Жанр: Любовные романы
Брак на пари
... и плечи, он
приготовился войти в нее.
— Не останавливайся! — вскричала Эмма, просительно протягивая к
нему губы.
— Только на секунду, — хрипло проговорил он и со стоном вторгся в
нее.
Когда Колин начал ритмично двигаться, на Эмму вновь обрушился поток
неизведанных ощущений. Но теперь Колин был с ней, в ней, и эти ощущения были
еще острее, чем прежде. И вдруг она словно рассыпалась огненными искрами, и
волна за волной упоительных содроганий прокатилась по всем клеточкам ее
тела. Эмма громко стонала. Какое блаженство! Ей хотелось, чтобы оно никогда
не кончалось. Она царапала ногтями по спине Колина, цепляясь за него как
утопающая. Когда крещендо ощущений стало стихать, Колин, вдруг вскрикнув,
сжал ее в железных объятиях.
...Какое-то время они лежали неподвижно, наслаждаясь свежим ветерком из
раскрытого окна. Эмма услышала голос дрозда, как бы оплакивавшего
наступление темноты. Воздух пах морем и сосновой смолой.
— Я и понятия не имела... — вдруг голосом, полным удивления,
проговорила она.
— О чем? — размягченно спросил Колин.
— О том, что брак может дарить такой восторг.
Он повернул к ней голову и улыбнулся.
— Откуда же тебе было знать, ты же не была замужем за мной.
Есть что-то колдовское в этой красоте!
— думала Эмма, утопая в цветах. Сад
Треваллана покорил Эмму своим величием. Глядя на море, она наблюдала, как
солнце в оранжевом великолепии спускается к горизонту. Все поместье словно
было заколдовано усыпляющим рокотом волн, запахом сосен и моря, Четкими сине-зелено-
серыми красками пейзажа. В это время года Треваллан особенно красив. Как
жаль уезжать отсюда! Осталось три дня до отъезда в Лондон. Всего три дня.
Эмма услышала позади себя шаги по усыпанной гравием дорожке. Это Колин,
безошибочно узнала она.
— Может, никуда не поедем, а будем жить здесь? — спросила она, не
оборачиваясь.
— Тогда пропустим конец сезона, — ответил Колин. — Мама дает
бал в нашу честь.
Колин уже подумывал о Лондоне и о своих делах. Пора возвращаться. Достаточно
того, что они сразу после свадьбы на две недели уединились в Корнуолле. Это
вызовет даже больше сплетен, чем сам факт их неординарного брака. Злые языки
— а в высшем обществе их предостаточно — начнут болтать, что он стыдится
своей жены, что ее нельзя показать в обществе, и что он прячет ее в
Треваллане. Чего они только не напридумают, с презрением думал он, а свет
будет с наслаждением повторять эти сплетни.
Колин посмотрел на Эмму. На ней было платье из голубого муслина с отделкой
из темно-синей ленты. Как она хороша! Его переполняла яростная готовность
защищать жену. У нее отняли так много радости. Но эти потери в отличие от
других своих потерь он в силах возместить, в силах вернуть ей радость и смех
и спокойную жизнь. У Эммы все это будет. Он заставит высший свет признать
ее, и тем хоть отчасти возместит горечь лет, проведенных в изгнании. Эмма же
восприняла его ответ как мягкий упрек. И таких упреков она за дни,
проведенные в Треваллане, выслушала немало. Поначалу она вообразила, что
жгучая плотская страсть, которую Колин проявил в ночь после их прогулки под
дождем, все изменит в их жизни. Она сама никогда ничего подобного не
испытывала, и ей казалось, что в их отношениях наступила новая эра. Но на
следующее утро он был такой же, как всегда, — учтивый, заботливый,
остроумный. Точно такой же, каким она его видела после той ночи, когда она
разделила его кошмары. Он вел себя так, будто в их жизни не случилось ничего
особенного.
Он ездил с ней верхом, показывал ей окрестности, знакомил ее с соседями. И
каждую ночь приходил к ней в спальню и потрясал ее удивительными ласками. А
потом уходил к себе. Его по-прежнему мучили кошмары — Эмме это было слышно.
Эмма вздохнула. Она не понимала мужа, но молча соглашалась представлять миру
картину дружелюбной, не омраченной разногласиями семьи. Колин не хочет жить
здесь наедине с ней. У него масса дел в Лондоне и масса друзей, с которыми
он хочет и должен поддерживать отношения. Придется ей тоже придумать себе
занятия в городе и обзавестись собственными друзьями.
— Да, мне же надо заказать в Лондоне новые обои и шторы для
Треваллана, — с нарочитой бодростью сказала она. — И несколько
ковров.
— Тут я предоставляю тебе полную свободу, с улыбкой сказал Колин.
— Не бросайтесь словами, милорд. Вы не боитесь, что я вас разорю?
— Нет, не боюсь.
— Считаешь, что я привыкла экономно тратить деньги? — спросила
Эмма, не зная, нравится ему эта черта в ней или нет.
— Я считаю, что у тебя слишком хороший вкус, чтобы удариться в
излишества. Ты купишь именно то и именно столько, сколько нужно, чтобы
возродить Треваллан. И это мне вполне по карману.
Эмма засмеялась:
— Я тебя насквозь вижу. Льстишь мне для того, чтобы удержать в рамках.
— Ничуть, — опроверг ее обвинение Колин, но в глазах у него
мелькнула смешинка.
— Ну, как же! Воображаешь, что теперь я из кожи буду лезть, чтобы
купить все подешевле и показать, что я достойна твоих похвал.
— Ничего подобного у меня и в мыслях не было.
— Вот и прекрасно. Потому что я собираюсь обратиться в самые дорогие
магазины и заказать там самое лучшее.
Эмма хотела рассмешить его, и Колин действительно засмеялся. Но потом
вспомнил, что она ему рассказывала о своей прошлой жизни и то, о чем он
догадался сам, и серьезно сказал:
— Так и сделай. Я распоряжусь, чтобы мои банкиры беспрекословно
оплачивали все твои счета.
Что-то в его голосе остановило Эмму. Во всяком случае, она перестала
поддразнивать мужа и опять повернулась к морю. Солнце уже село, но небо над
горизонтом еще было окрашено. В темно-синем море отражались первые звезды.
Как было бы хорошо жить среди этой красоты!
— подумала Эмма.
— Пошли в дом? Нас, наверное, давно ждет обед, — вдруг
встрепенувшись, сказала она.
Глава 7
Забрызганная грязью карета Уэрхемов остановилась перед городским домом Сент-
Моуров.
Выйдя из кареты, Эмма споткнулась. Ее ноги затекли после нескольких дней
пути, а все тело нещадно болело.
Погода испортилась, и дожди превратили дороги в сплошное месиво, так что
лошади шли только шагом. У всех испортилось настроение, и между кучером,
Реддингсом и слугами, ехавшими на запятках, без конца вспыхивали перебранки.
Сейчас они торопливо вытаскивали вещи, и на лицах у всех было написано
облегчение: наконец-то они дома! Эмма сама мечтала о ванне, чашке горячего
чая и чистой постели.
Дворецкий с каменным, словно высеченным из гранита лицом открыл парадную
дверь. Эмма попыталась вспомнить его имя. Ах да, Клинтон! Колин поздоровался
с дворецким.
— Ну как, все в порядке? — спросил Колин и прошел в дом, не
дожидаясь ответа.
Видимо, он еще ни разу не получал на этот вопрос отрицательного
ответа
, — с улыбкой подумала Эмма.
Она последовала за мужем в огромный холл с мраморным полом в черно-белую
клетку. Изящно изгибающаяся лестница вела на верхние этажи.
— Нет, милорд, нельзя сказать, чтобы все было в порядке, — сказал
Клинтон, когда на улице послышались звуки отъезжающей кареты и парадную
дверь закрыли.
Колин не расслышал его слов. Но Эмма сразу насторожилась.
— В чем дело? — спросила она, и тут из подвальных помещении
раздался душераздирающий вопль, который разнесся по всему дому, как звук
трубы, возвещающей в лагере подъем.
— Это еще что? — воскликнул Колин.
Лицо Клинтона стало, если это вообще возможно, еще более каменным. Его этот
вопль, по-видимому, нисколько не удивил. Эмме стало не по себе.
— Это, наверное, Нэнси, милорд, — мрачно ответил Клинтон.
— Нэнси? Кто это, черт побери? — Колин, уставший с дороги, был в
раздраженном состоянии духа.
— Вторая горничная, милорд, — загробным голосом ответил дворецкий.
— Горничная? — Колин вперил в Клинтона взгляд, который мог бы
обратить в бегство любого. — И что это с ней?
Клинтон не успел ответить. Дом вновь огласил вопль, перешедший в какое-то
странное квохтанье. Эмме показалось, что это смех. Кажется, она догадалась,
чем объясняются эти странные явления.
— У Нэнси слабые нервы, — объяснил дворецкий.
— Я и вижу, — отозвался Колин.
— Она так реагирует на истории мистера Ферека.
— О Боже! — воскликнула Эмма. Ее опасения подтвердились.
— Я просил его не развлекать молодежь своими... воспоминаниями, —
продолжал Клинтон. — На мой взгляд, они совсем не подходят для наших
людей. Даже наоборот. Но он пренебрег моим советом.
— О Боже! — только и повторила Эмма.
— Боюсь, милорд, что лакеи его подзуживают, — сказал в заключение
Клинтон. — В его присутствии они забывают все правила хорошего тона.
Лицо Клинтона было бесстрастным, он говорил ледяным тоном, но Эмма заметила,
что в его светлых глазах мелькнула искра чего-то, очень похожего на ярость.
— Я с ним поговорю, — сказала она.
— Да, мистер Ферек нам сообщил, миледи, что подчиняется только
вам, — сказал Клинтон, не глядя на нее.
— Мне очень жаль, Клинтон, — сказала она. — Я объясняла
Фереку, какие порядки установлены в английских домах, но Ферек не всегда...
Дворецкий смотрел куда-то мимо нее. Колин же, видимо, не хотел вмешиваться в
это дело. Эмма постаралась забыть об усталости.
— Я пойду вниз и поговорю с ним сама, — сказала она.
— Пожалуйста, миледи. Очень буду вам благодарен, — все тем же
бесстрастным тоном отозвался Клинтон.
Эмма вздохнула. Хотя она и предполагала, что Фереку будет нелегко привыкнуть
к жизни в новом доме, она все же надеялась, что все уладится миром. Эмма
обреченно спустилась по лестнице вниз. Приближаясь к кухне, она услышала
густой бас нараспев что-то повествовавшего Ферека. Она остановилась
послушать.
— Гляжу — он гонится за мной по улице с мясницким топором в руках.
— Какая жуть, — проговорил женский голос. — С чего это он?
— Он очень рассердился.
— Да уж, — согласился мужской голос.
Один из лакеев
, — догадалась Эмма.
— Того, кто посмеет забраться в гарем, делают евнухом.
Все молчали.
— Что это такое? — спросил женский голос.
После короткого молчания Ферек ответил:
— Наш мерин Райли — евнух.
Раздался мужской хохот.
Да тут не один лакей
, — догадалась Эмма.
— То есть, как... они отрезают... у человека? — истерически
завопила Нэнси.
Эмма живо представила себе, как Ферек утвердительно кивнул головой.
— И я припустился бежать.
— Еще бы, — поддакнул лакей. — Тут побежишь! Господи помилуй
— топор!
— Нет уж, от этого господина милости ждать не приходилось, —
заявил Ферек.
— Это богохульство, — раздался враждебный мужской голос.
Эмма решила, что пришло время вмешаться. Она открыла дверь и вошла на кухню.
Ферек сидел в деревянном кресле, опершись ладонями о колени, и был похож на
гигантского идола. Две горничные, три лакея и судомойка глядели на него во
все глаза. Увидев Эмму, все мгновенно вскочили со своих мест. Юная судомойка
убежала, остальные склонились в поклонах. Ферек, не торопясь, поднялся с
кресла. Радостная улыбка осветила его лицо.
— Слава Богу, вы целы и невредимы, госпожа!
— Разумеется, Ферек.
Он был убежден, что, если его не будет с ней, в пути ее обязательно убьют
разбойники.
— Я хочу с тобой поговорить, Ферек, — строго сказала Эмма.
— Конечно, госпожа. — Жестом монарха Ферек отослал остальных слуг
из кухни. — Садитесь вот сюда, — сказал он, указывая на кресло, в
котором только что сидел сам.
Эмма покачала головой:
— Ферек, разве я тебе не объяснила, что всеми слугами здесь
распоряжается Клинтон?
— Конечно, госпожа.
Ферек смотрел на нее невинными глазами.
— Ты должен понять, что так заведено в этом доме, и ты не должен
сердить дворецкого.
Ферек выпрямился и скрестил на груди могучие руки.
— Я был очень вежлив с мистером Клинтоном, — с оскорбленным видом
заявил он. — Хотя он и...
— Ферек! — Эмма отлично понимала, какую тактику он применял.
Внешне подчиняясь дворецкому, он на самом деле подрывал его авторитет так
искусно, что придраться было совершенно не к чему! За то время, что он у нее
служил, Эмма успела уяснить, что Ферек склонен к интригам.
— Ты не должен отвлекать других слуг от работы, — с упреком
сказала она.
На лице Ферека появилось удивленное выражение человека, которому нанесли
незаслуженную обиду.
— Я, госпожа?
— А что ты делал, когда я вошла на кухню?
— Неужели нам за весь день нельзя отдохнуть несколько минут? —
развел руками Ферек.
Он хочет завести среди слуг союзников. Кроме того, он обожает восхищенную
аудиторию.
— Никаких реминисценций, — строго сказала Эмма.
— Ремини... Я не знаю этого слова.
— Не рассказывай слугам свои истории, — объяснила Эмма.
— Но они так им нравятся...
— И перестань интриговать, Ферек!
Он опять развел руками и расширил глаза — какие незаслуженные обвинения!
— В Англии другие порядки. — Вспомнив, что Ферек рассказывал ей,
Эмма побледнела. — И не вздумай подложить что-нибудь в пищу мистеру
Клинтону, — со всей возможной суровостью сказала она. — Или кому-
нибудь еще. Ты меня понимаешь, Ферек?
— У меня нет нужды прибегать к яду, — высокомерно проговорил тот.
— Вот и прекрасно, — с облегчением сказала Эмма.
— Я могу стать начальником в этом доме и без таких...
— Слугами распоряжается мистер Клинтон, — повторила Эмма. —
Он служит барону уже много лет.
Ферек внимательно посмотрел на нее и перестал хмуриться.
— Клинтон пользуется расположением вашего супруга?
— Д-да, — ответила Эмма, которой не нравилось выражение глаз
Ферека.
— И он служит в этом доме очень давно?
Эмма опасливо кивнула.
— Может быть, еще с тех пор, когда господин был мальчиком?
— Не знаю. Возможно.
— Ага! — Ферек кивнул, словно наконец-то разгадал мучившую его
загадку.
— Так ты понял, что я сказала? — спросила Эмма.
Ферек улыбнулся, и Эмме это совсем не понравилось. Но он сказал только два
слова:
— Да, госпожа.
— Ты перестанешь рассказывать истории?
— Конечно, госпожа. Я исполню все ваши повеления. — И, прижав руку
к массивной груди, он низко ей поклонился.
Надо только знать, как тобой повелеть, — скептически подумала Эмма.
Ферек считал, что имеет полное право делать все, что она ему не запретила.
— Повторяю: ты должен следовать правилам, заведенным в этом
доме, — добавила Эмма.
— Я старался им следовать. Но все время на моем пути попадается что-нибудь, чего я не понимаю.
Конечно, он был воспитан совершенно в другом духе, — подумала Эмма, и
ее кольнуло чувство вины. — Откуда Фереку знать, что принято в Англии?
— Если ты что-нибудь не понимаешь, спроси меня.
— Хорошо, госпожа. Спасибо. Вот, например...
— Что?
— Джон говорит, что он собирается обломать Нэнси. Что это значит?
Эмма искала слова:
— Ну, как бы это сказать...
— Мне кажется, что у него нечестные намерения.
— Гм...
— Мне нравится Джон, и я не хочу его убивать, — серьезным тоном
заявил Ферек.
— Убивать?!
Гигант с удивлением смотрел на нее.
— Но должен же я защитить честь дома!
— О!..
Насколько все было проще, когда у нее не было своего дома. Тогда они с
Фереком прекрасно ладили. Он скрещивал на груди огромные руки и свирепо
глядел на любого, кто осмеливался проявлять к ней неуважение. Обидчика как
ветром сдувало. Но мистера Клинтона ветром не сдует. Не сдует и Джона с
Нэнси.
— Никого убивать я тебе не позволю, — твердо сказала Эмма.
— Но...
— Об этом и речи быть не может, Ферек. Выкинь этот вздор из головы. В
твои обязанности не входит защищать честь дома. Это мое дело.
Ферек посмотрел на нее с сомнением:
— Разве в Англии честь дома защищает хозяйка?
Эмма кивнула.
— Но вы же не умеете драться. Как вы накажете бесчестного человека,
который пытается совратить ваших прислужниц?
— Для этого есть законы, — заявила Эмма с большим убеждением в
голосе. — Главное, Ферек, что тебя это не касается. Понятно?
— Сколько же в Англии законов! — ответил Ферек, качая
головой. — Как вы ухитряетесь их все помнить?
— Мы этому обучены, — вывернулась Эмма. — Обещай мне, Ферек,
что ничего не будешь делать, не посоветовавшись со мной.
Ферек горестно вздохнул:
— У меня голова идет кругом, госпожа. Разве я вас плохо охранял по
дороге в Англию?
Да, если бы не он, я бы живой сюда не добралась, — признала
Эмма. — И за это я ему благодарна
.
— Ты меня прекрасно охранял.
— А теперь я вам не нужен. Вас охраняют ваш муж и его слуги.
Он был прав, и Эмма почувствовала себя виноватой.
— Ты всегда будешь моим спутником и защитником, — объявила она.
Лицо Ферека расцвело в улыбке.
— Но ты должен меня слушаться, — поторопилась добавить
Эмма. — И я не желаю слышать, что ты собираешься кого-то убивать.
— Конечно, госпожа. Вы приказываете — я повинуюсь.
И Ферек опять поклонился.
— И не забывай, что начальник здесь мистер Клинтон, и ты должен его
слушаться.
Ферек благостно улыбнулся.
— Конечно, госпожа.
Эмма задумчиво посмотрела на него. Он говорил таким тоном, словно не
придавал всему этому особого значения. Но Эмма знала, что он не хочет
подчиняться Клинтону. Опять что-то задумал, догадалась она.
— Запомни: в этом доме слугами распоряжается мистер Клинтон, — еще
раз повторила она.
— Да-да, понял.
— Ты с этим согласен?
— Конечно, госпожа.
Но в глазах у Ферека мелькнула какая-то хитрая искорка, и Эмма осталась в
сомнении. Она не знала, что еще ему запретить, и дала себе слово не спускать
с него глаз. Потом вздохнула, зная, что это невозможно. На какое-то время
можно быть спокойной. Сразу после выговора он вряд ли затеет что-нибудь. Так
что можно спокойно выпить чаю и лечь в постель. Больше вроде ничего
случиться не может. Эмма потянулась, предвкушая мягкую подушку под звенящей
головой, чистые простыни, блаженную расслабленность.
В холле ее поджидал Клинтон. Что ему надо? Уж не считает ли он, что она
обязана отчитаться перед ним результатах разговора с Фереком?
— К вам пришли с визитом, миледи, — сказал он.
— Сейчас? — удивленно спросила Эмма.
— Я ему сказал, что вы только что приехали и очень устали, —
ответил Клинтон. — Но молодой человек настаивает, что должен вас
видеть.
— Молодой человек?
Клинтон протянул ей визитную карточку:
— По-моему, это ваш брат, миледи.
Эмма вздохнула, глядя на визитную карточку Робина.
— Он, кажется, очень взволнован, — сказал Клинтон.
Неужели Клинтон, таким образом, наказывает ее за Ферека? Но на лице
дворецкого, как всегда, ничего нельзя было прочитать.
— Он в гостиной? — спросила Эмма.
— Да, миледи.
— Хорошо. Благодарю вас, Клинтон.
Эмма пошла к лестнице. Ей очень хотелось сблизиться с братом. Вот только
жаль, что он выбрал для визита сегодняшний вечер. Когда Эмма вошла в
гостиную, Робин стоял возле камина и пытался забросить начищенным ботфортом
выпавший на пол уголек.
Да, из него явно получается денди, подумала Эмма, глядя на массивные
подплечники, невероятной сложности узел на шейном платке и жилет, поражающий
глаз сочетанием желтых и оранжевых полос. Зачем ему все это? Он и так весьма
красивый молодой человек.
— Здравствуй, Робин, — с улыбкой сказала она, проходя в комнату.
Он живо повернулся к ней лицом, и Эмма опять поразилась тому, как он похож
на их покойную мать.
— Привет, — ответил он. — Этот ваш дворецкий уверял, что ты
меня не примешь. Но они все такие — воображают о себе бог знает что и вечно
стараются под каким-нибудь предлогом тебя выставить.
Сквозь браваду в его голосе прорывалось беспокойство, и Эмма не стала ему говорить, как она устала.
— Садись, — предложила она, и сама с наслаждением опустилась на
диван.
— Я решил повидать тебя сразу по приезде, потому что не успел этого
сделать до твоего отъезда. Но я не знал твоего адреса.
— Я, наверное, забыла тебе его сказать. Прости, пожалуйста.
Какие мягкие подушки у этого дивана, — подумала Эмма. — Почти
такие же мягкие, как моя постель.
— Я хотел извиниться, — покраснев, сказал Робин. — За то, как
я вел себя на свадьбе. Чересчур много выпил шампанского, а я к нему не
привык. Да еще эти офицеры не дали мне толком произнести тост.
— Это не важно, Робин.
— Нет, важно. Мне хотелось хорошо выглядеть. Единственный брат и все
такое. Толпа Уэрхемов. Надо было кому-то поддержать честь и нашей семьи.
— Не важно, Робин, — сонно повторила Эмма.
— Они все смеялись! — воскликнул Робин таким тоном, точно в этом
была виновата Эмма.
Какой широкий диван — почти лежишь, — думала Эмма. — И знаешь,
что он под тобой не подпрыгнет и не швырнет вдруг в угол. Какое блаженство!
— Они не хотели тебя обидеть, — сонно сказала она. — Ведь и
правда было смешно.
Робин покраснел еще больше.
— Не знаю, что в этом было смешного, — обиженным голосом сказал
он. — Я мог сильно ушибиться.
— Зато теперь, наверное, будешь пить меньше.
Диван прямо плыл под Эммой. Закрыть, может, на минуту глаза? — подумала
она. — На одну только минутку!
— Ты говоришь совсем как отец, — пожаловался Робин.
— Неужели? Это ужасно.
— Я думал, что ты совсем другая.
— Я и есть другая, — сказала Эмма, с трудом открыв глаза. Ее
одолевал сон. Она не помнила, когда так уставала.
— Я надеялся, что мы подружимся, — продолжал Робин. — Во-
первых, это как-то не по-людски — совсем не знать своей сестры. Все смотрят
на тебя, будто ты чокнутый.
— Нам и правда надо с тобой хорошенько познакомиться, — сказала
Эмма, от усталости с трудом выговаривая слова. — Давай назначим день...
С довольным видом Робин подтащил стул ближе к дивану:
— Давай я тебе расскажу, как все было. После того как ты... уехала,
меня отправили в школу. Жуткое место, на севере Англии. Холод там был как в
Арктике. А учителя — кошмар какой-то. Моложе шестидесяти — ни одного. Нас
заставляли носить штаны до колен и... — И Робин стал в подробностях
рассказывать Эмме про все невзгоды своих школьных лет. Эмма смутно понимала,
что Робин жалуется, как скучно у него проходили каникулы...
Какой
прелестный диван — погружаешься в него, как в огромное белое облако...
— ...Но отец меня и слушать не хотел. Говорил, что из школы меня не
заберет, меня, видишь ли, нужно держать в ежовых рукавицах. Дисциплина —
самое главное...
Эмма с трудом боролась со сном, напоминая себе, что Робин рассказывает ей
про свою жизнь. Но каким-то образом в его словах ей слышался прибой
Треваллана. Такой убаюкивающий рокот... А Робин все говорил и говорил,
подробно рассказывая про каждый школьны
...Закладка в соц.сетях
