Жанр: Любовные романы
Время любить
...сный день.
И пока я разворачивала машину, он, ярко освещенный фонарем, горевшим на
площади, улыбнулся нам на прощание. Через несколько минут, когда мы уже
выехали на шоссе, я сказала Рено:
— А знаешь, я не видела родных Пейроля, но готова спорить, что его родители,
деды, прадеды и прапрадеды — все родом отсюда. Он настоящий юный лигуриец.
— Ох, и ты туда же!
— Куда туда же?
— А как же: все учителя в нашем богоспасаемом заведении твердят с утра до
ночи о лигурийцах, первых обитателях этого края, о Лигурийской расе, которая
до сих пор не перевелась, о Лигурийской крови, которая ни с чем не
смешивалась. Кстати и некстати они бубнят об этом. Придумай что-нибудь
поинтереснее...
— Чего это ты на меня так напустился? Я вовсе не собиралась читать тебе
лекций по этнографии: я просто сказала о том, какое лицо у Пейроля, имела в
виду его внешность.
Здесь я предпочла замолчать. Лигуриец Пейроль или не лигуриец, он произвел
на меня хорошее впечатление, а это главное. И поэтому я возлагала большие
надежды на следующее воскресенье.
Неделя выдалась для меня удачная. Мне сразу предложили два очень интересных
заказа, поэтому к текущим моим делам прибавились еще и эти. Весна для меня
самое урожайное время в смысле заказов, так что второй свой сезон я
заканчивала более чем благополучно. И вообще по всей стране, в самых
различных слоях общества чувствовалась тяга к природе, люди искали себе
мирного приюта для отдыха или работы подальше от городов. Тот же самый
панический страх перед механизацией и бизнесом, прогнавший меня, гнал и
других, и именно это давало мне хорошо оплачиваемое занятие, хотя я никогда
прежде и не предполагала, что предназначена к теперешней своей профессии. И
если я все-таки преуспевала в своем ремесле, то лишь потому, что отдавала на
службу другим мою эгоистическую любовь к одиночеству, мою способность
создавать для этого нужные условия. Моя нелюдимость обеспечивала меня
клиентурой, кормила нас обоих с сыном. Справедливое воздаяние!
Скажу не хвалясь: я постепенно научилась преодолевать различные трудности,
возникавшие в процессе работы, и отлично усвоила, чем именно можно
компенсировать пробелы своего образования. Ведь я не проходила стажа у
архитектора, я работала на чистой интуиции. Но я не щадила себя, у меня был
недурной вкус, я всегда старалась убедить клиентов не отступать от правил
местного деревенского зодчества, а оно само по себе уже служило мне
прекрасным руководителем; и главное — беря подряды и руководя
стройками, я не падала духом перед специфическим, вековым, перед упоительным
и доводящим до отчаяния провансальским наплевательством.
— В отношении с клиентами,— заявил мне как-то наш златоуст мсье Рикар,— вы
умеете в равной степени пользоваться как вашим обаянием, так и вашим
авторитетом: короче, вместо того чтобы разыгрывать из себя делового
человека, вы пускаете в ход женское оружие.
Хорошо ухоженный вдовец, в костюме строгого покроя, классический тип
провинциального красавца-сердцееда, мсье Рикар покидал свой кабинет лишь
ради немногих клиентов и скорее из принципа слегка за мной волочился. А я не
отвергала его ухаживаний, так как они сдабривали наши хорошие отношения.
— И в вашем лице, мадам Агнесса, клиентам и подрядчикам делает мат женщина,
да-да, именно женщина берет над ними верх.
Еще в давние времена, когда я жила на острове, я довольно скоро приучила
своих соседей, крестьян и рыбаков, не называть меня мадам Буссардель, и
здесь, на работе, я добилась того же. На моих фирменных бланках было
напечатано: "Агнесса, декоратор, убранство помещений, реставрация". И дальше
мой адрес, телефон, а также номер, под которым я была внесена в коммерческий
реестр. И без краски стыда признаюсь, что порой, перечитывая свою почту и
только что отпечатанные моей машинисткой новые сметы, я рассеянно проводила
пальцем — ну, скажем, не так уж рассеянно — по идущим слева направо выпуклым
буквам моего имени, ставшим как бы названием фирмы.
Как раз одно из предложений, которые я получила на этой неделе, было сделано
мне через посредство мсье Рикара. Мне предстояла классическая работа по
реставрации старой хижины в нашей округе для одного инженера из знаменитого
индустриального комплекса. Моя неприязнь к промышленным пейзажам не
достигала все-таки таких размеров, чтобы я отказала в помощи человеку,
желающему вечерами удрать куда-нибудь подальше.
Второе дело порекомендовал мне один из прежних клиентов, тут речь шла о том,
чтобы превратить группу старых домишек в один жилой массив, дома эти
приобрели недавно его друзья на Корсике. Я согласилась участвовать в
перестройке, но с оговоркой: я потребовала, чтобы вместе со мной работал
тамошний архитектор, дабы не задеть местного самолюбия, кроме того, я не
смогла бы бывать на этой стройке так часто, как это потребуется. Заказчики
согласились, но в свою очередь выставили контртребование, чтобы вся работа
была выполнена в "стиле Агнесс"; формулу эту изобрел мсье Рикар из чистой
любезности, она привилась, и только я одна не могла слышать ее без усмешки.
Подписав два контракта, которые позволяли мне хотя бы на несколько месяцев
не хвататься за другие предложения, я почувствовала, что вправе в субботу
почить от дел. И так как погода благоприятствовала моим планам, я после
окончания уроков, в четыре тридцать, усадила обоих мальчиков в машину и
доставила на берег моря.
Народу было немного. На протяжении примерно пятнадцати километров пляж
честно служил нам для купания и рыбной ловли, публика съезжалась главным
образом во время каникул, и тогда маленькие бухточки, приспособленные для
водного спорта, кишели народом. А не в сезон владельцы вилл или сарайчиков,
где они держали моторки, сидели у себя дома за сосновой рощей и скалами.
Здесь-то я и приметила год назад и приобрела себе сарайчик для лодки и
вместе с ним две комнатки-кабинки под одним навесом, а перед ними узкую
полоску садика, отгороженного живой изгородью — двумя рядами канн. С берега
до нас можно было добраться только вплавь. Машину приходилось оставлять
довольно далеко, у тропки, вьющейся среди сосняка — она упиралась в
сарайчик, и таким образом получался как бы тупик, а с остальных трех сторон
к моим скромным ста двадцати квадратным метрам примыкали изгороди соседних
участков. Пути туда было всего полчаса; прибыв на место, мы отпирали темный
сарайчик, где мирно почивала наша лодка, делали несколько шагов в полной
темноте, и, когда наконец распахивали обе створки двери, в нашем
распоряжении оказывалось и солнце на небе, и солнце в воде, и мирное
хлюпанье волн о прибрежные утесы, и запах сосен вперемешку с запахом рыбы в
укропном соусе, которую жарили где-то неподалеку.
Летом в море, даже в пятидесяти метрах от берега, слышалось стрекотание
цикад. Правда, приходилось защищать свои уши от транзисторов, но мы с Рено
разработали метод контратаки. Из Фон-Верта был доставлен старый
проигрыватель и при первых же попытках радиоманьяков мы смело пускали в ход
заслуженного инвалида и без передышки жарили одну и ту же пластинку — арию
Доницетти, которую распевала весьма бравурно и на полную мощность какая-то
оперная дива. Эффект сказывался незамедлительно: через несколько минут мы
уже снова слышали море и цикад. Таким образом на условиях, вполне понятных
каждому, хоть и не сформулированных в параграфы, был заключен с лимитрофами
мирный договор.
В эту последнюю субботу мая, едва только мы все трое очутились в сарайчике и
поспешили распахнуть створки двери на небо и огненное море, как оба мои
мальчика, словно по команде, сбросили с себя одежду. Пейроль в мгновение ока
был в полном купальном облачении: под брюками оказались плавки, и поэтому
для переодевания ему не пришлось отходить в сторону. Я никак не ожидала
такой быстрой метаморфозы, совершившейся буквально в двух шагах от меня, все
трое мы толклись в сарайчике, и из-за лодки я не могла отстраниться. Я не
смотрела в его сторону и все-таки успела его разглядеть. Никогда бы я не
поверила, что юноша, фактически семнадцатилетний мальчик, может выглядеть
таким мужественным. Тело его было словно изваяно и, если только можно так
сказать, не имело юношеского выражения, и мне пришло в голову, что в их
поселке Пейроль уже "просветился". Я принадлежу к тому поколению, для
которого нагота не есть нечто нейтральное и невинное по последствиям, а
наоборот, весьма красноречивая штука. Я отвернулась. И что же я увидела?
Моего Рено, бродившего нагишом по сарайчику, перешагивающего через лодку: он
искал свои плавки, которые забыл здесь прошлый раз. И я, женщина крупного,
тяжеловатого сложения, одетая с головы до ног, вдруг ощутила всю странность
этой сцены, очутившись между двух этих близнецов цвета амбры и слоновой
кости, толкавших меня в потемках.
— Пожалуйста, не стесняйся, будь как дома. Людей, правда, кругом нет, но
зато мы здесь.
Рено удивленно оглянулся, и я подумала: тонковат он или длинноват, ему
следовало бы набраться мускулов. Он ничего не ответил, спокойно посмотрел на
меня, даже не сделал попытки прикрыть свою наготу, и это спокойное
бесстыдство, это молчание еще усилило мое смущение. Слишком часто за
последнее время у меня возникало чувство, будто я совершаю в отношении сына
какую-то бестактность; но такой неловкости, как сейчас, я еще никогда не
ощущала, и она нарушила гармонию нашего общения. Как? Не будет же ни с того
ни с сего Рено разыгрывать перед родной матерью стыдливую Диану лишь потому,
что здесь находится его приятель, с которым они вместе ходят в душ.
Внимательно следя за моим сыном, да и за мной, возможно, тоже, Пейроль стоял
неподвижно, и я сочла уместным сказать ему:
— Не удивляйтесь, на нашем острове он все детство бегал нагишом.
И юный лигуриец, воспользовавшись случаем, одарил меня своей улыбкой и
бросил в ответ:
— Не бойтесь! Я в таком костюме щеголять не собираюсь, если вы этого
опасаетесь.
Я не знала, что сказать, я даже чуть задохнулась, а Рено невозмутимо
продолжал все в том же виде свои поиски и высокомерно бросил нам, что во
времена Перикла на палестре атлеты вообще ходили голые. Я видела, что
Пейроль ждет его, чтобы вместе идти в море. Мы с Пейролем стояли рядом и оба
молчали. Предзакатный свет, врывавшийся в двери сарайчика, золотил его кожу
в этом полумраке, к которому уже успели привыкнуть мои глаза. От его тела
веяло жаром.
Мне не терпелось прервать это молчание, я вышла на маленький причал и
поглядела на море.
— Не ждите его,— сказала я не оборачиваясь.— Солнце уже садится.
Не успела я дать этот назидательный совет взрослой дамы, как мимо меня
пронеслись мои мальчики — сначала один, за ним другой, оба во вполне
пристойном виде, и в десяти метрах передо мною от их двойного нырка взлетел
фонтан искр и воды.
В специальных термосах я привезла приготовленную Ирмой еду: ужин на сегодня
и завтрак на утро. Поэтому мне оставалось только накрыть на стол, и я решила
сделать это под навесом, который освещался фонарем "летучая мышь": вечер
выдался на редкость мягкий. Но после купания до ужина оставался еще целый
час, и каждому надо было чем-то заняться. Рено возился с лодкой. Сначала он
окрестил ее "Агнесса", но, когда я категорически запротестовала, предложил
назвать ее "Морской орел", и из двух зол я выбрала меньшее.
— Помочь тебе? — предложил Пейроль.
— Спасибо, я уже привык.
Пейроль не настаивал, взял журнал и углубился в чтение. Я заметила, что
дружба между ними не клеится, и, хотя я старалась не вмешиваться в их
отношения, пришлось все-таки заговорить с ними о ночлеге.
— А ну, скажите, мальчики, как мы устроимся на ночь?
Рено, с ожесточением полировавший хромированные части лодки, казалось, не
расслышал вопроса, и тогда я пояснила:
— Потому что, Пейроль, у нас наверху, на антресолях, две комнаты, а в
комнате у Рено раскладная постель на двоих. Но можно также положить матрас
на дно лодки, постелить простыни — словом, все, что требуется: очень удобно
получается, я там несколько раз ночевала.
Так как теперь не ответила мне и другая заинтересованная сторона, я
взглянула на Пейроля, который, отложив журнал, поднял брови на манер двух
запятых, что стало у нас своего рода знаком понимания, и показал на своего
приятеля, как бы говоря: "Слово за ним!". Рено, вооружившись куском замши,
продолжал наводить красоту на свою лодку.
— Рено,— обратилась я к сыну,— а ты как считаешь? Мне-то совершенно все
равно, я просто хочу знать, кому где стелить.
— Как ему угодно,— не оборачиваясь, бросил Рено.— Только, Пейроль,
предупреждаю, спать на двуспальной кровати все равно что спать на одной. А я
ночью брыкаюсь. Так что ты рискуешь получить удар в бок.
— Если только в ударах дело, так я тебе их с лихвой возвращу,добродушно
ответил Пейроль и тут же добавил: — Я отлично могу спать в лодке, мадам.
— Чудесно.
После чего мы плотно поужинали и разошлись довольно рано. Застольной беседы,
как и в Фон-Верте, не получилось. Нет, Рено решительно не желал поддерживать
разговора, так что общество Пейроля пока не сулило никаких надежд. Неужели
я, как и десятки раз, слишком доверилась силе обстоятельств? Лежа у себя на
антресолях, прислушиваясь к близкому дыханию моря, нагонявшему на меня
смутные мечты, я не без скептицизма взирала на завтрашний день.
А потом пришло обычное утреннее умиротворение. Прекрасная погода, жара,
наступившая до времени, на что, оказывается, я не зря рассчитывала,
многократное купание, наша лодка, бывшая "Агнесса", давшая все, что от нее
ждали, а главное, солнце, солнце довершило дело. Подобно тем закоренелым
горожанам, которые в деревне вдруг обнаруживают чудесную протяженность
каждого часа при неестественно быстро проходящем дне, я каждый раз получала
от солнечных ванн заряд спокойствия и здоровья и всякий раз не переставала
этому дивиться. Когда лежишь вот так, в темных очках, расслабленная и
подпекаемая солнцем, когда под веками мелькают фантастические образы, когда
замирает лукавое воображение, цепляются друг за друга минуты, и пустые и
полные, и нет нужды тогда подкреплять их словами. Я знала, что такое
оцепенение успокаивает беспокойных, что людям неустойчивым уже не нужна
тогда опора. Как-то раз незнакомая дама, лежавшая рядом со мной на пляже,
заявила: "А я вот должна все время непременно что-нибудь делать, иначе я с
ума сойду!" И в этой невысокой дамочке с быстрыми дробными движениями я
сразу распознала маньячку, одержимую жаждой деятельности; но тут на моих
глазах небесный огонь сразил ее, и она часами валялась на своем лежаке в
состоянии безмятежного спокойствия... Нет, все-таки я хорошо сделала, что
привезла сюда Рено и Пейроля. Время продолжало свой бег, солнце — свой путь,
и если судить по мне, то и мальчишкам моим должно быть здесь хорошо. Они не
разговаривали, но это молчание уже не удручало. Я затеяла всю поездку только
для них, в интересах их дружбы, а я хотела этой дружбы, потому что Пейроль
был мне симпатичен. Я подступала к рубежам полного блаженства. Оно рождалось
само по себе из моего единения с водой, из моего единения с солнцем. Меня
несло, меня засасывало почти животное забвение, оно возвращалось ко мне из
глубин моей молодости, из глубин застарелого моего одиночества.
Очевидно, уже после полудня я приподнялась, увидела рядом два юных тела —
каждый лежал на своем надувном матрасике, таком же, как у меня, и терпеливо
подставлял бока под солнечные лучи, и я снова улеглась. Все трое мы были
заключены уже не в Фон-Верт, а в оболочку расплавленного золота. К чему же
мне тревожиться? Наша совместная жизнь с Рено, вечно с глазу на глаз,
пожалуй, уже превосходила меру, и этот юный незнакомец явился очень кстати,
явился со своим внушавшим доверие лицом, со своей улыбкой, словом, как
третий персонаж пьесы, великолепный и желанный. Я была на двадцать лет
старше Рено; если приплюсовать к его годам года Пейроля, то разница в
возрасте более или менее уравновесится.
— До чего же хорошо! — вздохнула я под своей соломенной шляпой,
надвинутой на нос, и услышала, как два неразличимо схожих голоса,
обесцвеченных жарой, ответили хором где-то очень близко, где-то очень
далеко: "Да".
Я вытянулась, раскрыла ладони словно затем, чтобы поглубже впитать в себя
солнце, вобрать его целиком; лежа на своем тоненьком матрасике, я попыталась
добиться полной мускульной расслабленности, я распростерлась, погружаясь в
физическую инертность; мое сознание окутывала, все сильнее окутывала золотая
дымка, и, когда во мне на миг пробуждалась способность думать, я чувствовала
себя на той ступени блаженства и иллюзий, когда женщины забывают о своей
усталости, о своих годах. Я твердила про себя: "Ну вот сейчас ты живешь той
жизнью, какую сама себе выбрала, сама себе создала; прежняя Агнесса с
вечными своими тревогами, та Агнесса, которую тянул назад мертвый груз
детства и семьи, Агнесса, терпящая поражение за поражением, преодолевавшая
испытания, но не забывшая их, с приглушенными, но еще не умершими обидами,
ты же сама видишь, та Агнесса бесконечно от тебя далека; ты пустилась в
открытое море, и родной берег уже скрылся".
— А как насчет завтрака?
— Что?
Я рывком поднялась, шляпа свалилась мне на грудь, и я вынырнула на
поверхность.
— Прости, мама. Ты спала?
— Почти.
Путь до поселка, куда мы отвезли Пейроля, занял больше времени, чем в
прошлый раз, хотя ехали мы по прямой дороге. Мои пассажиры не разговаривали,
что нередко бывает свидетельством и продолжением хорошо проведенного дня.
Подобно мне, мальчики зарядились изрядной порцией своего привольного
воздуха, своего привольного солнца, оно еще и сейчас стучало у нас в висках,
но из-за вечерней прохлады пришлось поднять стекла, и наша машина, став
оттого еще более гулкой, лишь одна жужжала в тишине, догоняя сумрак. Рено
сидел, привалившись к моему плечу, и по тому, как постепенно мне становилось
все тяжелее, я поняла, что он дремлет. Я бросила быстрый взгляд на Пейроля и
в отсветах распределительного щитка убедилась, что он тоже заснул; в те
минуты, когда давление на мое плечо ослабевало, я догадывалась, что мальчики
спят, прислонившись друг к другу. Это сонное оцепенение передавалось и мне,
подобно току, идущему от плеча к плечу; пришлось включить приемник, но
негромкое бормотание музыки не нарушило их покоя. При виде этих юнцов,
которые, набегавшись и наигравшись, как щенки, совсем раскисли и поддались
усталости, я умилилась и почувствовала гордость, уравнявшую их в моем
сердце.
Когда Пейроль вышел все на той же площади, Рено окончательно проснулся. Но
он молчал, пока перед нами не замелькали первые огни города, который мы
решили объехать. И там, на шоссе, когда пришлось сбавить скорость, попав в
поток машин, Рено вдруг ни с того ни с сего брякнул — эта его способность
предвосхищать мои мысли, будто на какой-то миг в нем начинал работать
внутренний слух, вечно ставила меня в тупик.
— Понимаешь, я никогда не бросаюсь на шею тому, с кем только недавно
познакомился!
Попалась! Я судорожно глотнула воздух и с безразличным видом ответила сыну, что он совершенно прав.
А затем через два дня меня срочно вызвали на Корсику мои новые клиенты.
Когда я дала согласие, они сразу выехали на место и теперь ждали меня там.
Получив телеграмму, я в первую минуту огорчилась: я никак не предполагала,
что дело пойдет такими темпами, да к тому же не хотелось расставаться с
обоими моими мальчиками. Но уже давно моя профессия сбила с меня спесь: я
научилась поступаться своими личными интересами, иначе к чему бы я пришла?
Или, вернее, где бы застряла? И потом, я по опыту знала, что в тех случаях,
когда клиентам очень уж не терпится, мне легче провести в жизнь то, что я
задумала, да и они охотнее раскошеливаются. Мне стоило немало труда стать
настоящей деловой женщиной, а деловая женщина не имеет права поступаться
своим гонораром из-за личных желаний или нежеланий.
Заказав по телефону билет на самолет, я после ужина устроила под нашими
шелковицами небольшое совещание с Рено и Ирмой. Оставляла я их одних не в
первый раз, но теперь в нашу жизнь вошел новый элемент.
— Я хочу, чтобы все шло так, как будто я и не уезжала. Здесь ли — с Ирмой,
или в лицее — с Пейролем. Я рассчитываю вернуться примерно в пятницу, но,
если я задержусь и вам, мальчикам, захочется съездить к морю, поезжайте без
меня: я оставляю вам ключи от сарайчика. Я вовсе не намерена лишать вас
удовольствия поплавать только потому, что сама томлюсь на Корсике.
— А машину ты нам оставишь?
— Конечно, не оставлю, на чем же я завтра поеду на аэродром?
— Не могу же я добираться до моря на мопеде, да еще с Пейролем на багажнике!
— А Ирма на что? А ее малолитражка, на которой она ездит за покупками?
— Не люблю я водить малолитражку.
— А я и не хочу, чтобы ты ее водил, особенно без меня. Тебе только
пятнадцать.
— Ты же сама говоришь, что я выгляжу старше своих лет.
— А если будут проверять документы? Нет-нет, вас довезет Ирма. Согласна?
— С удовольствием. И сварю им там рыбацкую уху.
— А ты дразнить ее не будешь?
Рено пожал плечами.
— Ты же сама знаешь, что не буду. Раз тебя нет, какой мне интерес ее
дразнить?
— Чего ты надулся?
— Я тебе уже говорил: не люблю, когда ты уезжаешь.
— Почему?
— Здрасьте! — сказал он, подняв на меня глаза, удивленный тем, как это
можно не понимать таких простых вещей.— Я все время думаю, а вдруг с тобой
что-нибудь случится.
— Да что случится? Слава богу, я уже десятки раз летала. И мы с тобой тоже
летали.
— Так то вместе, а когда мы вместе, ничего с тобой случиться не может...
Даже не так, просто я об этом не думаю, раз я тоже лечу.
Он знал такие слова, которые обладали тайным даром и пронзать меня, и давать
пищу моему уму. Бывало, я порой думала, уж не лукавит ли Рено, уж не
разыгрываем ли мы с ним некую условную комедию, где ему отведена роль сына-
обольстителя. Но нет. Рено действовал, только подчиняясь своим инстинктам, и
его отличала от ровесников редкая черта — что у другого могло показаться
нарочитым, у него как раз шло от неумения рассчитывать, от отсутствия
сдерживающего начала, а подчас и от отсутствия стыдливости.
Конечно, он был неглуп, но интуиция во многом превосходила ум. Как мать, я
отдавала себе в этом отчет. И тревожилась.
Так я и прожила последние сутки под обаянием этих слов. Вплоть до отъезда и
даже после отъезда. Все время перелета я думала только о Рено, ведь мы так
редко расставались. Высоко, высоко над пламенеющим морем я не видела ничего,
кроме своего сына: вот он раскинулся в плетеном кресле, вытянул длинные
голые ноги, на ступни его из глубины листвы падает электрический свет, а
неподалеку, в дверях кухни, стоит наша Ирма, внимательно следит за нами и
слушает, о чем мы говорим.
За те несколько дней, что я провела вне дома, так как пришлось на месте все
решать, все уточнять, сделать чертежи и только после этого дать зеленый
свет, я исстрадалась в разлуке с сыном. При любой передышке в работе я
уносилась мыслью к нему. Во время поездок, когда меня возили по острову, я
или погружалась в созерцание пейзажа, или, сделав вид, что устала, сидела с
закрытыми глазами, лишь бы ни с кем не разговаривать и видеть его. Я
представляла себе Рено, мечтала о нем. То он виделся мне с Пейролем в пустом
классе, таившийся от других, как таился от меня, ибо, храня верность своему
слову, я никогда не вмешивалась в их занятия. То видела, как они катят на
Ирминой малолитражке к морю, как по очереди ныряют с моста, как уплетают
наперегонки рыбацкую уху. Короче, мне их недоставало.
Только одна тень омрачала эти картины: неприятие моим сыном своего товарища,
его отказ завязать дружбу. И до того сильно омрачала, что в следующую
субботу я решила ускорить свой отъезд, тем более что на совещании с моими
клиентами все нерешенные вопросы наконец благополучно разрешились, и я, не
связавшись даже предварительно с континентом по телефону, что отняло бы
много времени, вечерним самолетом вылетела домой к своим мальчикам.
В ночной тишине наш темный, запертый на замок Фон-Верт жил своей тайной
жизнью. Я плохо выспалась и волновалась, как школьница накануне первого дня
каникул. Да еще мне не терпелось увидеть своих мальчиков, неожиданно
появившись в нашем сарайчике.
Ночи стали короче. Я выехала рано на рассвете, еще в темноте, чтобы избежать
воскресного затора на шоссе, ведущем к морю, и легко добралась до цели. Наш
сарайчик еще спал, я осторожно открыла дверь и с первого взгляда убедилась,
что в лодке на ночлег устроилась Ирма. Я решила, что Рено спит в мо
...Закладка в соц.сетях
