Жанр: Любовные романы
Поздняя любовь
...нтного, хорошо воспитанного молодого
человека.
В Долгую субботу перед последним адвентом они посетили выставку изделий
ювелира Эйкельбаума на улице Театинерштрассе. Хотя это был день открытия и
присутствовала только приглашенная публика, на выставке царила страшная
теснота. Доната не собиралась здесь долго оставаться, ей хотелось лишь
показаться в обществе. Но выставленные украшения просто околдовали ее, она
не хотела уходить, пока не просмотрит все до конца. Это был единственный
случай, когда она, встречая знакомых, ограничивалась лишь улыбкой и кивком
головы, следуя за Тобиасом, который прокладывал путь сквозь толпу вдоль
витрин.
Один широкий золотой браслет, простой и очень современный, особенно ей
понравился.
— Не правда ли, изумительно, а, Тобиас?! — воскликнула она в
восторге.
— Разрешишь подарить его тебе на Рождество?
— Только посмей! Если захочу, сама куплю.
— А я где-то читал, что только подаренное украшение доставляет
удовольствие.
— Автор этого утверждения не был знаком со мной. А кроме того, я вообще
равнодушна к драгоценностям.
— Неправда! Я же вижу, в каком ты восторге.
— Да, потому что браслет очень красив. Ты только посмотри на эту подвеску! Разве это не поэма?
— И тем не менее он, конечно же, ничего интересного для тебя не
представляет, — с иронией заметил он.
— Не обязательно иметь все то, что нравится, — уточнила
она. — Я, например, люблю некоторые полотна Пикассо, особенно его
голубого периода, но никогда не повесила бы ни одно из них у себя в доме,
даже если бы могла их приобрести.
— Ну, что ж, может, для меня это к лучшему. А то на подобный подарок
ушла бы пара месячных окладов. Принести тебе что-нибудь попить?
— Нет, спасибо. Давай лучше зайдем после выставки во
Францисканер
и
выпьем по кружке светлого, согласен?
— С удовольствием.
Закончив обзор выставки, вернее, с трудом пробив себе путь в возникшей на
ней давке, они пробрались к выходу и уже на пороге почти столкнулись с
Антоном Миттермайером, как раз входившим в вестибюль.
Лев строителей
,
крупный и тяжеловесный, был в сером пальто с меховым воротником и, наверное,
подбитом таким же мехом.
Увидев Донату, он приподнял над головой свой котелок — головной убор,
совершенно необычный для Мюнхена, — и произнес с явно преувеличенным
восхищением:
— Аа! Сама Доната прекрасная!
Потом сразу же снова нахлобучил котелок на голову, видимо, не желая
подставлять северному ветру свою бритую лысину.
— Как приятно встретиться с вами, господин Миттермайер! — ответила
она, сияя. — Выставка просто уникальна.
— Но, несмотря на это, вы уже уходите?
— После того как все осмотрели. Может быть, зайду сюда еще раз в более
спокойный день.
Миттермайера сопровождала наполовину загороженная его широкой спиной хрупкая
и очень молодая девушка, нетерпеливо переминавшаяся во время этого разговора
с ноги на ногу.
— Только не суетись, Траудель! — остудил ее нетерпение
Миттермайер. — Или хочешь пройти туда без меня?
— Да ведь приглашение-то у тебя, — напомнила девушка и надула
губки.
— Ну, тогда подожди! — Он положил руку ей на плечо и подтолкнул
вперед. — Перед вами Траудель Ваннингер, девушка, из которой, наверное,
может выйти толк. А ты, Траудель, имеешь честь быть представленной госпоже
Донате Бек, самому преуспевающему архитектору женского пола во всей
Федеративной Республике.
— Очень приятно, — бросила Траудель, на которую Доната не
произвела никакого впечатления. Зато она не могла отказать себе в том, чтобы
улыбнуться Тобиасу.
— Значит, вы и есть тот удивительный молодой человек, которому удалось
вытеснить из фирмы старика Штольце, — то ли констатировал, то ли
спросил Миттермайер.
— Это было не совсем так, — поспешно ответила Доната.
— Если бы спросили меня, я бы сказал, что он может оставаться в
фирме, — заметил Тобиас.
— Очень великодушно с вашей стороны, — выпятил губы Миттермайер.
— Существовали чисто личные разногласия между мною и Артуром Штольце, с
которыми Тобиас Мюллер не имеет ничего общего, — заявила Доната.
Миттермайер поднял пушистые серые брови.
— Вот как?
Траудель, которой было скучно все это слушать, обратилась к Тобиасу:
— Ну, и как вам понравилась выставка?
— Великолепно. Вы будете в восторге.
Миттермайер отвел Донату в сторону, а сам встал между ней и молодыми людьми.
— Могу вас понять, Доната. Молодость всегда хороша, и можно доставить
себе удовольствие, попробовав ее на вкус. Но, если разрешите дать вам
совет...
— Да, прошу вас! — Доната, которой меньше всего хотелось слушать
рекомендации, изобразила на лице такое восхищение, словно она — ребенок до
разговора с которым снизошел большой дядя.
— Следите за тем, чтобы не обанкротиться.
— Я пока такой опасности не вижу.
— Доброго старого Штольце вам будет очень недоставать.
Тобиас и Траудель вели оживленную беседу за его спиной.
— Я пыталась его удержать, — заметила Доната, — но ничего
нельзя было сделать.
— Просто он уже не в силах выступать в качестве главной тягловой силы.
— Насколько мне помнится, — промолвила Доната, — я никогда
его в таком качестве и не рассматривала.
— Так вот, кажется, у него и дома есть свои трудности.
— Правда? Я об этом ничего не знаю.
— Вы все еще очень наивны, Доната.
Доната улыбнулась.
— Вот как? Вы думаете?
— Правда, вы сделали большую карьеру. Подобные успехи часто ведут к переоценке собственных сил.
— Может быть, я действительно склонна к этому, — признала Доната.
— Итак: будьте осторожны!
Молодые за его спиной смеялись. Он резко повернулся лицом к ним.
— Что тут такого смешного?
Траудель хихикнула.
— Господин Мюллер так остроумен, он...
Миттермайер ее прервал:
— Он прирожденный развлекатель, стремящийся к уединению. Так я его себе
и представлял.
Улыбка Траудель погасла.
— Но, дэдди, ведь невинная шутка...
— В этом молодом человеке нет ничего такого, что можно назвать
невинным. — Он схватил ее под руку. — Пошли! — На входе в
ювелирный торговый дом он еще раз обернулся. — Подумайте о том, что я
вам сказал, Доната.
Озадаченные Доната и Тобиас остались в вестибюле. Она первая оправилась
настолько, что могла говорить.
— Так пойдем пить пиво?
— У меня всякая охота отпала.
— У меня тоже. Значит, едем домой.
При подходе к подземному гаражу им пришлось выдержать сильный порыв ветра.
— Что имеет против меня этот гад? — спросил слегка растерянный
Тобиас.
— Мне показалось, что ты слишком откровенно флиртовал с его подружкой.
Может, в этом дело?
— Я вовсе не флиртовал с ней, честно тебе говорю. Я лишь попытался
чуточку ее развлечь.
— Я же верю тебе, любимый. Действительно, он уже заранее был против
тебя предубежден.
— Но почему же?
— Подумай сам!
За разговором они пересекли улицу и подошли к пассажам на площади Макс-Йозеф-
Платц, откуда начинался спуск в гараж. Здесь, внутри прохода, было уютнее.
Лавки с элегантными товарами на витринах сдерживали порывы ледяного ветра.
Люди либо торопились, либо фланировали по проходу, останавливались перед
витринами, разглядывая их, либо заходили в лавки. В одном из углов сидел
оборванный нищий со шляпой на коленях.
— У тебя есть марка? — спросила Доната.
— Зачем? Он определенно получает пенсию от органов социального
обеспечения.
— Да. Конечно. И все же... — Доната остановилась.
— А деньги он все равно пропьет.
— Пусть! Пока и у нас хватает на выпивку.
Тобиас бросил в шляпу монету, которая упала туда со звоном.
Доната потянула его прочь.
— Мне тоже неприятны такие обитатели ночлежек. Ведь у нас, по существу,
нет людей, которым только и осталось, что побираться. Но с другой стороны,
они все же вызывают у меня угрызения совести. Потому что сами мы так хорошо
обеспечены.
— О чем говорил с тобой Миттермайер?
— А, чепуха.
Теперь остановился уже Тобиас.
— Неужели ты не можешь ответить мне нормально? — резко спросил он.
Зеленые глаза Донаты сверкнули.
— Будь добр переменить тон!
Тобиас с явным усилием заговорил тише.
— Этот человек меня оскорбил, а ты, вместо того чтобы меня защитить,
просто проглатываешь его хамство. Ты стояла перед ним как школьница и,
вместо того чтобы дать ему энергичный отпор, слушала, как он меня
поносит, — и не говори, что он этого не делал!
— Миттермайер играет главные роли в строительном деле. Я, правда, еще
ни разу не получала от него заказов и, наверное, не получу, но все равно он
— важная персона.
— Но это ведь не дает ему права чернить меня.
— Он этого и не делал, любимый.
— А что же он делал?
Она снова двинулась по проходу.
— Он предупреждал меня от таких шагов, которые могут привести к краху
фирмы.
Он снова заговорил громче:
— То есть предупреждал, что причиной краха могу стать я, так?
— Тобиас, — ответила она, — я ради тебя испортила отношения с
Артуром Штольце. Это совершенно определенно не было твоей виной. Но это
произошло. Теперь я не могу ради тебя цапаться еще и с Миттермайером.
Наверняка не только ему, но и многим другим ты — или, скажем, наша связь —
как бельмо на глазу.
— И что же имеют против меня эти старые хрычи?
— Они именно таковы — старые хрычи. А в тебе они видят молодца, вполне
способного увести у них из-под носа пару-другую хорошеньких кошечек-фифочек,
на которых им приходится тратить кучу денег, чтобы держать их у себя под
крылом. Кроме того, ты посмел очаровать такую зрелую женщину, как я. Они
подозревают, что ты грабастаешь монеты за то самое, за что они вынуждены
платить.
— Но я же так вовсе не поступаю.
— Да, только им-то это неизвестно.
Они приблизились к отделанному кафелем коридору, ведущему в подвальное помещение, и спустились вниз.
— Ты поставила меня в невыносимое положение, — пожаловался он.
— Я — тебя? — Она невольно рассмеялась.
— Люди подумают, что ты меня содержишь.
— Не подумают, если ты будешь стараться на работе, не станешь ездить на
шикарной машине и жить в роскошной квартире на верхнем этаже с выходом на
плоскую крышу.
— Ты не понимаешь меня, Доната.
— Понимаю, и очень даже хорошо. Мы оба сидим в одной клетке. Но так ли
уж важно, что именно думают о нас другие, раз мы вместе счастливы?
— Мы в состоянии одним махом избавить наши отношения от всяких
пересудов. — Они за это время спустились по ступенькам, миновали
длинный коридор и подошли к кассовому помещению. — Давай поженимся,
Доната!
Она, подняв голову, посмотрела на него. Он стоял перед ней сильный, высокий
и молодой, с совсем неуместным для такой наружности выражением беспокойства
и решимости на гладком, еще не тронутом возрастом лице. Она опять не смогла
удержаться от смеха.
— Что же тут смешного? — обиженно спросил он.
— О, прошу, прошу тебя, не принимай это на свой счет! — Она
положила ладони на его предплечья. — Просто мне пришло в голову, что ты
уже в третий раз повторяешь свое брачное предложение, но еще ни разу не
делал этого в столь прозаической обстановке — перед денежным автоматом
кассового помещения подземного гаража. Ну, посмейся же со мной вместе! Ведь
есть же у тебя чувство юмора!
Он оставался совершенно серьезным.
— Пусть у меня нет таланта делать тебе предложение в нужный момент и в
подходящей обстановке. Мне еще решительно недостает опыта. Но это ведь
ничего не меняет в том факте, что я прав. Для нашей женитьбы никаких
противопоказаний нет.
— Есть, Тобиас, их по меньшей мере с десяток. Прошу тебя, не заставляй
меня их перечислять, ты их знаешь сам.
— Доната, я...
Она оттолкнула его в сторону и сунула в автомат жетон парковки и монету.
Автомат застучал, а она снова повернулась к нему.
— Не торопи меня, Тобиас, я хочу подумать. — Она взяла выскочившие
из автомата квитанцию и монеты сдачи и ухватила Тобиаса под руку. — У
нас ведь есть время, Тобиас. Уж если у нас вообще что-то есть, так это
время, много времени.
Но уже в те минуты, когда она тащила его к машине, внутренний голос спросил
ее:
А права ли ты? Остается ли у тебя время, Доната? Разве такая любовь,
как у тебя, может быть долгой?
Вслух она ничего такого не сказала, но зато бойко протараторила:
— Нам ведь предстоит решать совсем другие проблемы. Я навела справки
насчет квартиры для тебя, и, кажется, в перспективе наметилось кое-что
подходящее...
— Если ты выйдешь за меня, то эта квартира ни к чему.
Не отвечая на это возражение, она продолжала:
— Это на улице Верингерштрассе. Ничего особенного, две комнаты, кухня и
ванная, но зато в центре. И если ты займешь эту квартиру, то надо бы
подыскать тебе собственную машину самое позднее к весне.
— До знакомства с тобой я прекрасно обходился и велосипедом.
— Но тогда ты был еще студентом. А теперь ты — архитектор, и притом на
постоянной работе, с прочным положением.
Они прошли вниз еще по одной лестнице и нырнули в темноту гаража. Оба
остановились, чтобы немного освоиться в полутьме.
— Значит, я обременителен тебе и как пассажир!
— Абсолютная чепуха! — энергично заявила она. — Но как бы мне
ни хотелось ездить вместе с тобой, может ведь случиться и так, что мне надо,
скажем, в Розенгейм, а тебе в Грёбенцелль. Одной машины тут недостаточно.
— На этот случай можешь воспользоваться служебной. А мне собственная не
нужна.
Она постаралась в полумраке рассмотреть его лицо. Оно выражало упорство.
— Значит, ты не такой, как другие молодые люди, — заметила она.
— Это только сейчас до тебя и дошло?
Он хотел ее обнять, но ей было не до того. Даже во мраке гаража она ощущала
себя как бы на людях.
— Пусти, — попросила она. — Вам здесь не театр, а мы не
актеры.
Он сразу же ее отпустил, а она сделала два торопливых шага по проезжей
части, не замечая, что какая-то машина приближается к выезду. Тобиас успел
схватить Донату, и машина проскользнула мимо.
— Без меня, — промолвил он, — ты бы сейчас точно попала под
колеса, Кисуля моя. Видишь, как я тебе полезен.
— Да, Котик, это я всегда признавала, — ответила она и быстро
поцеловала его.
Она, правда, напугалась, и сердце билось сильно, но тут же ей пришло в
голову, что машина-то ехала со скоростью пешехода и могла бы, видимо,
своевременно затормозить, так что и опасность была не так уж велика.
— Но теперь давай уж позаботимся о том, чтобы быстренько отсюда
исчезнуть.
В тот вечер Доната сидела перед зеркалом, долго и придирчиво рассматривая
свое не тронутое макияжем лицо. Хотя кожа от шеи до самых волос была гладкой
и ухоженной, Доната должна была признать, что выглядит уже не очень молодо.
Причиной были не столько слабые морщинки вокруг век или у углов рта,
образовавшиеся от смеха, сколько глаза, выражавшие большой опыт и знание
жизни. Но Доната нравилась себе и такой, какой была сегодня. Она никогда не
согласилась бы снова стать наивной девчонкой с кукольно-красивым личиком,
какой была двадцать лет тому назад. Она даже подумала, что такой не
понравилась бы Тобиасу.
Нет, именно теперь они просто изумительно дополняли друг друга — он, ребячески-
задорный мужчина, и она, зрелая женщина. Пусть даже весь мир думает иначе.
Они были парой; парой, которая, несмотря на все противоречия, представляла
собой не только блестящий образец слаженности, но и могла себе позволить
вместе появляться на людях.
Но что будет через два-три года? Когда морщинки превратятся в морщины? Когда
кожа у нее под подбородком отвиснет? Ладно, этому горю мог бы помочь умелый
хирург; но никто не предотвратит того, что ее глаза будут выглядеть еще
старше, может быть, взгляд их станет циничнее или выразит безнадежное
разочарование в этой жизни.
Сегодня она еще чувствует себя в силе, но можно ли быть уверенным, что все
это сохранится надолго, что она не ослабеет?
Она честно ответила себе:
Нет
.
Чудо, что Тобиас любит ее. Но чувство его не вечно. Нет, она не может выйти
за него замуж и должна убедить его навсегда отказаться от этого совершенно
иллюзорного желания.
Доната и Тобиас счастливо провели отпуск в Санкт-Моритце. Когда они приехали
в высокогорную долину Обер-Энгадин, выпал снег и уже на следующий день
Тобиас смог совершить свою первую поездку на лыжную базу Корвилья. Доната
записалась на водные процедуры в здании курзала Санкт-Моритца. Почти каждое
утро она принимала там железистые ванны не потому, что это так уж
необходимо, а потому, что, с ее точки зрения, никакая забота о здоровье
лишней быть не могла. Потом она наслаждалась массажами энергичной и уже
немолодой женщины, ежедневно ходила гулять, даже когда шел снег, и получала
массу удовольствия, дыша свежим, пощипывающим кожу горным воздухом.
Озеро тоже уже замерзло, и Доната все время испытывала искушение взять
напрокат коньки. Но потом она от этой мысли все же отказалась, поскольку
зареклась заниматься спортом.
Вместо этого она прогуливалась, рассматривая витрины, а иногда даже покупала
кое-что из одежды, если это ей особенно нравилось, несмотря на то, что цены
казались завышенными. Ведь в Мюнхене у нее редко бывало время и настроение
для покупок.
Когда Тобиас с наступлением сумерек возвращался в гостиницу, она встречала
его, красивая и отдохнувшая, в удобном домашнем костюме, и сразу же
наполняла водой ванну. Они шутили и дурачились; пока он сидел в ванне, она
терла ему спину, восхищалась его красивым мужским телом. Часто бывало так,
что после этого бросались друг другу в объятия, но, впрочем, не настолько
регулярно, чтобы это вошло в привычку.
Их комплексный гостиничный номер с видом на обледеневшее озеро и на
окружающие горные вершины был великолепен. Доната спала в большой спальне,
он — в меньшей; между спальнями располагались гостиная и ванна. Утром она
уступала ему ванну, лишь успев почистить зубы; потом завтракала с ним вместе
в домашнем пеньюаре. Лишь после отъезда Тобиаса на лыжную базу она наносила
на лицо макияж и одевалась.
Вечером они ужинали среди элегантной публики в шикарном ресторане гостиницы.
Он просто набрасывался на еду, она же ограничивалась салатом и лишь изредка
съедала кусок чего-нибудь более существенного. В так называемом
красном
зале
каждый вечер выступал комбинированный эстрадный оркестр, и они часто
пользовались случаем, чтобы потанцевать. Реже они уходили из гостиницы,
чтобы посетить
Пиноккио
, маленький танцевальный бар, который им был
особенно приятен. Если же Тобиас сильно уставал после лыж, то они сразу
после ужина отправлялись в гостиницу смотреть телевизор.
В вечер сочельника все здание гостиницы было соответственно украшено, а в
холле стояла чудесная елка. Доната подумывала о том, чтобы поставить еще
маленькую елочку у них в гостиной, но потом решила обойтись без этого. Ведь
они с Тобиасом уже не дети.
Она долго размышляла, какой бы подарок ему преподнести, чтобы не обидеть. Во
всяком случае, не ручные часы и не украшение. Наконец, ее выбор пал на
роскошный том с изображением великолепных лайнеров, тех океанских гигантов,
которые сделали возможными путешествия между Европой и Америкой, когда не
было воздушных сообщений. Эту книгу она приобрела еще в Мюнхене и привезла
сюда на дне одного из своих чемоданов.
Переодевшись для рождественского приема (он — в смокинг, она — в вечернее
платье), они встретились в своей гостиной, чтобы вручить друг другу подарки.
И здесь их ожидал сюрприз. Она держала большую книгу за спиной, прежде чем,
улыбнувшись, вручить ее ему. В ответ он передал ей свой подарок, по всей
видимости, тоже книгу, такой же величины, только в другой упаковке. Они
поблагодарили друг друга, поцеловались, развязали оба подарка, развернули
оберточную бумагу, выяснили, на момент онемев, что выбрали одну и ту же
книгу, и разразились радостным хохотом.
— Я могу ее поменять, — предложил он, когда наконец
отсмеялся, — у меня чек сохранился.
— Ни в коем случае, — ответила она, — я хочу ее оставить у
себя. Для меня это доказательство того, как хорошо мы понимаем друг друга.
— Как будто и без того неясно!
— Ты прав, — признала она. — Хочешь, я сделаю тебе одно
признание? Я не помню, чтобы была когда-нибудь так счастлива, как с тобой.
Он посмотрел на нее голодными глазами.
— Ты, конечно, знаешь, чего мне сейчас хочется?
— Так приступай, — весело отозвалась она, — я лично не
возражаю, если мы на прием не пойдем; пусть летит в тартарары. Ты ведь
знаешь, что я ко всяким трапезам совершенно равнодушна.
— Ведьма ты!
— А что я такого сделала?
— Хочешь ввести меня в искушение, хотя знаешь, что у меня пустой
желудок.
— Не везет тебе! Тогда нечего было и разговор заводить!
Они выпили по рюмке аперитива и в отличном настроении поехали вниз на лифте.
После праздничных дней Доната стала скучать. Она тосковала по работе, но не
хотела принуждать Тобиаса к отъезду, который ей самой сейчас пришелся бы
более всего по душе. Они заранее решили оставаться в горах до встречи Нового
года, а если понравится, то еще и после нее. В Баварии царила звенящая
стужа, на строительных площадках делать было нечего, а для экстренных
ситуаций в офисе сидел Гюнтер Винклейн.
Как раз в тот момент, когда она решила, несмотря на прежние планы,
откровенно признаться Тобиасу, что хотела бы уехать, объяснив свою растущую
нервозность тягой к работе, одна случайность способствовала перемене
обстановки. Однажды она вскоре после обеда зашла в гостиничный бар, думая
заказать себе чашку кофе, и увидела двух мужчин за игрой в карты. Во всем
уютном, отделанном деревом помещении больше никого не было, да и освещался в
основном лишь тот стол, где сидели игроки. В это время молодые жители
гостиницы занимались спортом, а те, кто постарше, лежали на солнце или
отдыхали в своих номерах. Оба господина были музыкантами оркестра, и Доната
об этом знала, да и они уже не раз видели ее в ресторане, так что оба из
вежливости встали, когда она проходила мимо. Дородный лысый был
контрабасистом, а маленький непоседа — ударником.
— Сидите, пожалуйста, — быстро сказала она, — не надо из-за
меня беспокоиться!
За стойкой бара стоял подросток, совсем еще мальчик, видимо, заменявший
основного бармена. Она попросила чашечку кофе.
Шапку и перчатки, в которых была на улице, Доната положила в висевшую на
плече сумку. Когда она собралась снять свою подбитую ватой куртку,
контрабасист поспешил ей помочь.
После стольких изъявлений вежливости ей не хотелось просто поворачиваться к
мужчинам спиной, и она села боком к стойке бара рядом с шипящей кофейной
машиной.
Ударник перемешал карты, контрабасист снял колоду и спросил:
— Вы на лыжах не ходите, сударыня?
— Нет. Я ограничиваюсь водными процедурами, массажем и прогулками.
— Вот бы не подумал!
— Почему же?
— В наше время на лыжне можно увидеть даже самые неуклюжие
фигуры, — произнес ударник, глядя на нее так, что было ясно: он
восхищен точеными линиями ее тела.
— Я уже сошла с дистанции, — отвечала Доната, — я не могу
себе позволить сломать ногу.
Мальчик поставил перед ней чашку с горячим черным напитком, и она
поблагодарила его.
— Тогда, значит, ваша ситуация похожа на нашу. Мы ведь здесь работаем
по найму...
— Да, я слыхала.
— Так что рисковать не можем: не
...Закладка в соц.сетях
