странно ведешь себя, Дункан, — заметила она. — Уж
не болен ли ты? — Мадлен пощупала его лоб. — Но жара у тебя вроде
бы нет.
Подхватив жену на руки, Дункан усадил ее к себе на колени.
— Ты прекрасно поешь, — заметил он.
— Спасибо тебе, Дункан, — довольно промолвила она. — Слышать
это от тебя мне особенно приятно. Но теперь-то ты наконец скажешь мне что-то
о мужчинах и лошадях?
Векстон кивнул. Его рука скользнула вверх по ее спине и застыла у Мадлен на
плече. От этой невинной ласки кожа Мадлен покрылась мурашками. Барон теснее
привлек ее к себе.
— Итак, Мадлен, — начал он, — мы, мужчины, придаем особое
значение нашим скакунам. — Его голос был теплым и ласковым. — Наша
жизнь нередко зависит от этих животных, поэтому мы требуем от них
беспрекословного повиновения. Воин не может идти в бой, думая о том, как
будет вести себя его конь... Он должен быть уверен в нем. — Дункан еще
долго распространялся на эту тему. — А ты, жена, попросту околдовала
Силена, и мне это совсем не по душе. По правде говоря, я просто в
ярости. — С его губ исчезла улыбка, когда он вспомнил о своем
жеребце. — Ты мне испортила Силена! Можешь сейчас говорить что хочешь,
но я твердо решил отдать тебе этого коня. Но прежде ты должна извиниться за
то, что испортила моего верного Силена. Извиниться и поблагодарить меня за
великолепный подарок.
Барон не услышал ни того, ни другого — Мадлен не просила прощения и не
поблагодарила мужа. Она крепко спала. Скорее всего она не слышала ни слова
из того, что он ей говорил. Барон должен был бы рассердиться за такое
неуважение к нему. Но вместо этого Дункан нежно поцеловал ее. Мадлен, не
просыпаясь, еще крепче прижалась к нему и обвила руками его шею.
Когда Векстон еще раз поцеловал локоны жены, в зал вошел Эдмонд.
— Медлен спит? — спросил он.
— Мои наставления довели ее до обморока, — сухо заметил Дункан.
Эдмонд расхохотался, но потом понизил голос.
— Ни бойся, ты не разбудишь ее, Эдмонд, — успокоил его
барон. — Она спит, как хорошо наевшийся котенок.
— У твоей жены, Дункан, был трудный день. Она сумела найти верный тон в
обращении с прислугой, и обед был отменный. Я съел целых четыре
пирожка, — признался он. — А тебе известно, что Герти готовила все
по рецептам леди Векстон?
— Ты что-то сказал насчет ее прислуги?!
— Ну да, все служанки души в Мадлен не чают.
— А ты, Эдмонд? Как ты относишься к Мадлен?
— Она теперь моя сестра, Дункан. Я готов жизнь отдать за нее, если
потребуется.
— Я не сомневаюсь в тебе, брат, — торжественно проговорил барон, взглянув в глаза Эдмонда.
— Но почему ты об этом спросил? — поинтересовался Эдмонд,
усаживаясь напротив Дункана. — Неужели Джеральд принес какие-то
новости, касающиеся твоей жены?
— Да, Джеральд привез новости. Король все еще в Нормандии, но Луддон
собирает войско. Разумеется, Джеральд выступит на нашей стороне.
— Я должен вернуться к барону Рейнхолду не позднее чем через три
недели, — сообщил брату Эдмонд. — Но хоть долг чести и призывает
меня, я в первую очередь подчиняюсь королю, во вторую — тебе, а в третью —
Рейнхолду. Уверен, что он позволит мне остаться здесь столько, сколько
нужно.
— Рейнхолд поддержит меня и Джеральда в борьбе против Луддона, если в
этом возникнет необходимость. Все вместе мы сумеем собрать около тысячи
воинов.
— Но ты еще забыл о нашем соглашении с шотландцами, — напомнил
Эдмонд. — Думаю, у мужа Катрин не меньше восьми сотен воинов, если не
больше.
— Да нет, я не забыл, вот только мне не хотелось бы вмешивать в это
дело мужа Катрин, — заметил старший брат.
— А вдруг король встанет на сторону Луддона?
— Не встанет, — отрезал Дункан.
— Почему ты так уверен в этом?
— Нашего короля часто не понимают, Эдмонд. Я не раз бывал с ним в
битвах. Вот, к примеру, говорят, что у него необузданный нрав. Но однажды в
бою один из воинов случайно столкнул его с коня на землю. Воины окружили
короля и нерадивого воина, требуя смерти последнего. Вильгельм же лишь
рассмеялся, похлопал того по спине и преспокойно взобрался на своего
скакуна, а воину велел охранять себя.
Эдмонд задумался.
— Но ходят слухи о том, что Луддон обладает весьма сильным влиянием на
короля, — заметил он.
— Сомневаюсь в том, что кто-то может иметь влияние на Вильгельма.
— Молю Бога о том, чтобы ты был прав, брат.
— Я бы хотел еще кое о чем поговорить с тобой, Эдмонд. А именно о наших
владениях в Фэлконе.
— В чем же дело? — спросил Эдмонд.
Фэлкон был пустынным местом, но тамошние земли считались весьма плодородными
и принадлежали барону Векстону. Они находились на юге векстонских владений.
— Я бы хотел, чтобы ты занялся Фэлконом, Эдмонд. Построй себе там
крепость. Я бы с удовольствием вообще передал эти земли тебе, но, боюсь,
король не позволит. Во всяком случае, до того, как мы сумеем снискать его
расположение. Не исключено, что тогда Вильгельм нам поможет. — Дункан
замолчал, раздумывая о новых сложностях.
Эдмонд был поражен предложением брата.
— Это же неслыханно, — запинаясь пробормотал он. Впервые в жизни
он видел, что его старший брат находится в нерешительности. И хотя дело пока
и было явно безнадежным, в его сердце загорелась надежда. Эдмонду так
хотелось иметь свою землю, свой замок!
— Но... почему ты вдруг решил отдать мне Фэлкон? — недоумевал он.
— Мадлен.
— Я не понимаю тебя.
— Моя жена слышала, как мы с Джилардом рассуждали о братьях короля. Как
только Джилард ушел, Мадлен заговорила о Роберте и Генри. Она полагает, что
многие их сложности возникли потому, что им не хватает самостоятельности.
— Господи, но ведь Роберт получил Нормандию! — перебил его Эдмонд.
— Да, — улыбнулся Дункан. — А младшему брату короля досталось
золото и небольшой земельный удел, однако он не угомонился. Этот человек —
прирожденный властитель, который, однако, лишен возможности повелевать кем-
то.
— Если ты намекаешь на нас, то мне это весьма приятно слышать, —
заметил Эдмонд.
— Это Мадлен заставила меня думать. Ты — вассал мой и вассал Рейнхолда,
и от обязанностей по отношению к нам тебя никак не избавит. Но вот... если
бы только король согласился помочь тебе, ты сумел бы возродить Фэлкон. У
тебя хорошая голова, Эдмонд, и я уверен, что ты без труда сумел бы одну
монету превратить в десять.
Тот улыбнулся: ему пришлась по нраву похвала брата.
— Но если король и будет против, — продолжал Дункан, — ты все
равно построишь замок и станешь моим наместником. Вильгельм будет только рад
получить дополнительную прибыль, и ему все равно, кто из нас, трех братьев,
приносит доход казне.
— Я в восторге от твоего плана, — заявил Эдмонд.
— Джилард скоро вернется к барону Тормонту, чтобы дослужить свою
вои
...Закладка в соц.сетях
