Жанр: Любовные романы
Секреты утра
... Все
Катлеры сильны духом.
— У меня нет силы духа Катлеров, — проговорила я, но как только
слова выскочили изо рта, я поняла, что допустила ужасную ошибку. Тетушкины
глаза расширились.
— Что? Что ты говоришь? — Она придвинулась ко мне.
Я почувствовала дрожь во всем теле, мне никогда не приходилось видеть такого
холодного лица. Ее глаза вспыхнули, но оставались ледяными. Какие ужасы она
может обрушить на мою голову, если узнает всю правду о рождении?
— Ничего, — быстро ответила я.
Она уставилась мне в глаза. Ее взгляд как рентгеновские лучи проник в меня.
Мне хотелось убежать, сердце выпрыгивало из груди.
— Иди и закончи работу, — тетушка удалилась. Я почувствовала, как
волосы шевелятся у меня на голове, мурашки пробежали по коже. Я не знала,
чем все это закончится. Но куда мне идти в таком состоянии, где мои вещи?
Лишь бы добраться до станции Аплэнд и вызвать папу Лонгчэмпа. Он бы нашел
способ мне помочь.
Униженная и побежденная я отправилась на кухню, чтобы взять ведро и щетки и
приступить к уборке большого и пыльного крыльца.
Когда я вычищала в коридоре мебель, то не могла отделаться от ощущения, что
предки с портретов сморят на меня с каким-то всезнающим осуждением.
Логическим довершением ряда картин стало бы изображение мисс Эмили.
Семейство представилось мне несчастным, боящимся дьявола во всех его
проявлениях. Теперь мне было легче понять характер бабушки Катлер. На
портретах были изображены женщины, только подобные ей.
Через каждые пятнадцать минут мне приходилось выливать грязную воду к себе в
ванную и приносить свежую. С каждым разом ведро казалось все тяжелее, и
отдыхать мне приходилось все дольше. В области живота появился невидимый
свинцовый пояс.
Когда я дошла с уборкой до середины холла, то услышала позади себя шарканье.
Это была Шарлотта с яблоком в руках.
— Ты забыла свой завтрак.
— Спасибо, — поблагодарила я, приняв подношение. Пока я ела,
Шарлотта молча стояла рядом и наблюдала.
— Одно яблоко в день, и не нужны никакие доктора, как говорит Эмили, — почти пропела она.
— Я не уверена, осмотр врачей мне бы сейчас не помешал, —
возразила я. — Шарлотта, — на меня снизошло вдохновение, — ты
ездишь на станцию Аплэнд?
— Иногда Эмили берет меня с собой, когда выбирается за продуктами, и я
покупаю себе шары.
— Это очень далеко от почты?
— Я сейчас иду кормить птиц, не хочешь присоединиться ко мне?
— Нет, сначала поработаю, — сухо ответила я. Но она не обратила
внимания на мои слова и собралась уходить.
— Ты носишь младенца, — добавила Шарлотта, — а пение птиц
даст ему музыкальный талант.
— Это предрассудки, — я начинала злиться, — это глупо. Эмили
попросила тебя это сделать?
— Да, она, — кивнула Шарлотта. — Эмили видит в твоем животе
младенца.
— Глупости, Шарлотта. Никто не может видеть пальцами, что происходит
внутри, не верь.
— Она видела, — возразила Шарлотта, — и видела, что младенец
хочет слышать птиц.
— Что?
Дверь в нижнем конце западного крыла коридора распахнулась, и влетела Эмили.
Ужас отразился на лице Шарлотты.
— Эмили говорит, я не должна беспокоить тебя во время работы, —
сумасшедшая искала поддержки.
— Шарлотта, подожди, — я опустилась на скамью.
— Я ухожу, — и она попыталась ретироваться. Эмили подходила ближе,
осматривая мебель и стены, которые я вычистила, судя по всему она осталась
удовлетворенной.
— Я поставила часы к тебе в комнату. Теперь ты будешь знать, когда
ложиться, и не сможешь увильнуть утром от работы, ссылаясь на отсутствие
окон. Обед будет ровно в пять. Мне хочется, чтобы ты села за стол чистой.
— Но где я вымоюсь? В моей ванной только холодная вода, и даже нет
душа, — пожаловалась я. — Мы не используем душ. А ванну мы берем
один раз в неделю в чулане. Лютер наполняет ее водой и разогревает на огне.
— Один раз неделю? В чулане? Люди не живут так, — возразила
я, — у всех есть и холодная и горячая вода, хорошее мыло, и моются они
чаще, чем раз в неделю.
— Да, я знаю, как сейчас живут люди, — на губах ее опять заиграла
холодная улыбка, — особенно женщины с их роскошной парфюмерией и
немыслимой одеждой. Вы знаете, что дьявол дает в кредит удовольствия,
соблазняя ими слабые души, а потом забирает к себе в ад? Женщине довольно
гребенки, резинки для волос и платья на каждый день, а все украшения,
драгоценности, все достижения прогресса тянут нас вниз, — скандировала
она, — и люди падают, падают вниз в объятия к дьяволу, в мир черного
дыма. И случается это так быстро, что они не успевают насытиться земным
блаженством.
— Это ложь, — закричала я, — мой младенец не создан грехом
удовольствия, и он ничего, ничего не слышит!
Она посмотрела на меня:
— Пусть Бог не услышит слов твоих, молись, чтобы грех не отразился на
невинном младенце. Ты сердишься, и твой гнев через небеса бьет по
ребенку, — Эмили глубоко вздохнула, закрыла глаза и быстро
перекрестилась. — Работай, будь послушной, и надейся, что все будет
хорошо.
Эмили развернулась и пошла, возле лестницы она остановилась и повторила:
— Не забудь, ровно в пять и чистой, — тетушка высоко откинула
голову, выпрямила спину и удалилась.
Я сложила руки на животе, закрыла глаза и попыталась проглотить комок. Мой
младенец — единственное, что у меня осталось. Не важно, что Михаэль обманул
меня, младенец был зачат в любви, неподвластной дьяволу. Мисс Эмили никогда
не испытывала любви, мне даже на некоторое время стало жаль ее. Тетушка жила
в холодном, темном мире, населенном демонами и дьяволами, в каждом поступке,
в удовольствиях она видела опасность и грех. Она редко смеялась или даже
просто улыбалась. Эмили не догадывалась, что дьявол уже победил ее.
Я вымыла лицо и руки настолько тщательно, насколько возможно без зеркала. Я
боялась представить свои грязные, спутанные волосы, но тетушку это не
беспокоило. Чем менее привлекательной я выглядела, тем лучше она себя
чувствовала.
— Помнишь, что я говорила насчет одежды? Мы моемся один раз в неделю,
так что, если ты испачкала платье, то будь добра, носи его до
выходных, — заметила мисс Эмили, когда я спустилась к обеду в
испачканном во время уборки платье.
— Почему нельзя стирать одежду чаще, чем раз в неделю? — спросила
я.
— Стирать чаще — экстравагантно. Заботься о том, что имеешь, а одежда
не требует более частого ухода, — подчеркнула она.
— Но у меня осталось только грязное платье. Должна быть хотя бы
элементарная смена одежды. Ходить в чистом вовсе не грешно. Я не требую
роскоши, но я нуждаюсь в нормальной одежде, я нуждаюсь в нормальном нижнем
белье, в нормальных носках, в...
— Я нуждаюсь в том, я нуждаюсь в другом. Знает ли современная молодежь
меру? — Тетушка открыла горшок с картошкой и добавила овощей.
Стакан воды, рагу и кусок хлеба должны были стать нашей едой. Мы плохо
питались с мамой и папой Лонгчэмп, но все же вкуснее, и то, потому что папа
не мог найти работу. Но мисс Эмили считала, что простая еда для будней, а
цыпленок или яйцо только для воскресений.
На сей раз почему-то Шарлотта молчала, она выглядела испуганной. Видимо
Эмили запретила ей разговаривать. После еды сумасшедшая вылизала свою
тарелку как домашнее животное. Когда я выходила из комнаты, мне казалось,
что в тени коридора прячется поджидающая меня Шарлотта. Мне страшно хотелось
спать, и бутылка с горячей водой виделась огромной милостью.
— Шарлотта, — воскликнула я, — что ты здесь делаешь? — Я
огляделась, Эмили поблизости видно не было.
— Я кое-что покажу тебе, — прошептала она, — это находится на
твоей кровати, — прежде чем я успела что-то спросить, Шарлотта
двинулась вперед.
Я не знала, что это такое, может быть, рукоделие, или ей стало жаль меня, и
она принесла одну из своих заношенных вещей. Я медленно поднялась по
ступенькам, каждый шаг требовал усилий, дошла по темному коридору к своей
ужасной комнате. Зажгла керосиновую лампу, которая осветила мою кровать.
Я увидела на ней погремушку для младенцев, она была почти новой. Мисс Эмили
еще с утра говорила мне, чтобы я не обращала внимание на слова Шарлотты о ее
дне рождения, о ребенке.
Но все-таки, зачем неродившемуся ребенку погремушка? Наверное, Шарлотта сама
старый младенец.
Мисс Эмили запретила ходить мне в правое крыло дома, но окажись я там, может
быть, исчезли бы многие семейные тайны. Но сейчас я столь утомлена, что
лучшее из того, что могу сделать, это лечь под одеяло, положить рядом теплую
бутылку и думать о младенце. Теперь мне не было так холодно как вчера, во
время обеда погода изменилась в лучшую сторону. Я не могла сразу вспомнить,
какое сегодня число, пришлось прибавить к последнему дню в больнице еще два
дня... Открытие повергло меня в ужас.
Сегодня канун рождества, и никто даже не упомянул об этом, не было никаких
приготовлений. Я подумала о Джимми, как он с армейскими товарищами вместе
отмечает в Европе праздник. Я думала о Трише, веселящейся дома вместе со
своей семьей. Я думала о папе Лонгчэмпе и его новой жене, их будущем
ребенке.
Щеки мои загорелись, когда я вспомнила Михаэля, наши замечательные,
романтические планы на рождество, мы должны были сидеть рядом с теплым
камином, слушать красивую музыку, потом коснуться руками друг друга и
нежными поцелуями разбудить безумную страсть. Я вспомнила маленькое
рождественское дерево, живо ли оно? Мне стало так тоскливо, я полностью
осознала свое одиночество. Что я натворила? К чему я пришла?
Глава 14
Письмо к Трише Несмотря на трудность работы, которую я должна была выполнять в Медоуз, я
находила в ней положительные стороны: чистка, мытье полов, посуды помогали
коротать дни. Дом стал для меня тюрьмой, а мисс Эмили усердным надзирателем.
Каждый вечер я ложилась спать с мыслью о том, что завтра мне придется вновь
тянуть рутину домашнего хозяйства. Подобно сумасшедшей Шарлотте я начала
утрачивать
концепцию времени
и не могла отличить понедельник от вторника,
единственным светлым пятном оставались воскресенья.
Обе сестры посещали каждое воскресное богослужение в часовне. Я надеялась,
что по дороге смогу позвонить по телефону или отправить письмо. Но как раз в
мой приезд мисс Эмили решила, что церкви стали прибежищем сатаны.
— Люди идут туда не для того, чтобы помолиться или попросить у Бога, а
для того, чтобы найти общество, показать себя. Вообразите, они надевают
лучшие наряды, как будто Господь принимает только в дорогих одеждах, сшитых
по последнему писку моды. Многие женщины надевают драгоценности и специально
делают макияж. Они думают, что это красиво, нет, это дьявол вселился в дом
Бога и смеется над нами. Именно поэтому мы будем молиться по воскресеньям
дома, — подытожила она. Для сестер временной часовней стала библиотека.
Однажды мисс Эмили перетащила туда длинную неудобную скамью, потому что в
креслах, как казалось ей, мы будем забывать, по какому поводу собрались.
Скамью установили перед большим деревянным крестом, одиноко висящим на голой
стене. Рядом стояли керосиновые лампы, тетушка экономила воск.
Во время богослужения тетушка Эмили громко читала библию Лютера, она стояла
перед дверью, склонив голову над книгой. Мисс Эмили читала больше часа.
Шарлотта часто не выдерживала и начинала двигаться, но сестра одним взглядом
умела успокаивать ее. Изредка мисс Эмили смотрела на меня, как бы спрашивая,
все ли понятно. Во всей службе чувствовался загадочный страшный холод, как
будто мы сидели в погребе со льдом.
В качестве вознаграждения мы получали праздничный завтрак: яйца, овсяную
кашу с маслом и оладья с черникой, причем в последние мисс Эмили позволяла
себе добавлять немного сахара, который она считала чем-то вроде алкоголя или
наркотиков, соблазняющих и ввергающих в грех, а мы должны быть сильны и
стойки.
Другим воскресным удовольствием была ванна. Как и описывала мисс Эмили,
Лютер приносил горячую воду в большой деревянной бочке и устанавливал ее в
центре чулана. Мы использовали чулан, потому что оттуда было ближе к горячей
воде. Лютер начинал приготовления сразу после воскресной службы. Потом
нагретая вода смешивалась с холодной.
Мисс Эмили первой принимала ванну, мы с Шарлоттой должны были дожидаться за
дверью чулана, пока она закончит, потом Лютер приносил еще немного горячей
воды и вливал в бочку. Следующей мылась Шарлотта. Кто может описать тот
ужас, который я испытывала при виде доставшейся мне воды. Мисс Эмили была
единственной, кто мылся в совершенно чистой воде. Она утверждала, что из нас
трех она самая чистая, и поэтому меньше всего загрязняет бочку.
Перед тем как я приняла ванну, пришел Лютер, зачерпнул немного остывшей
воды, вылил ее за порог и добавил кипятка. Первый раз, когда я принимала
ванну подобным образом, мисс Эмили опустила в бочку пальцы, чтобы проверить
температуру. Она решила, что вода не достаточно горячая и велела Лютеру
влить еще два ведра.
— Но мне достаточно, — возразила я.
— Ерунда, — парировала тетушка, — если вода не достаточно
горячая, ты не сможешь полностью вымыть грязь, глубоко въевшуюся в
кожу, — настаивала она.
Я сидела в бочке, пока Лютер суетился рядом со мной с ведрами. Я прикрыла
наготу руками, но глаза мужчины с интересом блуждали по моему телу.
Я подозревала, что Лютер вообще не покидал чулан, особенно во время зимних
холодов.
Когда я работала на кухне, Лютер приносил дрова и от него слегка разило
виски. Если мисс Эмили и замечала это, то ничего не говорила. Она,
естественно, не боялась его, делала колкие замечания в адрес работника, но
казалось, между ними существует какая-то связь. Почему Лютер так старается
для них с Шарлоттой, оставалось для меня загадкой. Где он жил, я не могла
понять, возможно, где-то на нижних этажах в другой стороне здания, вторым
возможным местом его обитания мне представлялась уличная пристройка. Однажды
представился случай, разрешивший многие загадки. Если поблизости не было
мисс Эмили Лютер был разговорчивей.
— Когда Медоуз скатился до подобного состояния? — спросила я
Лютера однажды утром, когда он принес дрова. Мне казалось, что он любит
плантацию и будет рад поговорить о ней.
— Сразу после смерти господина Буша, — ответил он. — Были
некоторые долги, большую часть скота и некоторое оборудование пришлось
продать.
— А что же миссис Буш?
— Она умерла задолго до него, болезнь живота.
— Вы, Лютер, так много работаете, я уверена, что смогли бы сохранить
все это в лучшем состоянии, — по его глазам я поняла, что слова мои
доставили ему удовольствие.
— Я говорил ей, я объяснял ей, что нужно сделать, чтобы дела шли лучше.
Но ее ничего не волнует. Я хотел купить краску, но она запретила, так что
пусть все идет своим чередом. Я слежу за машинами и что могу, делаю для
дома.
— Вы так печетесь о них и так мало имеете.
Он оценивающе посмотрел на меня. Однажды я осмелилась спросить Лютера,
почему он остался здесь.
— Есть много видов собственности, собственность, данная по закону, и
собственность, данная правом работы и местом жительства. Я стал частью
Медоуз, как любое другое оборудование. Правда, — улыбка появилась на
его лице, — Медоуз значит для меня кое-что еще...
Я хотела вытянуть из Лютера больше информации о мисс Эмили и ее семействе,
но чаще всего, когда я пыталась завести разговор, он делал вид, что не
слышит. Я не думаю, что Лютер уважал мисс Эмили или находил ее приятной, но
что-то заставляло его быть послушным. Всякий раз, когда я просила его взять
меня на станцию Аплэнд, всегда находились у него оправдания, чтобы не
сделать этого. Чаще всего он просто молча уезжал.
В середине января я поняла, что мисс Эмили запретила Лютеру брать меня с
собой. Так что теперь я старалась остаться с ним наедине, чтобы попросить
его отправить письмо по почте. Он не сказал, сделает это или нет, но письмо
для Триши взял.
— Я оставлю письмо на кухне, завтра, возьмите его пожалуйста и
отправьте, — попросила я. Он молча выслушал меня.
На следующий день письма на месте не оказалось. Несколько недель я ждала
Тришиного ответа, я знала, что как только та получит письмо, то сразу
кинется писать мне. Но всякий раз, когда Лютер приезжал с почты, для меня
ничего не было.
Однажды утром, когда Лютер принес дрова, я спросила его об этом.
— Какое письмо?
— То, что я оставляла, вы же видели, — настаивала я.
— Да, видел, но когда искал позже, его уже не было.
— Его не было?
Лютер ничего не ответил, зато я уже знала, что мое письмо в руках мисс
Эмили. Гнев заставил меня оторваться от работы и броситься на поиски
тетушки, которая большую часть дня потратила на чтение библии, на
приготовление скупого обеда, на контроль за работой Лютера и заполнение
платежных ведомостей. Бухгалтерию она разбирала в библиотеке, служившей ей
офисом, за дубовым столом. Над ним висел огромный портрет ее отца, который,
казалось, заглядывал к ней через плечо.
Когда я вошла, она сидела и заполняла счета, что-то вычисляя на бумажке.
Возвышающиеся над столом плечи и голова напоминали скульптуру. Старинные
часы громко тикали в углу. Огромное помещение тускло освещала единственная
керосиновая лампа. Когда она услышала шаги, то подняла голову и уставилась
на меня обведенными громадными тенями глазами. Брови вопросительно
поднялись.
— Что ты хочешь? Не видишь, я занята?
— Я только хочу узнать, почему вы взяли письмо, которое я написала
своей подруге, Трише?
— Какое письмо? — спросила тетушка, не моргнув и глазом.
Что говорить дальше я не знала. Мои глаза в нерешительности смотрели то на нее, то на портрет отца.
— Письмо, которое я оставила на кухне, около месяца назад. Лютер
собирался забрать его и отправить по почте, — ответила я.
Мне казалось, что тетушка уже никогда не заговорит. Наконец она в упор
посмотрела на меня и произнесла:
— Я выбросила его в мусор, это была записка одной из твоих городских
подруг, которая, как и ты, я уверена, грешна.
В течение минуты я не могла ничего говорить. Как она могла сделать такое?
Какое право она имеет ругать человека, с которым ни разу не встречалась? Не
считает ли она себя единственным ангелом на этой грешной земле?
— Как вы смеете так говорить? Вы не знаете моих друзей. У вас нет
никакого права выбрасывать письмо, — сорвалась я на крик.
— У меня нет такого права? — давясь смехом проговорила
Эмили. — Конечно, я сделала так, — добавила она уже
серьезно, — у меня есть право не пускать грех на порог этого дома. И я
не буду заставлять Лютера тратить время на отправку твоей
корреспонденции, — настаивала она.
— Но всего лишь одно письмо!
— Хватит одного слова, чтобы продать душу дьяволу. Запомни все, что я
тебе говорила. Теперь иди, у меня есть важная работа, и я не могу впустую
расходовать время.
— Вы относитесь ко мне как к заключенному, уголовнику, — закричала
я.
— Только потому, Что ты уголовница, — спокойно объяснила
она, — ты совершила одно из самых распространенных преступлений —
вожделение, и теперь расплачиваешься за это, — тетушка вернулась к
своим бумагам, — ты не понимаешь, почему тебя отправили сюда? Ты не
должна никуда ходить, никто не должен тебя видеть, ты — обуза, бремя. Моя
сестра отправила тебя на очищение, чтобы смыть позор. Ты живешь под моей
крышей, питаешься моей едой и находишься в полной зависимости от моей
заботы, поэтому ты будешь делать только то, что я разрешу, — голос
Эмили постепенно становился громче и глубже.
Я смотрела на нее сверху вниз, я стояла — она сидела. Но все равно я не
могла подавить дрожь в коленях, я почувствовала себя очень маленькой. Когда
я выходила, перо уже скрипело в руках тетушки.
Я приостановилась возле двери в одну из комнат. За весь месяц я не смогла
осмотреть весь дом, ограниченная пространством, отведенным мне тетушкой.
Особенно меня манило западное крыло, где жили Эмили и Шарлотта. Но я знала,
что в комнате, перед которой я остановилась, висит овальное зеркало. Это
было единственное место на нижнем этаже, в котором было зеркало, оно, по
мнению мисс Эмили, поощряет тщету и суету и в итоге приводит человека к
греху.
— Нет необходимости смотреть на себя в зеркало, — сказала она в
ответ на мою просьбу, — нужно просто блюсти себя в чистоте.
Я решилась нарушить пространственное табу, наложенное тетушкой, только
потому, что она была занята работой в библиотеке. Мне хотелось увидеть, во
что я превратилась, посмотреть на себя глазами других. Все это время я
прожила без щетки, гребенки, кремов и макияжа. Мне хотелось вновь ощутить
себя молодой девушкой, а не отшельницей, запертой в четырех стенах.
Медленно, сдерживая стук сердца, я вошла в комнату. Занавеси были открыты,
но свет, проникающий сквозь мутные стекла, был тусклым. Я нашла керосиновую
лампу и зажгла ее. Я приблизилась к зеркалу, ужас охватил меня при виде
отражения.
Мои красивые волосы были грязны, спутаны в клубок, на щеках и лбу были следы
сажи, синие глаза смотрели тускло и уныло, словно вся жизнь осталась позади.
Я была бледна, лицо приобрело серый оттенок как у мисс Эмили. Я осмотрела
свой живот. Мне казалось, что передо мной стоит странная незнакомка.
Я не могла вспомнить, когда последний раз пользовалась помадой, накладывала
тени, а духи..., а одежда... Все исчезло, даже медальон, подаренный
Михаэлем... все, что можно вспомнить. Может быть, Агнесса переслала вещи
бабушке, а та распорядилась ими как и моей судьбой?
Но пусть она посмотрит на меня, во что превратила одного из Катлеров мисс
Эмили, я злорадно улыбнулась. Не в силах больше смотреть в зеркало, я задула
керосиновую лампу, благодарная теням, закрывшим от меня ужасного двойника. Я
решила больше никогда, пока буду здесь, не смотреть в зеркало.
Я выбежала из комнаты на одном дыхании, как будто, кто-то гнался за мной. Я
бросилась на свою кровать и заплакала, ведь я действительно заключенная.
— Что случилось? — услышала я голос Шарлотты, я села и вытерла
слезы.
Она стояла в дверях и держала одно из своих рукоделий. Сумасшедшая выглянула
в коридор, а потом, театрально наклонившись ко мне, заговорщически
зашептала:
— Эмили говорила тебе, что младенец все слышит?
— Меня не волнует, что говорит Эмили, меньше всего она думает о моем
младенце. — Шарлотта внимательно посмотрела на меня, очевидно, критика
Эмили была для нее чем-то непостижимым, но потом улыбнулась и боком
приблизилась ко мне.
— Взгляни на мое творение. — Я взяла ее рукоделие, включила
керосиновую лампу и начала осматривать.
— Где вы взяли образец?
— Образец? — Шарлотта потрясла изделием, словно на нем был написан
ответ.
— Картинку, мисс Эмили их где-нибудь покупает?
— Нет, я сама придумываю, — она застенчиво улыбнулась. — Я
сама придумываю свои картинки.
— Они очень, очень хороши, Шарлотта, у вас есть талант, нужно показать
ваши работы людям.
— Людям? Я показываю их только Эмили, а она хочет сделать из них
тайну, — Шарлотта сморщила лоб и начала цитировать. — Если твои
руки не заняты...
— Я знаю, знаю, это вредно, но что делает она? — Улыбка,
появившаяся на лице Шарлотты, показала, что мысль о греховности мисс Эмили
поразила ее воображение, — Эмили — не ангел. Вы знаете это. Не все, что
она говорит или делает — хорошо. Она поступает дурно, особенно с вами.
— О, нет, — возразила она, — Эмили просто хочет помочь мне. Я
рождена во грехе, я дочь дьявола, — видимо, Шарлотта о
...Закладка в соц.сетях
