Жанр: Любовные романы
Время любить
...ей
комнате, а Пейроль в соседней; оказалось, нет — моя каютка была пуста, ее
оставили мне, а оба мальчика спали на раздвижной постели. Я смотрела, как
они просыпаются, как радостно здороваются со мной, и по их восклицаниям,
которые подкреплялись тумаками, по тому, как они толкались, торопясь в одних
трусиках быстрее попасть под душ, устроенный на свежем воздухе, по тому, как
спорили, как побежали на мостки, как щупали ступней воду, я поняла, что
Рубикон перейден: Рено сдался, дружба началась.
— Жюстен!— крикнул мой сын, и так я узнала, что Пейроля зовут Жюстеном.
— Да, Рено? — отозвался Пейроль, он из вежливости решил остаться со
мной.
— Поплывем наперегонки. До бакена и обратно. Даю тебе двадцать метров фору.
— Хитренький ты! Ты же знаешь, что выиграешь, я ведь только брассом плаваю.
— А я тоже брассом поплыву.
— Идите, идите, Пейроль,— сказала я.— Да идите же.
Кончилось тем, что, толкаясь, пихаясь, оба плюхнулись в море и вдосталь
нахлебались воды, выкрикивая что-то непонятное. Солнце уже встало. "Что ж,
прекрасно! — думала я, сидя на берегу.— Лед все-таки тронулся, значит,
я вовремя испарилась".
Все утро я бродила вялая, сказались десять дней, посвященных строительным
работам, и нынешняя бессонная ночь. Купаться совсем не хотелось. После
завтрака я решила прилечь и благословляла сосны, укрывавшие своими ветвями
крышу сарайчика, так как становилось жарко. Когда я снова сошла вниз, я
увидела, что оба мальчика, лежа на надувных матрасах, которые они оттащили в
тень под навес, о чем-то болтают. При моем появлении оба замолчали.
— Я вам помешала?
— Мы о математике говорили.
— Значит, тогда действительно помешала.
И я повернула назад.
— Да нет же, нет, побудь с нами.
Я присела на лежак. Снова наступило молчание. Мальчики смотрели на меня.
— Скажем ей, Жюстен, или нет?
— Как хочешь.
— Тогда скажи ты.
— Лучше ты скажи. Ведь это тебя касается.
— Ладно, скажу.
Рено заговорил не сразу, как будто, уже открыв рот, вдруг осознал всю
важность того, что ему предстояло мне сообщить.
— Ну... ты все равно не поверишь.
— О чем в конце концов идет речь? Не томи.
— Ладно. У нас была контрольная по математике. Угадай, какое я занял место.
— Откуда же я знаю? Очевидно, предпоследнее вместо последнего, если ты так
сияешь.
— Слышишь, слышишь, Жюстен? Вот уж не угадала. Двадцать третье, мама, а
всего сорок.
— Да не может быть! Это же успех! Ты здорово взлетел!
— Я же тебе говорю. Учитель даже не поверил.
— И все благодаря вам, Пейроль.
— Главное, благодаря ему самому,— ответил Пейроль.— Вы же знаете, стоит
только по-настоящему взяться...
— Но это целое событие! Я очень, очень рада! Если, Рено, ты и впредь пойдешь
такими темпами, можно будет рассчитывать на удовлетворительную отметку?
— На экзаменах? — спросил Пейроль.— Не исключено.
— А сколько осталось до экзаменов?
— Шесть или семь недель,— ответил Рено.— Еще точно не установлено.
— Еще целых семь недель! А как, по-твоему, ты не выдохнешься ?
— Послушай, что я тебе скажу, — проговорил Рено, стараясь быть
объективным. — Видишь ли, это началось вдруг. Не очень давно, с неделю
назад. Он мне объяснял. А я понял. Знаешь, Жюстен у нас по математике
молоток.
— А я ведь вовсе не первый в классе,— сказал Пейроль.— Вовсе не первый. И
мне тоже осталось шесть недель.
— Ну разве можно сравнивать. У вас такая программища! По-моему, вы уже всю
высшую математику превзошли! Не беспокойся за него, мама, он сверх головы
готов. А это не так-то просто. Потому что в интернате сосредоточиться
трудно. Ты бы посмотрела, как у них в дортуарах, в классных комнатах.
— Верно,— подтвердил Пейроль.— В интернате никогда не бываешь один, а по-
настоящему всегда одинок.
Сообщил ли Рено мне все эти сведения с целью сделать в моих глазах Пейроля
еще симпатичнее? Я как-то никогда не задумывалась о жизни Пейроля в
интернате. Для меня он был Пейролем вне стен лицея, Пейролем в Фон-Верте, в
сарайчике или — в минуту прощания — на маленькой площади их поселка; кроме
этой площади, я там ничего и не видела. И вдруг разом разодралась завеса, и
я увидела Пейроля — пленника в четырех стенах лицея, одинокого мечтателя за
пюпитром в классной комнате, набитой учениками, или ночью вслушивающегося у
открытого окна в спящий город. Эта картина сделала для меня образ Пейроля
более рельефным, осязаемым, а его слова об одиночестве среди людей,
казалось, на миг подняли из глубин его существа того Пейроля, каким был он
на деле и какого я не знала. Господи, до чего же бедное у меня порой
воображение!
Опершись на локоть, он задумчиво молчал, а я глядела на него. Казалось, он,
позируя художнику, нарочно застыл в позе озабоченного юноши, и забота эта,
напряжение мысли, расслабляла мускулы тела. Несмотря на возраст, сложение
уже мужское, но в нем все-таки чувствуется еще обаяние подростка, я ощутила
это особенно сильно сейчас, видя его полуобнаженным. Невольно приписывая ему
собственные мысли, я твердила себе, что он измеряет в уме своем тот путь,
который ему еще осталось пройти, чтобы получить диплом, такой далекий от
исходной точки, а его происхождение... мысль вполне буржуазная, более
естественная для меня, чем для него. И та, другая дистанция, социальная,
отделявшая его от Рено, делала его мне еще более близким. Я была счастлива,
что я попалась ему на пути, мечтала, чтобы представился случай, когда я
смогу оказать ему серьезную поддержку. Но тут Жюстен вышел из своей
задумчивости, поднял глаза на друга, и я проследила его взгляд. Рено, тоже
думавший о чем-то своем, все с той же радостной улыбкой на губах играл в
камешки. До сих пор у него сохранилась детская привычка выуживать из песка
для своей коллекции маленькие разноцветные камешки, которые он называл
солеными конфетками.
— Ох, мальчики,— сказала я.— Как жаль, что нам придется расставаться в
воскресенье вечером еще до ужина! А то бы мы непременно спрыснули такое
событие.
— Но, мама, тебя же здесь не было, значит, в свой поселок он попасть не мог
и предупредил домашних, чтобы его не ждали.
— В таком случае ура! Останемся здесь и выедем завтра на заре, вас это
устраивает? Ирма, Ирма, иди сюда. Рено стал хорошо учиться. Отыщи-ка нам
бутылочку шампанского к ужину, пошарь по окрестностям. Только, смотри,
марочное, а не какое-нибудь пойло. Я бы сама съездила, но тогда я не успею с
ними искупаться, а купаться мне хочется. А ну, пошли в воду!
На следующий день, вечером, сидя наедине с Рено, я подала ему новую мысль:
до экзаменов пригласить Пейроля жить у нас. В смысле работы это будет
выгодно обоим (меня и мою диковатость мы, конечно, в расчет не брали), и,
раз уж взята первая математическая твердыня, успех следует закрепить. Рено
слушал, что-то соображая про себя, что-то мямлил, пока я не сказала ему:
"Если ты согласен, то сам его пригласишь, предложение, в сущности, исходит
от тебя. Знаешь, эта мысль пришла мне в голову вчера вечером у моря, когда
ты оставил его ночевать". Роль гостеприимного хозяина, видимо, польстила
Рено, но важно другое — я заметила между ними все признаки зарождающейся
дружбы, без чего совместное проживание под одной крышей вряд ли было бы
особенно приятным.
На переговоры с лицеем и поселком ушла неделя; я взяла напрокат второй
мопед сроком на два месяца, и юный лигуриец с картонным чемоданчиком
обосновался у нас в Фон-Верте в нижнем этаже, в так называемой комнате для
гостей. Находилась она прямо под моим кабинетом, попадали в нее из залы, а
примыкала к ней одна из наших четырехугольных башенок, переоборудованная под
душевую. Впрочем, в смысле гигиенических навыков Пейроль был безупречен, что
я сумела заметить в первый же день и вывела отсюда заключение, что в наши
дни неравенство бытовых условий стирается благодаря занятиям спортом и
связанными с ним водными процедурами; и таким образом люди, живущие в
деревнях, догнали в смысле гигиены горожан. Во всяком случае, молодежь.
Не сразу мы нашли свой "модус вивенди" или, скорее, как выражался склонный к
школьному педантизму Рено, "модус лаборанди". Поначалу Рено разрывался между
залой, где его репетировал Пейроль, и моим кабинетом на втором этаже, где мы
обычно работали вдвоем. Но выяснилось, что это неудобно. И не слишком
вежливо в отношении нашего гостя.
— Давайте-ка устраивайтесь оба внизу. Зала — самая прохладная комната во
всем доме, недаром же там сводчатый потолок. А мне, хочешь не хочешь,
придется остаться на втором: тут все мои дела, бумаги, чертежная доска. А
работать там втроем невозможно, слишком тесно.
Я, конечно, не добавила, что присутствие Пейроля будет мешать мне работать.
— Сколько я причинил вам беспокойства,— сокрушался Пейроль.
— Даже думать так не смейте! Я счастлива, что вы поселились у нас. Спросите-
ка у Рено, в моем ли это стиле — приглашать к себе на жительство людей, с
которыми мне скучно...
— Верно, Жюстен, можешь ей поверить. Когда она хочет, чтобы кто-нибудь
смотался поскорее, она, конечно, в глаза не скажет, потому что она у нас
вежливая, но по ее лицу сразу чувствуется. Притворяться не умеет. Ни с кем
она так не обращается, как с тобой.
Еще одна перемена: с переездом Пейроля в Фон-Верт настала эпоха серьезных
бесед. К этому я готова не была. В течение многих лет наши разговоры с Рено
шли, как то обычно бывает, довольно бестолково, касались в основном злобы
дня, да и сама я остерегалась говорить с ним поучительным тоном. Надо
полагать, эти примитивные беседы уже не устраивали Рено, и он ждал партнера
более искушенного, чем я, дабы поднять их уровень. И теперь между двумя
приятелями в моем присутствии разгорались настоящие споры. Уже давно ушли в
прошлое те немые и достаточно тяжелые сцены, которые разыгрывались в дни
наших первых встреч. За столом или после ужина, наконец, в минуты передышки
между нашими трудами я не без опаски прислушивалась к этим чисто лицейским
спорам, повторявшим вперемешку высказывания учителей и идеи плохо усвоенных
книг, прислушивалась к этому краснобайству, когда два школьника, почуяв
первый зуд мысли, поддразнивают друг друга и утверждают себя как два молодых
оленя, оттачивающие в стычках рога. И в такие минуты именно я чувствовала
себя непрошеной гостьей, да еще некомпетентной, что было бы полбеды, веди
они спор о своих школьных занятиях, но они затрагивали любые вопросы, в том
числе вопросы о профессиональной деформации своих учителей, о том, суррогат
ли джазовая музыка или нет, о близости к природе, проповедуемой Руссо, и
просто о близости к природе, о нашествии варваров и о нашествии кибернетики.
А я, начисто лишенная способности мыслить отвлеченно, только наблюдала со
стороны за двумя спорщиками, и, когда я пыталась перевести Рено, склонного к
безапелляционным высказываниям, на более земные рельсы, мои слова явно его
разочаровывали.
— Ты вообще-то не умеешь спорить! — говорил он мне с гримаской
превосходства, видимо отказываясь от дальнейших разговоров со мной.
Спорить! Вот он, идеал! Ключевое слово, которое в устах этого еще не
достигшего шестнадцати лет юнца звучало торжественно, будто под сводами
Эколь Нормаль. Одним словом, Рено взрослел, умнел.
Однако все это в ущерб занятиям не шло. И мне не было нужды справляться о
его успехах в той области науки, которая, несмотря на все, оставалась до сих
пор его слабым местом. Он сам об этом заявлял. Как-то вечером, за ужином, в
присутствии Пейроля, когда Рено в болтовне старался разрядить напряжение
школьного дня и заодно освободиться от наваждения, каким стало для него
ожидание приближавшихся экзаменов, я, не удержавшись, заметила, что все
пройдет хорошо, раз он полюбил науку, и зря не удержалась, так как мои слова
разбудили в сыне и дух противоречия, и роковую склонность к "дискуссиям".
— Ничего я не полюбил! Я о науках мнения не меняю. Когда я ничего в них не
понимал, они внушали мне ужас, и что же, оказалось, мой инстинкт меня не
обманул. А теперь, когда я кое-как в них разобрался, я по-прежнему ими не
увлекаюсь.
— Ого-го! А чем же ты тогда увлекаешься? Может, сообщишь нам?
— Всем прочим — литературой, искусством, чувствами, творческим воображением.
— Что же, по-твоему, в математике отсутствует элемент воображения?
воскликнул Пейроль.
— Какое же это воображение, это абстракция.
— Не играй словами, просто ты не любишь математику. И заметь, это твое
право.
— Извини, я просто рассуждаю. Когда я чего-нибудь не люблю, я всегда могу
объяснить, почему не люблю: науки — это нечто бесплодное, это сизифов труд.
Они лишь раздвигают границы познания, все время раздвигают, громоздят один
закон на другой и не способны найти первопричину. Тогда скажи, пожалуйста,
на что же они нужны?
— Вот, например, мне,— кротко начал Пейроль, и в его глазах, обращенных ко
мне, блеснула лукавая искорка.— Вот мне они послужат для того, чтобы не быть
простым деревенским каменщиком, как мой отец и брат. Я буду изучать
архитектуру и, возможно, когда-нибудь стану архитектором.
Рено согласился, что в практическом плане это, конечно, так. Но тут же
добавил, что поиски Грааля сильнее воздействовали на чувства человека, чем
теория относительности, и что он лично больше хотел бы быть Рембо, чем Анри
Пуанкаре. Я выслушала его слова без особого удовольствия. В парадоксах Рено,
в его зажигательных речах, увлекавших только его самого, я без труда
распознавала некоторую примитивность его, да отчасти и моего ума, но
присутствие Пейроля меняло все, присутствие того самого Пейро-ля, который
терпеливо, день за днем восполнял пробелы знаний нашего общественного
обвинителя. Актерское самодовольство моего сына начинало меня раздражать,
равно как и его презрение к мнениям противника. Но Пейроль с улыбкой
пропускал слова Рено мимо ушей.
— Единственное, что, по моему мнению, еще может представлять интерес в
развитии науки, так это новые мифы,— продолжал оратор, вышедший из моего
чрева.— Я имею в виду современные научные мифы. Да и то корабль аргонавтов
мне дороже всех искусственных спутников...
Это уж было чересчур.
— Хватит, мальчики, вы меня совсем загоняли. Вы весь день работали, я весь
день работала, и к тому же сейчас безумно жарко. Чего вам еще нужно: сидим
под сенью дерев, на столе великолепное заливное мясо, так давайте же
наслаждаться жизнью.
— Но, мама, мы спорим! Видишь, видишь, Жюстен, она не умеет спорить.
— Согласна, не умею. Поэтому сжальтесь над несчастной непросвещенной
рабыней.
Пейроль расхохотался. Я удивленно взглянула на него: ничего смешного я вроде
не сказала. Неужели и он тоже выступит против меня? Сидит себе, хохочет,
блестя зубами и глазами.
— Простите мой идиотский смех,— наконец проговорил он, и его провансальский
акцент показался мне каким-то особенно певучим. — Рабыня? Хороша
несчастная рабыня, стоит только посмотреть на вас,— вся золотая, в легком
платьице, да еще держит на зубцах вилки корнишон...
И в самом деле я так и сидела с корнишоном, подцепленным на вилку.
— Ого,— сказал Рено.— Ну, если ты еще за ней ухаживать начнешь!..
И он жестом застолбил те рубежи, за которые не полагалось выходить их
здоровым спорам.
И вот наступил тот день, который я называла, да еще и сейчас называю,
вспоминая о нем, днем морских ежей.
Настоящая наша жизнь все-таки начиналась только в прибрежном сарайчике.
Целую неделю я была занята выше головы, мои мальчики тоже, готовясь каждый к
своим экзаменам, и я не принимала никакого участия в их работах, равно как и
они в моих. Зато на берегу моря для нас троих наступала передышка, и там мы
были постоянно вместе; на тридцать шесть часов время как бы останавливалось,
и мы забывали обо всем, что не было солнцем, морем, спортом, нами, вернее,
нашими загорелыми телами.
Я считала делом чести приноравливаться к мальчикам, принимать на равных
участие в их играх. В этом помощницей мне стала вода. Я и сейчас еще недурно
плавала, и хотя уступала в скорости сыну, зато побивала Пейроля. Стараясь не
отстать от их спортивных соревнований, которые они изобретали сами, я
чуточку форсировала свои силы, зато с наслаждением забывала свой возраст и
свой пол. В воде мы играли в чехарду, под водой боролись. Пейроль восхищался
моим дыханием, и действительно, я не утратила с молодости привычки правильно
дышать в воде.
Рено решил проверить, сможет ли он и теперь, как в детстве, взобраться мне
на плечи — я должна была стоять по шею в воде — и нырнуть словно с помоста.
Он меня подначивал, я его подначивала, и в результате я с честью выдержала
испытание и даже, хотя толчок был довольно сильный, устояла на ногах.
Пейроль смотрел на меня с улыбкой, мне было приятно его удивить. Ко мне
постепенно возвращалась любовь к диким играм, где присутствует дух
соревнования, эксгибиционизм, хотя кончаются они обычно болью в пояснице.
Особенно когда в мальчишеских забавах принимает участие женщина.
— Вот видишь, Рено, я еще не гожусь в пенсионерки.
— По-моему, ты просто потрясная! — крикнул он, хотя я была совсем
рядом, потому что пловцы обычно не говорят, а кричат.
Но тут меня словно черт за язык дернул, и я добавила:
— Уверена, что я и Жюстена на плечах удержу.
Тут наши взгляды — мои и Жюстена — встретились, и я услышала его
благоразумный ответ, что он предпочел бы забраться на плечи Рено. И он
вскарабкался ему на плечи. После чего мы все трое, кто кролем, кто брассом,
поплыли в открытое море.
— Посмотри, видно ли дно? — крикнул мой сын, обогнавший нас, и я не
поняла, к кому из нас двоих он обращается.
Лучи, преломленные массой воды, нелепо искажали линии наших тел, а сама вода
под нами была бутылочного цвета, не синяя, не зеленая, и даже яркий
полуденный свет, казалось, добираясь до самого дна, не высветлял ее... По
прямой от нас линии на глубине двух, а может быть, и пяти метров определить
я не сумела — лежала прогалина светлого песка среди мшистого хаоса
водорослей, и она манила к себе, прельщала взоры, до того казалась она
гладкой. Рено подпрыгнул и нырнул, как дельфин.
— Мирово! — крикнул он, вынырнув на поверхность свечечкой.— Достигаешь
дна, там поворачиваешься вверх головой, сильно отталкиваешься пятками от
песка и выныриваешь совсем прямо, только нужно вытянуть обе руки по швам.
Смотри, я снова нырну.
И нырнул. Опустив в воду лица и приставив ладони к глазам, мы следили, как
он опускается, словно лот, весь в жемчужной кольчуге пузырьков, тянущихся
вверх; прошла секунда, другая, и он вынырнул на поверхность, словно его
выбросило из воды. Он отдышался немножко на солнышке и лег неподвижно на
спину.
— Это надо уметь, предупреждаю. Сделай глубокий вдох перед спуском. А когда
будешь выныривать, главное, старайся посильнее оттолкнуться от дна. Жюстен,
попробуй.
Жюстен попробовал, но попытка его не сразу увенчалась успехом, когда наконец
он появился на поверхности, он восторженно крикнул:
— Никогда бы не поверил, что это так здорово!
Рискнуть или нет? А рискнуть ужасно хотелось.
— Мама, не решаешься? Хочешь, я нырну с тобой? Начинаем.
— Не стоит!
Я сделала глубокий вдох, но с первой попытки тоже не достигла дна. И всплыла
наверх, помогая себе ногами. Очевидно, было много глубже, чем мне сначала
показалось. При второй попытке я коснулась руками дна, сделала кульбит,
дважды с силой ударила ногами о песок, и вдруг произошло что-то ужасное —
сумасшедшая, острая боль. Я инстинктивно вскрикнула и наглоталась воды.
— Я наступила на морского ежа!
Я вынырнула, я задыхалась и, чтобы прийти в себя, легла на спину.
Оба мальчика шумно подплыли ко мне, подымая фонтаны брызг, меня относило в
сторону. Они осмотрели мои ступни, и глаза их стали огромными.
— У тебя их тысячи! И на обеих ногах!
— Ой-ой, словно подушечка для иголок. Видно, там была целая колония ежей!
— Меня как током ударило.
— Плыви к берегу...
— Ладно...
Я поплыла между ними. Боль не унималась, ноги сводила судорога.
— Но как же я выйду из воды?.. Ведь я не могу наступить на ногу... колючки
совсем вопьются... тогда их не вытащить...
— Молчи, а то задохнешься...
— У вас потому было шоковое состояние, что вы наступили на них всей
подошвой.
— Я уже стою,— крикнул Рено.— Плыви к берегу на спине. А мы тебя донесем на
руках.
Они встали один против другого, взяли друг друга за запястья, переплели
руки; и я обхватила одной рукой шею сына, другой — шею Пейроля и
уселась на импровизированных носилках.
Они шли мелкими шажками, нащупывая ступней надежное место среди осыпи
гальки. Здесь как раз начинался крутой подъем к берегу. Под тяжестью ноши
они спотыкались, мы чуть было не рухнули все трое. Я судорожно цеплялась за
них, впивалась пальцами им в плечи.
— Как все это глупо...
Оказывается, эти слова произнесла я. Голова у меня кружилась. Никто уже не
смеялся.
Наконец мальчики выбрались на песчаную косу. Но не спустили меня на землю;
оба, отдуваясь, постояли с минуту, связанные моими руками.
— Я один ее донесу, Рено,— вдруг сказал Пейроль,— а ты беги за шезлонгом, он
удобнее, чем лежак...
Я запротестовала, я слишком тяжелая, Пейроль меня не донесет, но, так как он
не соблаговолил ответить, я обхватила его шею. Он чуть откинулся назад,
ловко высвободил свои запястья из рук Рено, взял меня одной рукой за талию,
а другой под коленки, напрягаясь под моей тяжестью, и меня крепко сжали его
сильные объятия. Жюстен слегка нагнулся, потом выпрямился, и я
почувствовала, как он силен. Я старалась приноровиться к его движениям, всем
телом прильнув к нему. Неужели с нас так быстро стекла вода? Прижимаясь к
Жюстену, я ощущала жар его тела; видела совсем рядом его лицо, все в
жемчужинках пота. Он смотрел на меня, чуть расширив глаза, но на сей раз не
позволял себе улыбнуться. На покрывавшем его торс пушке блестело несколько
капелек, что это — море или пот? Время шло, а Рено все не возвращался с
шезлонгом, мне чудилось, будто каждая последующая минута становится длиннее
предыдущей, замирает, вовсе останавливается. Меня охватила слабость, мой лоб
клонился все ниже, ниже и наконец уперся во что-то теплое и влажное, в
нежное и плотское, в нежность его кожи.
Когда я очнулась, я лежала на шезлонге, под щиколотки мне была подсунута
подушка. В тени, под нашим навесом.
— Ты совсем побелела,— произнес Рено.— Тебе нехорошо?
Он наклонился надо мной.
— Да, Пейроль прав, подошва ужасно чувствительное место. Нет, до чего же
глупо!
Пейроль, не спросив моего разрешения, налил мне виски. Я протянула руку.
Пока я пила, он не отрываясь глядел на меня.
Рено притащил домашнюю аптечку.
— Я взял еще из твоего несессера два пинцета.
Я уже знала, какие легкие у него руки, в кабинете естественной истории он
всегда шел первым или вторым. Поэтому я не раздумывая протянула ему ногу.
— Это долго,— сказал он, принимаясь за работу.— Их там тысячи. Я начну с
самых легких, только не смотри на меня.
Я откинулась на подушку, я ничего не чувствовала. Время от времени Рено,
стоявший возле шезлонга на коленях, чертыхался, и это значило, что колючка
сломалась или ушла в мясо. Но мало-помалу пальцы его утрачивали свою
природную ловкость, я поняла, что Рено нервничает; я охнула, тогда он
отложил пинцет, поднялся на ноги. Согнутой в локте рукой он каким-то странно
звериным жестом утер свое потное лицо и с трудом перевел дыхание.
— Не могу больше, у меня руки трясутся, боюсь сделать ей больно.
Так он и стоял передо мной, бессильный, ужасно несчастный.
— Бедные мои ребятишки! Я испортила вам все воскресенье! А вам так нужно
сейчас хорошенько отдохнуть.
— А что, если попробовать смолу? — вполголоса спросил Рено, обращаясь к
Жюстену.
— Здешние сосны для этого не пригодны, из их смолы нельзя сделать
подходящего шарика, чтобы вытащить иголки.
Это были первые слова, которые произнес Пейроль после того, как меня уложили
на шезлонг.
— Тогда давай отвезем ее к доктору, только где они здесь? — продолжал
Рено.
Пейроль, взяв у меня из рук пустой стакан из-под виски, все еще держал его,
потом поставил на землю, обошел кругом шезлонг, встал на колени в его
изножье и, чуть не тычась носом, осмотрел мои несчастные подошвы.
— Есть у тебя тоненький стальной ножик? — спросил он Рено.
— Ясно,— буркнул тот в ответ.
Пейроль даже не счел нужным спросить
...Закладка в соц.сетях
