Жанр: Любовные романы
Поздняя любовь
...льзя допустить срыва
ангажемента. — Последнее дополнение сделал контрабасист.
Доната вынула из висевшей на плече сумки пачку сигарет, но не успела еще
прикурить, как контрабасист встал и поднес ей зажигалку.
— Вы играете в шестьдесят шесть? — спросила она, мельком взглянув
на карты.
— Да, для ската нам, к сожалению, недостает третьего партнера.
— А я играю в скат, — импульсивно произнесла Доната.
Лицо контрабасиста расцвело.
— И вы бы оказали нам честь?
— Ой, да с удовольствием!
Так получилось, что Доната нашла себе занятие, чтобы убить время во второй
половине дня. Когда она училась столярному делу и бывала на стройплощадках,
да и позднее, уже студенткой, она страстно увлекалась скатом. Потом ей
пришлось от этого отказаться. Но сейчас, только успев взять в руки карты,
она с пылом включилась в игру. Музыканты тоже были чрезвычайно довольны, что
нашли партнера, и часы за игрой пролетали буквально стрелой.
В первый же вечер она, очень довольная, рассказала обо всем Тобиасу,
который, правда, не пришел от этого в восторг, но проявил достаточно ума,
чтобы не обнаруживать своего недовольства. Ему пришлось признать, что такого
рода времяпрепровождение достаточно безобидно. Только чуточку беспокоило (он
и сам не понимал, почему) сознание того, что теперь ее день уже занят не
только им одним, не только тем, чтобы дожидаться его и встречать к концу
второй половины дня; то есть, произошло некоторое смещение акцентов.
— Разве ты не рад за меня? — спросила Доната.
— Ну, почему же, конечно, рад, Кисуля моя.
— Но?
— Мне кажется все же чуточку странным, что именно здесь, на курорте с
горным воздухом, ты заползла в этот мрачный бар.
Она засмеялась.
— Воздухом я заправилась уже под завяз; более, чем это может быть мне
полезно.
Они беседовали в гостиной. Он уже наполовину разделся, оставалось только
снять надеваемое специально для лыжных прогулок нижнее спортивное белье, но,
когда Доната начала свой рассказ, он присел на стул. Теперь же нежно обнял
ее и посадил к себе на колени.
— Знаешь, о чем я подумал... — начал он. Она куснула его за мочку
уха.
— Не сомневаюсь, что ты мне об этом расскажешь.
— В сущности, мне достаточно бегать на лыжах по утрам. Я могу с таким
же успехом возвращаться и в полдень.
Она одним махом соскочила на пол.
— Что это вдруг?
— Да, Кисуля, а почему бы и нет?
— Потому что это нарушает нашу договоренность. Мы сюда приехали, чтобы
ты вволю мог погонять на лыжах.
— Но теперь мне это уже совсем не так важно.
— Неправда. Как раз только что ты примчался сюда в полном восторге от
очередной вылазки.
— В восторге, что ты меня обнимешь!
— Нет, от отлично проведенного на воздухе дня.
Он понял, что зашел слишком далеко; что она посчитала бы его глуповатым,
если бы он по столь ничтожному поводу, как ее игра в карты, выказал себя
обиженным или ревнивым.
Поэтому он отступил, промолвив:
— Ну, это было ведь лишь предложение, Кисуленька моя. Мне почему-то
вдруг показалось, что ты чувствуешь себя обойденной вниманием.
— Нет, нисколько! Меня немного нервировало лишь полное отсутствие каких-
либо занятий. Ну, а теперь марш в ванну! А то вода остынет.
С этого момента он больше, чем прежде, торопился по вечерам вернуться в
гостиницу в тайной надежде появиться в номере раньше ее. Но это не удалось
ему ни разу. Ведь еще до того, как бар заполнялся людьми, музыкантам надо
было переодеться, чтобы появиться на эстраде своевременно, когда гости
придут на чай. Поэтому задолго до наступления сумерек карточную игру
приходилось заканчивать. Донате этого бывало, как правило, достаточно.
Разумеется, Доната и Тобиас во время этого своего первого совместного
путешествия хотели побольше побыть вдвоем. И все же казалось странным, что у
них не завязываются никакие новые знакомства с другими гостями отеля. Даже в
какие-либо общие разговоры им вступать не приходилось. И не то, чтобы
окружающие отвергали Донату и Тобиаса: когда они с кем-то здоровались или
кому-то улыбались, им отвечали всегда приветливо. Но на этом все и
заканчивалось.
В первую неделю их пребывания в гостинице Доната однажды встретила в
предполуденные часы даму приблизительно ее возраста. Лицо дамы было Донате
знакомо, поскольку они одновременно бывали за обедом. Встреча произошла в
магазине одежды. Продавщица как раз завертывала даме какую-то покупку, а
Доната только что вошла.
Поздоровавшись, она непринужденно спросила:
— Нашли что-нибудь интересное?
— О да, — прозвучал ответ. — Блузка из чистого шелка. Цвет
шампанского. Как раз то, что я давно хотела приобрести.
Продавщица чуть приоткрыла бумагу, в которую завертывала блузку, чтобы
показать цвет и материал.
— Действительно, великолепно, — подтвердила Доната и начала осматриваться в торговом зале.
Продавщица передала даме завернутую покупку и одновременно спросила Донату:
— Вы хотели бы посмотреть что-нибудь определенное?
— Собственно говоря, нет.
К удивлению Донаты, покупательница из магазина не ушла, а, помедлив,
осталась в зале. Когда Доната осмотрела несколько пуловеров, дама наконец
обратилась к ней с вопросом, видимо, давно уже ее занимавшим:
— Скажите, а прелестный молодой человек, вас сопровождающий,
действительно ваш брат?
— Почему вы так думаете?
— До меня дошли такие слухи. Но я им сразу же не поверила.
— Он — мой сотрудник.
— Ах, вот как. Ну, понятно. — Дама направилась к двери. —
Общий привет!
— До свидания! — крикнула Доната ей вдогонку.
В общем, она сделала вывод, что в гостинице разговоры о них идут, но не
придала этому значения. Даже тот факт, что дама при последующих встречах
всегда ограничивалась лишь коротким приветствием, оставил Донату
равнодушной.
Ей было ясно, что она и Тобиас, как пара, выпадают из привычных стандартов,
так что окружающим непросто вписать их в круг каких-то устоявшихся
представлений. В обычные рамки они не укладывались. Для общества молодых она
была явно стара, а Тобиас для общества людей в возрасте слишком молод. К
тому же публику отеля
Палас
, пусть и дорогого и роскошного, составляли все
же представители средних или даже мелкобуржуазных кругов. Богатые же и
знаменитые, истинные Jet Set, среди которых Доната и Тобиас определенно не
произвели бы сенсации, укрывались в собственных, охраняемых днем и ночью
виллах, в горах Швейцарии.
Однажды вечером в
красном зале
Доната наблюдала за молодой девушкой,
сидевшей между отцом и матерью. Ее никто не приглашал танцевать, взгляд ее
становился все более недовольным. Доната предложила Тобиасу чуточку развлечь
малышку.
Он подошел к столу, за которым сидела семья, с улыбкой поклонился и
корректно и вежливо пригласил девушку на танец.
Девушка расцвела и собралась уже встать из-за стола, но отец задержал ее за
локоть и произнес:
— Мне очень жаль, но моя дочь еще не пришла в себя после лыжной
прогулки.
Тобиас стойко проглотил обиду.
— Что ж, тогда, может быть, в другой раз, — невозмутимо сказал он
и удалился.
Вернувшись к Донате, он рассказал ей, что произошло.
— Может, малышка действительно слишком устала, — предположила
Доната.
— Чепуха! Зачем тогда было приводить ее на танцы?
— Ну, послушать музыку, посмотреть на народ.
— Не думаю. Меня не удивит, если она скоро протанцует мимо нас с кем-то
другим.
Но этого не случилось. К девушке больше никто так и не подошел, а через
полчаса она вместе с родителями ушла. Так что Тобиас мог бы сказать себе,
что бестактности по отношению к нему допущено не было.
Но Доната-то отлично понимала, в чем тут дело. Ее друга считали в отеле по
меньшей мере легкомысленным гулякой, пристроившимся к немолодой женщине на
содержание. Она, со своей стороны, решила вообще больше не вступать в
контакт с другими гостями отеля. Ведь они были ей ни к чему. У нее есть
Тобиас, а для игры в скат — два музыканта. Этого вполне достаточно. Она была
даже рада, что не встретила здесь никаких мюнхенских знакомых.
Но, разумеется, публика в Санкт-Моритце состояла не только из гостей
Палас-
Отеля
. Доната не сомневалась, что на лыжне Тобиас встречается с молодежью
из более скромных пристанищ, и она была этому рада. Но случалось и так, что
пути обитателей их гостиницы и других мест проживания пересекались, и это
даже вносило в жизнь некоторые сложности.
Однажды вечером они сидели в
Пиноккио
. Молодая женщина в белой меховой
шапочке, кокетливо сидевшей на гриве светлых волос, сдвинула в сторону
тяжелый кожаный занавес на входе, прикрывавший зал от холода, и обвела
взглядом танцевальный бар.
После этого она сразу же ринулась к их столу и, преодолевая шум играющего
оркестра, громко прокричала:
— Ах, вот ты где, Тобиас! Я так рада, что наконец-то нашла тебя! —
Она расстегнула дубленку.
— Добрый вечер, Сибилла, — ответил он без энтузиазма; затем встал,
помог ей снять дубленку и передал кельнеру, который и отнес ее в гардероб.
Вообще-то, — подумала Доната, — ему бы следовало нас
познакомить
. Но он этого не сделал, явно не справляясь с возникшей
ситуацией. Доната же, со своей стороны, решила не вмешиваться, а выждать.
Не ожидая приглашения и не обращая внимания на Донату, Сибилла присела за их
стол.
— Мне вдруг подумалось, — заговорила она, — что мы совершенно
забыли обменяться адресами. Можешь себе представить?! Вот было бы досадно-
то!
— У меня сейчас нет квартиры, — ответил Тобиас. Он выглядел таким
смущенным, каким Доната его еще никогда не видела.
— Зато у меня есть! — Сибилла, выражая чрезвычайное усердие,
перегнулась через стол. — Мой адрес: Мюнхен-Богенхаузен, улица Роберта
Коха, четырнадцать; телефон... — Она остановилась. — Может, тебе
лучше бы это записать?
— Запомню и без записи.
— Я тебе не верю!
— Да я же могу просто посмотреть в телефонном справочнике, разве не
так?
— А посмотришь?
Доната сочла, что этого достаточно. Она мягко, но по-хозяйски, взяла Тобиаса
за руку.
— Пойдем, потанцуем!
Он вскочил.
— С удовольствием! — Потом повел ее на середину зала и заключил в
объятия. — Ты сердишься?
Она прижалась к нему и, глядя на него, улыбнулась.
— С чего бы это?
— Причин действительно нет, ты должна мне поверить. Все это совершенно
невинно. Сибилла здесь с подружкой. Я с обеими маленько... ну, да,
пофлиртовал. Но я и понятия не имел, что она на меня глаз положила.
— Бедный мой невинный херувимчик!
— Когда она сюда ворвалась, меня как громом поразило.
— Это было заметно. Тебе даже не пришло в голову нас познакомить.
— Конечно. Ты права. Но тогда бы она поняла...
— Не беспокойся, она и так все поняла.
— Мне так неприятно, Доната!
Она прижала указательный палец к его губам.
— Тссс! Мы сюда пришли получать удовольствие, а не дискутировать. Не
будем же портить себе вечер.
Пять танцев подряд они не уходили с площадки, отдаваясь очарованию ритма
музыки и эротическому наслаждению танцевальных движений. А когда вернулись к
столику, красивая Сибилла уже исчезла.
Через несколько дней после наступления Нового года Доната и Тобиас вернулись
в Мюнхен в самом приподнятом настроении, чувствуя, что набрались новых сил.
По поводу оплаты гостиничного счета между ними возник небольшой спор. Он
настаивал на оплате пополам, и она в конечном счете на это пошла, хотя и
полагала, что ему для себя одного ни при каких обстоятельствах не
понадобился бы комплексный номер на несколько комнат. Она была уверена, что
рано или поздно найдет возможность каким-то путем компенсировать ему
излишние затраты. Полные радости и творческой энергии, оба были готовы с
головой окунуться в решение новых задач.
Но задач-то как раз и не было. Заказ на многоцелевой зал, отнявший ранее у
Тобиаса уйму времени и сил, достался другой архитектурной фирме.
Перестройка, над которой трудился Гюнтер Винклейн, была уже закончена и
оплачена — этой суммы фирме хватало, чтобы продержаться еще два месяца.
Строительство дома Палленбергов было прервано на зиму, продолжать его
предстояло лишь весной. Аналогично обстояло дело с поселком
Меркатор
в
Розенгейме.
Новых заказов в перспективе не наблюдалось.
Но начались и еще более серьезные неприятности. Дом на улице
Вольфратсхаузерштрассе, построенный для хлебозаводчика по имени Герберт
Зибнер, был, правда, готов к эксплуатации осенью, к запланированному сроку,
но последняя выплата гонорара еще не производилась. Вместо этого на
письменном столе Донаты лежало письмо-рекламация: Зибнер жаловался на
недостатки строительства и грозил судебным процессом.
— Что ты будешь делать? — спросил совершенно потрясенный Тобиас.
Она пожала плечами.
— Попытаюсь прийти к полюбовному соглашению.
— Тебе это необходимо?
— Что ты хочешь сказать?
— Действительно ли существуют эти недостатки? И действительно ли они
столь существенны, что он имеет право уклоняться от уплаты?
— Ни то, ни другое. Но судебный процесс обойдется дорого, а продлится
долго. Придется производить экспертизы и контрэкспертизы, а чем это
кончится, никто не знает.
— И Зибнеру это тоже известно; значит, он — жулик!
Как ни расстроена была она сама, но все же невольно улыбнулась его
возмущению.
— Он — совершенно нормальный делец. Когда строительство закончено,
большинство заказчиков уже не помнят, зачем им вообще потребовался
архитектор.
— Это его не оправдывает!
— Конечно, нет. Но объясняет его действия. У того, кто въезжает в новый
дом, средства обычно на исходе. Надо платить ипотечные проценты, нужна новая
мебель для обустройства.
— Это не может относиться к Зибнеру. Я имею в виду, что у него, наверное, денег куры не клюют.
— Самые богатые люди, дорогой мой, — пессимистически заметила
она, — обычно наиболее скупы. А кроме того, не исключено, что Зибнер
хочет мне отомстить.
Его темно-синие глаза расширились от удивления.
— Отомстить? За что?
— Первоначально он заказывал просторный чердачный этаж. Но
администрация разрешения на это не дала. Он все же хотел добиться своего и
уже переманил на свою сторону производителя работ. Но тут быть с ними в
одной упряжке я не могла, понимаешь?
— А нельзя было сделать это нелегально?
— Можно было, конечно. Но при приемке работы административными органами
это было бы, безусловно, обнаружено и означало бы снос этажа или высокий
денежный штраф, а может быть, и то, и другое. Тогда Зибнер разозлился бы на
меня еще больше, да при этом еще и пострадала бы моя репутация как
архитектора. Так что я попала в переплет. Если хорошо поразмыслить, то я уже
тогда чуяла, что на меня надвигается беда.
— Отвратительная история, — сочувственно промолвил он.
— В нашем деле к таким вещам надо привыкать. — Она
рассмеялась. — Поразмысли как следует, Тобиас! Может, тебе покажется,
что лучше пересесть на другую лошадку.
— Ни за что. — Он хотел ее обнять, но потом удержался от этого,
зная, что она не любит фамильярных выходок в рабочее время, хотя именно в
этот момент они оставались одни во всем многокомнатном офисе.
Во время разговора они стояли, теперь же она села за свой письменный стол.
Он понимал, что ему пора уйти, но никак не мог на это решиться.
— И ты действительно хочешь уступить?
— Не сразу. Таким акулам надо сначала показать зубы. Прежде всего я
потребую выплаты гонорара и дам ему понять, что даже судебный процесс мне
нипочем. Ну, а теперь пришли сюда госпожу Сфорци.
Жаль, что не вышла в свет ее статья о доме на улице Вольфратсхаузерштрассе в
Немецком Строительном журнале
. Ее содержание, несомненно, побудило бы
Зибнера гордиться своим домом. Доната в какой-то мере и на это рассчитывала.
Сооружение было достаточно интересным. Она осветила в статье главные моменты
и описала строительство в деталях, но рукопись ей вернули с пометкой:
К
сожалению, для публикации не подходит
. Такого с ней еще не случалось, и она
заподозрила, что причиной отклонения могли быть перемены в ее жизни. Во
всяком случае, тот редактор журнала, с которым она имела дело, был
закоснелым старым холостяком, от которого вполне можно было ожидать
подобного чистоплюйства.
Доната не собиралась выставлять себя на смех, врываясь в его кабинет,
протестуя и требуя объяснений. Но уж когда-нибудь где-нибудь этот доктор
Грааф встретится ей на узенькой дорожке, и придется ему держать ответ за
подлость. На это у нее решимости хватит.
С Тобиасом она об этом не говорила.
Лучом света в эти дни разочарований показалось посещение офиса супружеской
четой Штрутцингер. Он, старший учитель полной средней школы, лет пятидесяти,
и она, едва ли моложе, унаследовали небольшой участок земли в одной деревне
Верхней Баварии. Решив строить там дом, они выбрали для консультаций и
планирования архитектурную фирму Донаты Бек, потому что случайно жили
поблизости, на улице Шлирзеештрассе.
Донате пришлось приложить усилия, чтобы не показать слишком явно, как она
рада потенциальному заказу. Состоялся обычный первоначальный разговор. Она
изготовила эскиз в соответствии с пожеланиями и представлениями будущих
клиентов. Дом должен был состоять из двух квартир. Первый этаж
предназначался для супругов, второй — для их уже взрослого сына, который
поселился бы здесь сначала один, а потом, возможно, и с женой. Доната
намекнула, что молодой паре, вероятно, было бы удобнее жить внизу, тем более
что нельзя ведь исключать и
благодати деторождения
. Но, поняв, что учитель
хочет избежать подъемов по лестнице, она сразу же переменила курс. А как
Штрутцингеры будут впоследствии делить дом между старшими его обитателями и
семьей сына, это ведь, в конце концов, только их дело.
Доната съездила с ними на осмотр участка застройки. Он был мал, но имел
очень высокую ценность благодаря близости к Мюнхену. Окружающие дома носили
явно выраженный сельский характер, и Донате стало ясно, что следует
приспосабливаться к этому стилю, чтобы получить разрешение на строительство.
Чета Штрутцингер была с этим вполне согласна.
Затем заказчиков пригласили в совещательную комнату офиса. Госпожа Сфорци и
Вильгельмина подготовили стол с напитками. Пришел также Тобиас, Доната его
представила. Он держал наготове портфель с заполненными бланками
Заказов
архитекторам и инженерам
, положив его перед собой на стол.
Но в тот момент, когда он уже хотел было его открыть (это был
магический
момент
, как называли его между собой Доната и Артур Штольце), супруги
начали о чем-то перешептываться между собой.
Доната почуяла неладное и взглядом предупредила Тобиаса. Он убрал руку с
замка портфеля.
Учитель выпрямился на своем стуле.
— Полагаю, мы все же должны еще раз продумать все это дело, —
объявил он, ничуть не смущаясь.
— Людям нашего круга приходится строить дом только раз в жизни, не так
ли? — добавила его жена.
— Совершенно верно, — ответила Доната, чувствуя, что попытки
уговора здесь бесполезны.
Тобиас собрался было протестовать, но затем все же благоразумно счел за
лучшее держать язык за зубами.
— Как хорошо, что вы это понимаете! — с облегчением воскликнула
госпожа Штрутцингер.
— Да, это так. Хотя я очень сомневаюсь в том, что другой архитектор
сделал бы эту работу лучше меня.
— Об этом все же давайте не будем спорить, прошу вас, — произнес
учитель и поднялся с места. То же сделала и его жена.
— Вы еще так молоды, — сказала она, как бы выражая свое сожаление
по поводу несостоявшейся сделки.
— Я уже более десяти лет возглавляю архитектурную фирму, —
уточнила Доната.
Госпожа Штрутцингер повернулась к Тобиасу.
— А вы? — вырвалось у нее, и в вопросе звучало любопытство.
— Семь лет, — солгал он, не моргнув глазом.
— Пошли, Лоттхен, — сказал учитель. — Теперь твои вопросы все
равно бесцельны. До свидания, и желаю вам всего наилучшего.
— Минутку, я покажу вам дорогу! — Тобиас подбежал к двери и открыл
ее перед четой.
Когда он, проводив их, вернулся, Доната закурила сигарету; она глубоко
затягивалась, чтобы успокоиться. Тобиас упал в кресло рядом с ней.
— Ох, как же не повезло, — простонал он.
— Это уж точно. Ничего не скажешь.
— Я что-нибудь сделал не так?
— Я ничего такого не заметила.
— Если бы я не явился, ты бы определенно заключила этот договор.
— Может, да, а может, и нет. Скорее всего дело здесь в том, что
Штрутцингер один из тех людей, которым доставляет удовольствие причинять
другим неприятности. Думаю, мы не последние архитекторы, к которым они
обращаются с этим своим домиком. Он еще и других потерзает.
— Ты так думаешь? — с сомнением спросил он.
— Теперь уже нет смысла ломать себе голову над этим. — Она
засмеялась. — Ясно, во всяком случае, одно: ты, видимо, придаешь мне
ауру молодости.
— Ты действительно молода, Доната, — серьезно промолвил он. —
Если бы мы были женаты, носили бы каждый по золотому кольцу на пальце правой
руки, то — говорю тебе с самой полной серьезностью — мы бы этот заказ
получили.
— А может и нет.
— Ты знаешь, что я прав. — Внезапно он встал перед ней на
колени. — Прошу тебя, Доната, выйди за меня!
— Тобиас! А если кто-то войдет?
— Кто войдет, тот поймет, что я делаю тебе предложение. — Он
положил голову ей на колени. — Прошу тебя, Доната!
Она потрепала его за волосы.
— Это совершенно невозможно.
Он взглянул на нее умоляюще.
— Не понимаю.
— Я даже не могу родить ребенка.
— Ну и что? — Он поднялся. — Не думаешь же ты всерьез, что я
хочу сделать из тебя маму и домашнюю хозяйку?
— Одно дело не хотеть, другое — быть неспособной к деторождению. —
Она пригасила сигарету. — Разве тебе это не ясно?
— Вопрос о детях не имеет абсолютно никакого значения. До сих пор ты
жила без детей, почему же вдруг заговорила о них теперь?
— Придет день, когда тебе захочется иметь сына, — ответила она и
встала.
— Придет день, когда я, может быть, одряхлею; мало ли что придет? Зачем
говорить об этом? Фактом является то, что ты не хочешь выходить за меня,
потому что недостаточно сильно любишь.
— Но это же чепуха.
— Я даже могу понять, что ты не хочешь быть со мною круглые сутки, что
тебе нужна определенная свобода, и ты должна признать, что я всегда уважал
это твое желание. Но все это можно устроить и будучи в браке. Я же не
помышляю сделать тебя своей собственностью, Доната. Мне только противно, что
меня принимают за оплачиваемого тобой жиголо.
— Тогда тебе придется со мною расстаться.
Он смотрел на нее, не мигая.
— Ты это всерьез?
Она чуть не сказала
да
, но потом подумала, как больно было бы его
потерять.
— Мне будет плохо без тебя, — признала она.
— О, Доната! — Он схватил ее в объятия и поцеловал. Она ответила
только коротким поцелуем, потом оттолкнула его.
— Пожалуйста, не здесь и не сейчас!
— Вот и еще один довод в пользу моего предложения. Если бы мы были
женаты, то могли бы целоваться, где хотим и когда хотим.
Она невольно рассмеялась:
— Ну нет, это все же не так.
Его лицо просветлело.
— Знаешь, что я сделаю? Отпущу бороду. С бородой я определенно буду
выглядеть серьезнее и еще больше тебе подойду.
— Ох, сумасшедшая ты голова! — с любовью произнесла она и хотела
выйти из комнаты.
Но последнее слово осталось за ним:
— Вот увидишь!
...Закладка в соц.сетях
