Жанр: Любовные романы
Время любить
... на него никто и внимания бы не обратил. А он нет: угнал машину
редкой марки. Из любви к искусству, из любви к приключениям. А теперь против
него все общество: понимаешь, почему я говорю о романтизме... Послушай,
разве я сказал, что одобряю Патрика?
— Слава те, господи!
— Просто я пытаюсь его понять. Рассматриваю в общей связи со всем...
— Пусть так... Во всяком случае, его ответственность, его казус, то, чем он
рисковал, меня не касается. Словом, никакого отношения к нам это не имеет,
ты сам запретил мне вмешиваться в эту историю...
— Извиняюсь. Тогда я еще не знал подлинной подоплеки. Теперь узнал, и это
все меняет. Теперь мне ясна психология Патрика. Нельзя оставлять его в беде.
Ты должна поехать.
— Вот еще новое дело!
— Если нужно, я с тобой поеду.
— К следователю? На разбор дела? К счастью, твои показания не будут учтены:
ты, мой мальчик, еще несовершеннолетний.
— А я переговорю с моим опекуном, он ведь из их лагеря. Что, не ожидала? И
ты не сможешь мне в этом помешать!
Он бросил эту фразу мне в лицо как вызов. Тон его изменился. Вернее, наш
тон. Под моим гневным взглядом мой сын и не подумал сдаться, но тот, другой,
посмотрел на меня так, что я поняла — еще одно слово, и он разочаруется во
мне.
— Предпочитаю говорить о чем-нибудь другом,— уже спокойнее произнесла я.—
Простите, пожалуйста, Жюстен. Ирма! Почему ты до сих пор не накрыла на стол?
Судя по тому, что Ирма сразу же появилась на мой зов со скатертью и с
посудой, уже приготовленной на столике на колесах, я догадалась, что она
была начеку и, разумеется, слышала наш разговор из кухни. Я избегала
смотреть на нее: Ирма явно была на моей стороне, но я не желала выступать
общим фронтом против моего сына.
Ужин наконец начался. Мы не разговаривали. Ледяное гаспашо с полагающимся
набором пряностей, которые приходилось передавать соседу, отвлекло наше
внимание, как бы снова связало нас. Спор не лишил моего сына аппетита, да и
меня тоже. Мне хотелось пить, и я нарочно подставила Рено стакан, а не
налила сама себе, чтобы он не подумал, будто я на него сержусь; он не
торопясь стал наливать вино, в это мгновение мой взгляд упал на его голую
руку. Рука эта описала над столом такую гибкую и мягкую дугу, что у меня
сердце захолонуло. Тут я вспомнила весь сегодняшний день, и меня охватило
отчаяние.
— Мы все немножко нервничаем,— начала я.— И все потому, что ждем завтрашнего
дня.
Мой сын, не столь гибкий, как его руки, промолчал.
— Пойми, милый, вовсе еще не доказано, что мое вмешательство пойдет на
пользу Патрику.
— Ведь мы о другом решили говорить...
— Ты отлично знаешь, что я не желаю затыкать тебе рот. Или навязывать свою
точку зрения.
Он взглянул на меня, и в глазах его неожиданно промелькнула чисто мужская
ирония.
— Но, мама, навязывать мне свою точку зрения бесполезно. Впрочем,добавил он,
решив больше не дуться или же слишком уверенный в своей правоте,— в этом
пункте ты все равно не можешь заставить меня изменить точку зрения. Я вовсе
не считаю, что эти две тетеньки такие уж симпатичные, но они ведь не
глупенькие девочки, смотри — я объективен. Если бы вся эта махинация была ни
к чему, они не стали бы выдумывать ее, да еще вместе с адвокатом. Если не
ошибаюсь, тетя Анриетга — это та самая, что все время повторяет: "Не
забывайте, что я в своем праве"?
— Как? Ты, оказывается, ее помнишь! — сказала я весело, обрадовавшись
его шутливому тону.
— Видишь, значит, эта дама хорошо подкована. Да и другая тоже на свой манер.
По-моему, это мать Алена, она приезжала к нам и говорила с тобой. Верно?
— Совершенно верно. Я вижу, ты их хорошо знаешь. Выслушайте, Жюстен, еще
одну миленькую историйку. Теперь вы уже по уши влезли в анналы Буссарделей.
— Мне не хотелось бы быть нескромным,— сказал он.
Я поняла, что ему главным образом хотелось соблюсти нейтралитет, но не могла
же я пренебречь предоставившимся мне случаем перевести разговор.
— Нескромным? Вы отлично знаете, что это к вам не относится. И ваше
беспристрастное мнение может нам очень и очень пригодиться. Рено подтвердит
вам, что я больше дорожу мнением молодых, чем своих ровесников. Ну так вот:
моя кузина Жанна-Поль, наиболее примечательная из двух дам, которых вы
видели здесь, явилась ко мне в качестве mater dolorosa (Скорбящая мать
(лат.)) номер один нашего семейства. С целью бросить свою траурную вуаль на
чашу весов. Уже лет пять она разыгрывает эту роль. С тех самых пор, как ее
сын пошел на верную смерть в Индокитай в том возрасте, когда полагается
протирать штаны в Сорбонне. Кстати, неплохой мальчик! Единственный его грех:
имел в качестве... даже не друга, а просто соученика одного студента,
которого тоже привлекали к судебной ответственности... совсем по другому
делу,— добавила я, не пояснив, что тогда речь шла об аборте.— Следователи
допрашивали его, Алена, только для проформы, так же как и всех прочих его
товарищей по лицею Жансона. Но для отца с матерью это было событием
чрезвычайным. Чтобы сын Буссарделей да не был, как жена Цезаря, вне
подозрений!.. Короче, в отцовском кабинете разыгралась сцена суда с тремя
участниками: "Сын мой, единственное, что тебе остается сделать, это
завербоваться в армию!" Бедняге ничуть этого не хотелось, и он прямо об этом
заявил. Но ему устроили дома такую жизнь, что он предпочел завербоваться. А
через четыре месяца его убили где-то на рисовой плантации.
— Но вы рассказываете нынче вечером истории, относящиеся к прошлому веку...
— Нет, просто к другому миру, к тому, откуда я вышла. Короче, уже на
следующий день моя кузина начала репетировать роль матери, у которой родина
отняла сына... И, слушая ее здесь, я подумала: может, она сама в конце
концов стала верить, что ее сын добровольно пожертвовал собой,— так долго и
так много она об этом говорила. И она еще имела наглость сказать мне: "Мы
должны делать все, Агнесса, запомните, все, лишь бы спасти наших сыновей,
когда они еще, на наше счастье, с нами; я предпочла бы, чтобы мой сын
стал бездельником, подонком, лишь бы мне его вернули, лишь бы он был жив!"
Как бы заклиная опасность, я положила руку на руку Рено и, когда опомнилась,
все равно руки не отняла. И в то же время я подумала о сходстве между этими
двумя случаями, Патрика и Алена, о существующем, видимо, законе, который
приводит к одинаковым катастрофам в лоне семьи.
— Да ну их! — заметил Жюстен.— Если даже пойти рассказать судьям всю
эту историю про то, что его силком отправили в Индокитай, все равно другому
этим не поможешь. Еще возьмут и его тоже пошлют на бойню.
— Я не об этом стала бы говорить. А о том, как они поступили со мной. Тем
паче что делалось это все на глазах и с ведома этого самого Патрика, и имя
Патрика фигурировало во всех письмах истцов, которыми нас буквально
засыпали. Он лично извлек выгоду из того процесса, который нас разорил.
— Да разве в этом дело? — упрямо крикнул Рено. Подперев голову руками,
Жюстен сказал:
— А знаешь, все это похоже на кетч в грязи с двенадцатью участниками,
который как-то передавали по телеку из Америки. Не могу представить себе вас
вышедшей на ринг, чтобы нанести удар кулаком: вы же выберетесь оттуда вся в
грязи.
— Прекрасно сказано. Слышал, Рено?
— Но это же не есть решение проблемы.
— Ты же видишь, Жюстен говорит весьма разумно, и он тоже считает, не будучи
ни судьей, ни одной из заинтересованных сторон, что мое вмешательство
немыслимо.
— Он уже не в первый раз поддерживает твое мнение, просто чтобы за тобой
поухаживать.
— Что это ты несешь! — недовольно остановил его Жюстен.
— Возможно, это потому, что он,— начала я и махнула Жюстену, чтобы он
успокоился,— потому что он не возводит в культ из голого принципа парадоксы
и желание противоречить.
— Вот уж тебе-то не пристало говорить о желании противоречить. В последнее
время стоит мне только рот открыть, и ты сразу же начинаешь возражать, что
бы я ни сказал. Да и он тоже, впрочем.
— Послушай, Рено,— заговорил Жюстен, который из нас троих держался наиболее
спокойно,— уж не воображаешь ли ты...
— Тебе-то что, ты ведь здесь ни при чем, значит, заткнись!
— А ты, пожалуйста, не груби! Жюстен наш гость. Вы, кажется, хотели что-то
сказать, Жюстен? Мне интересно вас послушать.
— Да так, ничего. Короче, значит, надо все эти гнусности, которые они на вас
обрушили и с которыми вы сумели благополучно разделаться,— надо по той или
иной причине снова собрать в одну кучу и публично швырнуть в лицо вашей
семье. По-моему, это подло.
— Подло другое,— крикнул Рено,— оставлять в беде Патрика! Более чем подло —
это трусость.
Я поняла, что он хочет вывести меня из терпения.
— Ты уже сам не понимаешь, что говоришь.
— Правду,— возразил он, не глядя мне в лицо,— от нее требуется проявить
храбрость, а храбрости-то у нее как раз и нет. Твердит, что она, мол, далека
от предрассудков, а сама — обыкновенная буржуазка... Да-да, я правильно
угадал, видишь, она обозлилась.
Я взяла его за руку и сильно тряхнула, чтобы он взглянул на меня.
— Хватит об этом, ладно? Раз ты не можешь говорить на эту тему спокойно и не
грубить. И заруби себе на носу, я не буду выступать свидетельницей на этом
процессе, говорю тебе раз и навсегда. Теперешний наш спор только укрепил
меня в моем решении. А Жюстен сумел великолепно сформулировать причины, по
которым мне не следует выступать.
Чернильно-черный глаз Рено метнул на Жюстена порцию самых ядовитых своих
чернил, но никто из нас не тронулся с места.
— Можно встать из-за стола? — сдавленным голосом спросил Рено.
— Если хочешь. Возьми фрукты и съешь их, где тебе будет угодно.
Он захватил целую гору фруктов и побрел прямо к склону, где начиналась
сосновая роща.
Жюстен из-за стола не встал.
Когда я поднялась на второй этаж, собираясь ложиться, я потихоньку открыла
дверь спальни Рено и неслышно приблизилась к постели. Он спал или
притворился, что спит. В окно вливался свет луны и ночной воздух. Через
минуту я уже различила черты его лица, пушистую щеточку ресниц, к которой я
приглядывалась сотни раз, стараясь угадать еще с его младенчества, спит он
или нет, и которая сейчас, как и прежде, скрывала уголки век, наглухо
запечатывала его тайну. Мой сын, этот незнакомец... Я нагнулась и, не
опираясь о край кровати, чтобы его не разбудить, еле коснулась поцелуем его
лба. Я тогда ломала себе голову, да и сейчас еще ломаю, — спал он или
нет.
На следующее утро я отправилась на стройку только после того, как дождалась
от Рено телефонного звонка из города: он прошел. Отметка довольно хорошая.
Точно так же, как и накануне, я не хотела являться к лицею и на людях
целовать его; звонил Рено из лицейского автомата, откуда слышно каждое
слово, поэтому он на подробности поскупился, хотя именно их я и ждала. В ту
же самую минуту, еще не положив трубки, я дала себе слово рассеять
неприятный осадок, возможно, оставшийся у Рено после вчерашнего спора. К
тому же кое-какой заранее приготовленный сюрприз — награда, ожидавшая только
своего часа,— сумеет, я-то знала это, вернуть на его губы улыбку и на чело
безоблачную радость.
Когда Рено изложил мне суть дела, оба мы помолчали, разделенные проводом, и
мой сын сам ответил на незаданный мною с умыслом вопрос:
— Жюстен тоже прошел. Отметка такая же, как и у меня.
— Тогда браво!
— Он помчался в горы сообщить своим старикам. Вернется домой попозже.
— А ты что будешь делать?
— Охота пойти в бассейн. Знаешь, как в таких случаях кроль помогает.
— Чудесно. А я, очевидно, запоздаю к обеду. Так что не торопись, располагай
своим временем, мне нужно заняться новой стройкой, там не все еще в порядке.
Это была чистая правда. Речь шла о той развалюхе, которую я взялась привести
в христианский вид для знаменитого путешественника, он же киношник и лектор.
Эта самая овчарня лежала ниже и севернее старинного полуразрушенного
поселка, охраняемого законом как исторический памятник, и таким образом тоже
попадала в зону, подвластную царству искусства: здесь нельзя было ничего
строить, не согласовав с соответствующими инстанциями, даже восстанавливать
старинные стены, если это нарушало первоначальную архитектуру. А чтобы
провести моему клиенту канализацию и поставить бак для мазута, следовало
расширить бывший свинарник, вплотную примыкавший к главному зданию, и на это
тоже требовалось получить разрешение. Зависело это от мэра и учителя,
председателя общества "Друзей древнего поселения", людей культурных и весьма
красноречивых, с которыми я договорилась о встрече, и беседа наша могла
затянуться.
Но дело стоило труда. На сводчатой арке главного входа красовалась дата 1600
год, и все здание тремя своими сторонами напоминало блокгауз, возведенный
против мистраля; зато четвертая — фасад, обращенный к югу и выходивший во
внутренний двор, получал свою порцию сладостного тепла, недаром в стене,
грубо сложенной из неотесанных камней, были без всякого намека на симметрию
пробиты окошки. Единственная уцелевшая часть "ансамбля" в кадастре и по
словам старожилов звалась Ла Рок, скала,— и овчарня, превращаемая в жилье,
сохраняла это название. И в самом деле, повсюду в ландах проступал камень, и
его белесые шероховатые горбы губили чахлую растительность и представляли
немалую опасность для пешехода. Подлинное царство голого камня. Как нередко
в этих краях, пейзаж был скорее греческий, чем романский, чему
способствовало чередование зеленой растительности и скал на заднем плане,
игра солнечных бликов, какая-то удивительная свежесть и легкость воздуха,
что-то одновременно очень живое и очень суровое.
Но после вчерашнего спора в моей душе, несомненно, остался более горький
осадок, чем в душе Рено. Я и всегда-то была чрезвычайно уязвима, подвержена
печальной склонности возвращаться мыслью к тому, что сделала, что сказала,
что мне сказали. Хотя за последние пять лет я научилась целиком брать на
себя всю ответственность за свое дело, достигнутые мною удачи на избранном
поприще все равно не избавили меня от этих пут. Все утро, которое я провела
в Ла Роке и в соседнем поселке, несмотря на увлеченность делом, я все время
слышала слова Рено, его упреки, брошенные мне за ужином. Пусть эти упреки
были незаслуженными, но сказанного не сотрешь. Мой сын произнес эти слова
вслух, а может быть, и думал так.
Истина заключалась в том, что сердце мое целиком, без остатка билось ради
него. Моя лучшая подруга, умершая в немецком лагере, о которой я думала
часто еще и потому, что она, правда с запозданием и на очень уж короткое
время, заменила мне мать, ведь матери у меня фактически не было, не раз
говорила: "Знаете, чем вы хороши, Агнесса? Тем, что вкладываете в ваши
отношения с людьми подлинную страстность". Это, видимо, и вправду хорошо, но
также, пожалуй, и гораздо чаще, очень плохо. Во всяком случае, хуже всего от
этого бывало мне.
Прежде чем возвратиться к обеду в Фон-Верт, раз уж я и так опаздывала, я
заехала в город и оторвала от трапезы владельца гаража. Он погрузил в мой
автомобиль два оставленных у него на хранение мотороллера, совсем новенькие,
еще в упаковке, так что трудно было разобраться, что внутри; да я еще укрыла
их сверху брезентом, каким покрывала при транспортировке мебель.
Я проехала платановую аллею, остановила машину у подъезда, но Рено нигде не
было видно.
— Рено! — крикнула я так громко, что он мог меня услышать, где бы ни
находился.— Рено, иди помоги мне разгрузить машину! Нет-нет, не
ты,обратилась я к Ирме, вышедшей мне навстречу.
— Сейчас я вам его пришлю,— сказала она и, вернувшись в кухню, выглянула в
окно, очевидно зная, где искать Рено.
Рено принимал солнечные ванны и явился в одних трусах. Он не только не
разыгрывал роль торжествующего бакалавра, но даже делал вид, что сегодняшний
день ничем не отличается от прочих.
— Вытащи-ка вот это,— сказала я, не вылезая из машины, и подняла брезент.
— А что это такое?
Он вытащил мотороллер, окутанный бумагой.
— Сама не знаю. По-моему, это тебе.
Он не сразу понял. Потом испустил дикий вопль, и крики его вместе с
обрывками бумаги носились в воздухе.
— На ходу?
— Думаю, что да.
Рено уже вскочил в седло, нажал на педаль сцепления, его добыча зарычала, и
вдруг мой юный обнаженный бог оказался уже в двадцати метрах от меня и
пронесся по полосатой от солнца аллее. У наших тумб он сделал поворот,
уверенно ведя машину, потом помчался в мою сторону, резко затормозил — ну
будто только этим и занимался все последние месяцы,бросился ко мне, сжал в
объятиях и, ей богу же, поднял от земли.
Но он еще не насладился своей игрушкой, снова вскочил в седло и стал
описывать вокруг дома гулкие крути, затерялся где-то в лабиринте аллей
фруктового сада. Этот юный механизированный кентавр то появлялся, то исчезал
среди зелени деревьев.
— Так и рвет! А как рычит-то!
Он пронесся мимо меня, словно подгоняемый выхлопами машины.
— Ну, что я могу тебе сказать? — начал он, наконец усевшись за стол,
уже одетый; мы обедали с ним обычно в зале, где было прохладнее.— Таких, как
ты, больше нету.
И он обескураженно развел руками.
— Да нет...
— Нет, да: есть у тебя какое-то умение. Стиль есть. А я, знаешь, рад, что не
сел без тебя лопать.
Он действительно уплетал за обе щеки. Но часовые стрелки в самом деле
приближались к трем часам. После кофе я поняла, что мне не совладать с
искушением отдохнуть немного, и, когда Рено, как бы сросшийся со своей
машиной, отправился пробовать ее на департаментском шоссе, я сдалась, но
решила подремать в кресле, потому что в нем было не так уютно, как на
диване, а у меня в городе остались дела. Перед отъездом я успела еще с
помощью Ирмы вытащить из автомобиля второй мотороллер. Мы поставили его в
тени у дома с таким расчетом, чтобы тот, кому предназначался этот дар, мог
сразу же его обнаружить, прибыв к ужину. На клочке бумаги я огромными
буквами вывела: "Жюстену".
Я постаралась поскорее закруглить переговоры в супрефектуре, где надо было
получить разрешение на производство работ в Ла Роке. Теперь, успокоившись
насчет Рено, я могла без помех думать о Жюстене. Я воображала себе его
удивление, потом молчаливый вопрос — ему ли это?, — его улыбку, так
неужели я лишу себя этого! — а также признательный взгляд, который он
бросит на меня, подняв глаза от новой машины. Скажу без ложного стыда: я
раньше намеченного часа отправилась в Фон-Верт.
Проезжая через долину, я несколько превысила скорость; ведь Жюстен мог,
сообщив добрую весть своим родным, сразу вернуться к нам. Солнце уже не
припекало так сильно. Не снижая скорости, я свернула на нашу грейдерную
дорогу и увидела пограничные тумбы. Хоть бы он меня не опередил. Я снова
сделала поворот, и уже в самом начале платановой аллеи что-то привлекло мое
внимание. Я бы не сумела сказать, что именно, только знала — что-то здесь не
так. Я подъехала к дому и обнаружила у стены куски металла, промасленную
бумагу, а вокруг большую лужу бензина, опоганившую нашу площадку, в луже
почил вечным сном сраженный ударами ног, камнями, уж не знаю чем еще,
мотороллер Жюстена. Сначала я как-то не поняла, что случилось, вернее,
старалась не понимать. Но тут из кухни вышла, прихрамывая, Ирма с
забинтованной ногой, и я сразу же заметила на ее щеке синяк и не спросила,
откуда он: я уже представила себе разыгравшуюся здесь сцену.
— Вы подрались, ты хотела ему помешать...
— Скажете тоже, помешать! Поди помешай такому сумасшедшему!
Она приложила руку к щеке и так стояла передо мной, словно маленькая
девочка. Говорила она по-детски плаксиво, с большим акцентом, чем обычно.
— Где он?
— Ищи свищи! Натворил делов и смылся.
На долю секунды я почувствовала облегчение. Я даже обрадовалась, что его
нет, я боялась его гнева, а также своего гнева, от которого дрогнул мой
голос.
— Тебе больно?
— Еще чего! Пустяки. Лягнул несколько раз по ноге и еще кулаком двинул:
разве он разбирается? Нет, не больно мне, а обидно. Больно стало только
сейчас, когда я об этом говорю. Горе-то какое, расколошматить такую
красавицу машину, да еще совсем новенькую!
Я проследила за ее взглядом и увидела у наших ног обломки, а тем временем
образ устойчивого мира очевидности рухнул: все, чем я дорожила,моя
беспечность, неосторожность, опасности... При этой мысли я бегом бросилась к
машине, села за руль с единственной мыслью: "Жюстен!" Мне пришло в голову,
что Рено помчался к Жюстену, я видела уже, как они сцепились, дерутся словно
псы. Сделав полукруг, я затормозила и крикнула в окошко:
— А давно он ушел?
— С полчаса назад.
Полчаса! Меня как ветром сдуло.
Бешеная скорость, ветер, рвущийся в опущенные окна машины, чуть утишили мою
лихорадочную тревогу. Никогда еще голова моя не работала так ясно. Две
мысли, сначала слившиеся в одну, растекались в двух направлениях,
накладывались как контрапункт на въедливый бас мотора. Две мысли? Нет, три,
четыре: мысль о машине и дороге — это уже чисто автоматически, а потом
погоня, поиски сына, всматривание в каждый мчавшийся впереди меня силуэт на
колесах. И стремительный обзор этих последних недель. И мои комплексы,
приведшие меня к тому, к чему я сейчас пришла. Эта склонность в течение
двадцати с лишним лет к неравной любви — любви, заранее обреченной на провал
из-за неудачного выбора партнера. Склонность, тем более обманчивая, что в
действительности никак не соответствовала моему целомудренному образу жизни.
Вот до чего докатилась. Но зато у меня есть время все обдумать. Самое
главное — мое дитя, мой сын, которого я должна вернуть, который убежал из
дому в припадке ревности. Сын, которого я заставила страдать. Теперь во мне
заговорила совесть.
Всеми силами души я заклинала, чтобы мне поскорее попался какой-нибудь
поселок с почтовым отделением. Наконец-то. Но у телефонной кабинки ждали до
меня еще три человека, ждали с чисто провансальским терпением, которым я
увы! — не обладала. Я бросилась в первое попавшееся кафе, гудевшее
мужскими голосами, телефонный аппарат стоял на прилавке. Нацепив наушники, я
наконец разобрала слова Ирмы.
— На чем он уехал? На новом мотороллере?
— Нет, мотороллер в сарае. Он сразу его туда завел, пока еще не увидел
второго.
— Значит, на мопеде?
— Нет, и мопед здесь.
— Тогда на чем же он уехал?
— Да не уехал он, а исчез. Я вам говорю: исчез.
Я снова села в машину, но решила подождать с минуту, подумать, успокоиться.
Что именно, какой рефлекс отвратил его от новой машины, да и от старой тоже?
Неужели то, что обе он получил от меня? И тем не менее я знала, я
чувствовала, что он покинул дом, убежал. Ирма правильно сказала: исчез.
Все-таки я продолжила свой путь: я находилась на половине дороги от Пейроля,
и он наверняка где-то впереди. Разговаривая с Ирмой по телефону, я следила
сквозь шторку из деревянных шариков, не проедет ли он мимо, ничего не
подозревая о случившемся, направляясь прямо в Фон-Верт.
В поселке я попросила показать мне дом его родителей, стоявший в стороне. На
звук мотора навстречу вышел один из сыновей каменщика. Это оказался Жюстен,
но я не сразу узнала его. Я поняла, что ему еще ничего не известно, так он
удивился моему неожиданному появлению, так радостно заулыбался. Не вылезая
из машины, я в нескольких словах рассказала ему о случившемся. Лицо его
помрачнело.
— Бедный! Бедный малыш...
Одним этим словом он увеличил разницу в их возрасте. Долгое молчание, одна и
та же мысль сближали нас, связывали, разъединяли. Я не подымала на Жюстена
глаз, но чувствовала, что он тоже избегает смотреть на меня. Наконец я еле
слышно проговорила:
— Не надо приезжать к нам.
— Положитесь на меня.
Я стала разворачивать машину. И услышала настойчивый вопрошающий голос:
— Надеюсь, вы сообщите мне, что будет нового? И у вас, и у него.
Я ответила его же словами, хотя получилось это само собой:
— Положитесь на меня.
И все. Я думала о том, что оставляю его одного в этот великий день его
жизни, когда сбылись все его желания, мечты, стремления, и день этот
безнадежно испорчен! И этого тоже я сделала несчастным. Я снова покатила по
дороге, но уже не так быстро. И постаралась убедить себя, что, раз Рено не
бросился прямо к Пейролю в первом порыве гнева, он не будет искать с ним
ссоры.
Ссора будет со мной, и, я чувствовала, ссора жестокая. Возвратившись домой
после этой стокилометровой гонки, я даже не спросила Ирму, вер
...Закладка в соц.сетях
