Жанр: Любовные романы
Секреты утра
...ой бабушке Катлер жалости у меня не было, она была дьяволом в
юбке, самой великой грешницей. Я не могла вспомнить ни одного человека,
согрешившего сильнее. Но ведь те же самые качества, что она употребила во
зло, могли послужить добру, она бы достигла многих вершин и не потеряла бы
уважения людей. Но сейчас, несомненно, она сильный противник.
Чем ближе мы подъезжали к побережью Катлеров, тем сильнее билось мое сердце
в предчувствии неизбежного скандала. Я едва замечала великолепие последнего
дня весны, высокое голубое небо и мягкие молочно-белые облака. В моем
больном сознании весь окружающий мир был серым и без малейшего признака
солнца, совершенно холодный.
И так будет до тех пор, пока я не увижусь со своей девочкой.
Мы выехали на набережную океана, а вскоре я увидела знакомый дорожный знак,
оповещающий, что мы въезжаем на побережье Катлеров, ничто не казалось мне
здесь родным, ни длинная улица с маленькими магазинами и кафе, ни тишина и
спокойствие.
На улице было всего несколько человек, но мне эта деревенская идиллия
виделась затишьем перед штормом. Прохожие, делающие покупки, лодки, рабочие
в доке, красивые зеленые лужайки, все это находилось под властью страшного
деспота, в сердце побережья Катлеров жил дьявол — дьявол бабушка Катлер.
— Почти приехали, — сказал Джимми и ободряюще улыбнулся. — Не
волнуйся, мы очень аккуратно разворошим это осиное гнездо.
Я кивнула и глубоко вздохнула.
Вдоль изогнутой береговой линии, по дороге, специально построенной для
гостей, мы въехали в частные владения Катлеров. Берег здесь был покрыт белым
песком, из-за чего всегда выглядел чистым. Даже огромные волны замедляли
свой быстрый бег, словно боясь какой-то грозной силы, с берега управляющей
морским царством. Я почти услышала голос бабушки и увидела ее лицо, когда
прочитала объявление:
Въезд только для постояльцев гостиницы
Катлерз Коув
!
Гостиница предстала перед нами во всем своем великолепии, она стояла на
возвышении, низ здания был увит виноградником. Мезонин, цвета синего
Веджвудского фаянса, с тремя молочно-белыми башнями выглядел так
умиротворенно. Неосвещенные окна словно тонули в тихом океанском бризе.
Прислуга ухаживала за цветочными клумбами. Никого из гостей еще не было
видно ни в маленьком парке, ни на лужайке, ни на скамьях.
— Не очень много постояльцев, — заметил Джимми.
— Нет, ты не прав, — я была так возбуждена, что не стала
разъяснять свои слова.
Джимми припарковался перед зданием, некоторое время мы просто сидели и
ждали. Я вспоминала, когда в последний раз покинула его, чтобы поехать в
школу Искусств в Нью-Йорк. Я захлебнулась от волнения, когда явственно
представила перед собой лица Клэр и Филипа, матери и Рэндольфа, и особенно
бабушки Катлер, всех тех, кого я сейчас увижу.
— Готова? — спросил Джимми.
— Да, — твердо ответила я и вышла из автомобиля. Мы быстро
пересекли холл гостиницы, но кроме привратника, сидящего за столом, там
никого не было.
— Они, наверное, закрыты, — осматриваясь, предположил Джимми.
Я направилась к столу, госпожа Хилл подняла голову и заметила меня. Я
увидела на ее лице волнение, она медленно кивнула головой, когда я подошла.
— О, вы вернулись из школы, — сказала она.
Из ее слов я поняла, что бабушка Катлер уверила всех, что я все еще в школе
в Нью-Йорке.
— Куда пропали постояльцы? — поинтересовалась я.
— Постояльцы? Как, вы не знаете? — От удивления она даже
приоткрыла рот.
— Не знаю что?
— У вашей бабушки удар, она в больнице, и гостиница закрыта уже в
течение недели. Ваш отец так расстроен, что не способен что-либо делать, а
ваша мать... Ваша мать тоже очень расстроена.
— Удар? Когда он произошел? — Мисс Хилл чуть не заплакала, —
видите ли, — добавила я тихо, — я ничего не знаю.
— Только вчера, постояльцев было очень немного, потому что сезон еще не
начался. Ваш отец каждому возместил убытки и, конечно, сохранил нам
жалование.
Я посмотрела на Джимми, он покачал головой, не зная что делать.
— Мой отец сейчас здесь или в больнице?
— Он в офисе, с утра еще не выходил. Ему очень плохо, хорошо, что
приехали вы. Возможно, потребуется помощь. Бедная госпожа Катлер, —
продолжала она, вытирая слезы, — она рухнула прямо за столом в офисе.
Люди, подобные ей, всегда сваливаются прямо за рабочим местом. Хорошо, что
ваш отец случайно заглянул туда. Как мы волновались, пока не приехала
скорая
и не отвезла ее в больницу. Мы все молимся.
— Спасибо, — я взяла Джимми за руку и повела к кабинету Рэндольфа.
Я постучала в дверь, но никакого ответа не последовало. Я постучала сильнее.
— Кто там? Ну, кто? — раздался дрожащий голос. Я открыла дверь и
мы вошли.
Рэндольф сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то искал. Его волосы
были всклокочены, как будто он целый день ерошил их руками. Свободная
рубашка была расстегнута, вид был не ахти, но тоски заметно не было.
— Извините, — пробормотал он, — я сейчас слишком занят,
позже, позже...
Он снова углубился в бумаги, водя по ним ручкой как указкой.
— Рэндольф, это я, Дон, — сказала я, и он вскочил.
— Дон? А, Дон, — он опустил глаза вниз и театрально заломил
руки, — ты, наверное, не знаешь... Моя мать... Она... Моя мать никогда
не болела, — Рэндольф засмеялся безумным смехом, — никогда не
посещала врачей. Я всегда говорил ей, мама, вы должны регулярно проходить
медицинскую проверку. У вас так много друзей медиков, и они всегда рады
принять. Но она не слушала, говорила, что после посещения врача она
чувствует себя больной. — Он снова рассмеялся. — Представляете...
Доктора делают меня больной... Но она была как кремень... твердой, — он
сжал руку в кулак, — она ни разу не пропустила рабочего дня... ни
дня... Даже когда отец был жив. — Он взял бумаги, дико рассмеялся и
подбросил их. — Все летит... Все... счета, заказы... дела, о которых
всегда заботилась она, ты видишь. Я вынужден был попросить постояльцев и
отменить заказы на эту неделю. Я ничего не могу делать, теперь... пока она
не возвратится.
— Рэндольф, — я наконец-то смогла его прервать, — ты знаешь
где я находилась последние месяцы? Ты знаешь, куда бабушка Катлер отослала
меня?
— ...? Конечно в школе, училась пению. Это так прекрасно.
Я посмотрела на Джимми, он стоял с широко раскрытыми глазами и ртом.
— Она даже ему ничего не сказала, — одними губами проговорила я.
Потом повернулась к Рэндольфу.
— Ты не знаешь, что я была в Медоуз?
— В Медоуз? Нет, не знаю. По крайней мере, мне так кажется, я в эти дни
ничего не соображаю. Ты должна извинить меня. На мне сейчас гостиница, есть
конечно Лаура, но ей очень плохо, у нее постоянно врачи, но ни один не может
ей помочь, и теперь... Мать... — Он покачал головой, — ох, как
холодно, как холодно.
— Я должна увидеть ее, я должна немедленно увидеть бабушку Катлер.
— Увидеть ее? Но она не здесь, она в больнице.
— Я знаю, но почему ты не там?
— Я... я очень занят, очень занят. Она понимает, — он
рассмеялся, — но кто понимает ее. Ты можешь пойти. Да, пойди, посмотри
на нее и скажи... скажи ей... — он посмотрел на стол, — на прошлой
неделе она заказала... повысить на десять процентов, но у меня ничего не
получается, что делать?
— Пошли Джимми, он бесполезен.
— Я поговорю с вами позже, — сказал Рэндольф, когда увидел, что мы
выходим, — поговорим обо всем.
— Спасибо, — ответила я, и мы оставили его с грудой бумаг.
— Может быть, стоит увидеться с твоей матерью, — предложил Джимми.
— Нет, она еще хуже. Я уверена, не стоит.
Мы подошли к мисс Хилл и узнали, в какой больнице находится бабушка.
Через двадцать минут мы уже входили в госпиталь, в холле нас встретила
медсестра.
— Я внучка мисс Катлер, — объяснила я, — меня здесь не было,
я только что узнала о случившемся. Мне необходимо увидеть ее, где она?
— Вы знаете, у нее серьезный удар, — сухо сказала медсестра.
— Да.
— Возможно, правая сторона останется парализованной. Пострадал речевой
аппарат, она едва произносит звуки.
— Пожалуйста, мне нужно ее увидеть.
— Не более пяти минут, — она посмотрела на Джимми.
— Это мой жених, они никогда не виделись.
Медсестра кивнула и даже улыбнулась, потом она провела нас по больничному
коридору в комнату бабушки. Стены были стеклянными, к больной были подведены
провода кардиографа, на экране отражалась кривая сердцебиения. Я
поблагодарила медсестру, и мы вошли.
С проводами, тянущимися из-под одеяла, бабушка выглядела еще ужасней. Но,
если отбросить ужас, наводимый ею, на кровати лежала бледная и старая
женщина, тень минувшего. Ее седые волосы обрамляли восковое лицо, глаза были
закрыты, на одеяле лежала левая рука с капельницей, пальцы на ней нервно
дрожали, на бледной коже явно проступали вены. Я бы даже пожалела бабушку,
если бы перед глазами не стоял образ моей маленькой дочери. Лицо бабушки
Катлер чем-то было похоже на детское, что еще раз напомнило мне о цели
визита, она знает где ребенок, я должна выяснить.
Я подошла к кровати, Джимми остался в дверях.
— Бабушка Катлер, — резко сказала я, ее глаза даже не
дрогнули, — бабушка Катлер, это я... Дон, откройте глаза, —
скомандовала я.
Но они оставались закрытыми, как будто сопротивлялись ее воле, наконец
бабушка напряглась, и глаза открылись, все такие же холодные, все такие же
сильные.
— Где моя дочь? Отвечайте! Ваша сестра ужасно ко мне относилась, она
мучила меня в течение долгих месяцев. Держу пари, что вы знали об этом. Она
даже пыталась сорвать роды, но дочка родилась, к счастью, здоровой и
красивой. Ничто не могло помешать, моя Кристина в этом мире, и вы не имеете
права лишать меня дочери. Где она? Вы должны ответить!
Ее губы дрогнули.
— Я знаю, ты серьезно болела, но я ничего не могла сделать, —
голос бабушки был на удивление мягким.
— Я прошу вас, пожалуйста... Скажите мне.
Ее рот открылся, но она не смогла произнести ни звука, несмотря на
колоссальное напряжение.
— Вы уже один раз сделали так, бабушка, пожалуйста, не повторяйте
прежних ошибок. Ребенок не должен менять родителей как перчатки. Я нуждаюсь
в своей дочери, она — во мне. Она принадлежит мне. Только я могу дать ей
настоящую любовь, которую она заслуживает. Дочка должна быть счастливой. Вы
должны сказать, где она!
Бабушка пыталась ответить, она металась из стороны в сторону, сердцебиение
на экране участилось.
— Пожалуйста, — попросила я, — пожалуйста.
Она закрывала и открывала рот, не в силах произнести ни звука. Я поднесла
ухо к губам бабушки, в горле ее раздавался клекот, в котором при желании
можно было различить слова. Она закрывала и открывала глаза, кривая на
мониторе взбесилась.
— Почему? — кричала я, — почему?
— Что здесь происходит? — в дверях появилась медсестра, она
приподняла бабушку одной рукой, другой дотянулась до кнопки на стене. —
Положение икс, — прокричала она. — А вы уходите! — приказала
сестра мне с Джимми.
— Возможно, она скоро придет в себя, — возразила я.
— Нет, вы должны уйти, — настаивала медсестра.
Я посмотрела на бабушку Катлер, ее лицо посинело. Расстроенная, я поплелась
назад, забыв про все, даже про Джимми, идущего позади.
— Что случилось? — спросил он, как только мы вошли в коридор. — Что она тебе сказала?
— Было невозможно понять, — я присела на диван в холле.
— Ну, что?
— Все, что я поняла из ее слов, это:
Ты — мое проклятие
.
— Ты? Проклятие? — Джимми покачал головой. — Не понимаю.
— Я тоже, — я заплакала.
Джимми обнял меня.
— Она собирается унести тайну в могилу, Джимми, — пробормотала я,
вытирая слезы. — Она волнуется, и я не знаю, почему. Что нам делать?
Мимо нас промчался доктор, а минут через десять показалась медсестра, она
заметила нас и покачала головой.
— Мне жаль, — сказала она.
— О, Джимми, — закричала я и спрятала лицо в руках.
Слезы катились градом, я не могла ничего видеть. Мир предстал предо мной
сквозь призму голубой воды. Но я плакала не из-за бабушки Катлер, а из-за
своей дочери, которая могла теперь пропасть навсегда.
Джимми помог мне встать, и мы вышли из больницы, я была в полной прострации.
Когда мы достигли гостиницы, там о случившемся уже знали все. Госпожа Хилл и
ее помощник тихо стояли в холле, по которому прохаживались группы людей,
изредка о чем-то разговаривающие и качающие головами. Я узнала некоторых из
прислуги, они молча сидели в углу, некоторые узнали меня и кивнули. В
воздухе витал дух смерти.
— Я поднимусь к матери, — сказала я Джимми, — может быть, она
что-нибудь знает о дочери.
— Можно я подожду в коридоре?
Я поднялась по коридору, ведущему в старую часть постройки, где жила семья.
Когда я достигла комнаты, то увидела, что все покрыто черной материей,
которой никто не пользовался долгие годы. Там же я столкнулась с мисс
Бостон, неизменным камердинером.
— Дон, — окликнула она, в глазах ее стояли слезы. — Вы
возвратились слишком поздно. Ужасные новости уже дошли до вас?
— Да.
— Что теперь со всеми нами будет? — Она покачала головой. —
Бедный господин Рэндольф. Он не может найти себя от горя.
— Как моя мать?
— Ваша мать? Она не так убивается, как господин Рэндольф. Он недавно
поднимался к ней, а потом спустился, молча посмотрел на нас и заплакал. А
потом пошел неизвестно куда.
— Тогда я поднимусь к матери, — сказала я и ступила на лестницу.
Мать жила на отшибе от всех остальных членов семьи, как бедный родственник,
непонятно почему. Я удивлялась, почему люди, работающие здесь, так
расстраивались, мисс Холл и мисс Бостон, и мистер Насбаум, неужели они не
замечали жестокости бабушки Катлер, ее страшного высокомерия, неужели?
Неужели высокие заработки перечеркивали все?
Двери на половину матери были закрыты, я медленно открыла их и прошла
дальше, все выглядело давно не использовавшимся и как всегда неизменным,
кроме, к моему удивлению, почему-то закрытого рояля.
Дверь в спальню матери была приоткрыта, я подошла и тихо постучала.
— Да? — услышала я и вошла.
Я ожидала найти ее совершенно потерянной, на огромной кровати, утонувшей в
гигантских подушках. Но она сидела возле туалетного зеркала и делала макияж.
Ее белые волосы нежно скатывались на плечи, она выглядела шикарно и богато.
Изогнув красивую шею, мать посмотрела на меня синими невинными глазами. Она
еще никогда не была такой красивой. На щеках играл румянец, в лице легко
прочитывалось счастье. Она была одета в легкий розовый халат, но как всегда
на груди лежал красивый алмазный кулон. Увидев меня, она слегка удивилась и
улыбнулась.
— Дон, я не знала, что ты приехала сегодня. Рэндольф тоже, по-моему,
ничего не знал, или не сказал.
— А я думала, мама, вы как всегда очень и очень больны, — сухо
проговорила я.
— О, Дон, сейчас быть больной не время. Понимаешь... Эта ужасная
аллергия, она помучила меня, но к счастью, по-моему, оставила, — мать
взмахнула великолепными ресницами.
— Ты никогда не казалась мне больной, мама, — резко ответила я. Ее
глаза сузились, улыбка сползла.
— Ты никогда не сочувствовала мне Дон, и, наверное, не понимаешь, какие
ужасные я прошла испытания.
— Ты, испытания? Наверное, из-за меня? Да ты знаешь, где я была все эти
месяцы. Мать? Ты? Ты хоть поинтересовалась, жива я или уже мертва? Да?
— Ты сама распахнула свою кровать, — парировала она, — и не
нужно никого обвинять, особенно меня. Я никогда не была против, ни теперь,
ни тогда. Ты, наверное, не слышала, но бабушка Катлер, к сожалению, только
что оставила этот мир.
— Я знаю, мама, мы с Джимми только что из больницы. Мы были там, когда
она умерла.
— Вы были? — Она очень удивилась. — Вместе с Джимми? —
Мать покривила носом. — Вместе с тем мальчиком?
— Да, мама, с тем мальчиком. К счастью, он вовремя появился, чтобы
спасти меня от ужасной сестры бабушки Катлер мисс Эмили и увез.
— Эмили? — Она вздрогнула. — Я один раз встречалась с ней, и
она не показалась мне очень приятной, да и я ей тоже. Ужасная
женщина, — согласилась мать.
— Тогда почему ты позволила бабушке Катлер отправить меня туда? Ты же
знала, что представляет из себя Эмили?
— Да, Дон, но у нас не было большого выбора после твоей проделки. Во
многом виновата ты, но, к сожалению, понять этого ты не можешь. Попробуй
осознать свое поведение.
— Моя проблема? Да ты ничего не знаешь, она заставляла меня работать
как проклятую, я была в заключении, она — страшная, страшная женщина, —
закричала я, но мать никак не прореагировала, снова вернувшись к
зеркалу. — Мама, ты даже не спросишь о ребенке. Тебя он не интересует?
— Зачем мне им интересоваться? — Она посмотрела на меня. — Ты
действительно хочешь, чтобы я спросила?
— Хотя бы из вежливости, ты можешь поинтересоваться, жив ли он, мальчик
или девочка, и самое важное, где он. Если, — без надежды проговорила
я, — сама не знаешь.
— Я ничего не знаю о ребенке, кроме того, что тебя отослали в Медоуз
тайно рожать, чтобы не принести скандал Катлерам. Я не могла долго
сопротивляться этому, ты должна была быть сама осторожней. Теперь, когда все
закончено...
— Нет, мама! Мой ребенок жив, и я хочу знать, где она!
— Перестань кричать, я не переношу, когда в моем присутствии громко
разговаривают. Я не мальчик на побегушках, а ты не барыня. Теперь ты можешь
быть счастлива, как и я, что мы наконец-то приняты в семью...
— Мама, где моя дочь, куда ее отправили? Бабушка Катлер сказала тебе?
Если да, то, ради Бога, ответь, — более мягким тоном попросила я.
— Я никогда не вдавалась в детали. Ты знаешь бабушку Катлер, она все
решала сама. — Мать повернулась к зеркалу. — Я бы удивилась, если
бы, попав в рай, она бы во всем открылась Господу Богу, — она нервно
рассмеялась. — Боже, что я говорю? Она, верно, горит в адском пламени,
она принадлежит дьяволу.
— Но, мама, мой ребенок...
— Дон, почему это так тебя волнует? Ты все еще любишь своего мужчину?
Почему во что бы то ни стало ты хочешь вернуть дочь? Только об этом и
думаешь. Тебе не кажется, что для приличия нужно сначала выйти замуж?
Богатые, умные и красивые не захотят брать в жены даму с ребенком, особенно,
неизвестно от кого.
— Как ты легко это говоришь, мама.
— Бывают разные ситуации, Дон. И пожалуйста, не повторяй одно и то же
по нескольку раз подряд. Будь благодарна за то, что есть. — Похоже, мне
удалось вывести ее из себя. — Несмотря на свои методы, бабушка Катлер
сделала все превосходно, чтобы сохранить тайну. На этом и закончим, и не
будем повторять сначала.
Мать приступила к выщипыванию бровей.
— Мне еще так много нужно сделать перед похоронами, а я их так
ненавижу, эти черные наряды, эти печальные, бледные, боящиеся улыбнуться
лица.
Хорошо, ради общественного мнения я готова выдержать все, даже сделать
только легкий макияж. К счастью, когда я была у тебя в Нью-Йорке, купила
черное платье. Правда, оно немного открытое, но думаю ничего. Мне нужно
позаботиться обо всех, кто приедет в гостиницу. Рэндольф ни на что не
способен, а нужно отдать должное их уважению, изобразить скорбящую жену и
невестку. Я думаю, тебе, Дон, нужно сходить и купить что-нибудь
соответствующее. Скоро приедут Клэр и Филип, вы должны хорошо смотреться
втроем.
— Ты что-нибудь понимаешь, мама? У меня был ребенок, а его
отняли, — тихо проговорила я.
Мать встала, подошла к кровати и легла.
— Теперь я хочу отдохнуть. Мне нужно выглядеть не утомленной, а
привлекательной. Это правило хорошего тона.
Она натянула на себя одеяло и удобно устроилась на подушках.
— Подумай, Дон, теперь я хозяйка дома, королева. Не прекрасно ли?
— Ты всегда, мама, считала себя королевой, — сказала я и быстро
вышла, испытывая еще большее отвращение к матери.
Когда я спустилась в холл, Джимми подбежал ко мне.
— Ну, что?
— Она ничего не знает и ни о чем не заботится, играет роль новой
королевы побережья Катлеров. Что нам теперь делать? С Рэндольфом
разговаривать больше смысла нет.
— Думаю, нужно пойти в ее кабинет и обыскать его, там мы найдем
руководство к действиям.
— Ее кабинет? — Бабушка умерла, но даже мысль о том, чтобы без
разрешения войти в ее кабинет и трогать ее вещи, выглядела ужасной.
Она была такой влиятельной, особенно в гостинице. Ее влияние чувствовалось
во всем, в каждом предмете.
— Больше ничего предложить не могу, — ответил Джимми.
— Все в порядке, — сердце мое забилось быстрее, — мы сделаем
все, лишь бы вернуть дочь.
Я схватила Джимми за руку и потащила в кабинет бабушки Катлер.
Глава 18
Начало конца Возле кабинета бабушки Катлер мы остановились. Простые слова:
Госпожа
Катлер
на дверной табличке действовали как угроза. Моя рука остановилась на
полпути к ручке. Джимми похлопал меня по плечу.
— Если ни твоя мать, ни Рэндольф ничего не знают о судьбе ребенка, это
единственный наш выход. Пойми, мы не воры.
Я кивнула и открыла дверь. За столом зеленого сукна сидел Рэндольф, все окна
были плотно зашторены, комнату освещала маленькая настольная лампа. В
воздухе витал дух бабушки Катлер, словно она только что вышла и скоро
придет.
В первое мгновение мне даже показалось, что она стоит за открытой дверцей
шкафа. Джимми обнял меня за спину и протолкнул вперед.
Рэндольф находился в полной прострации, он просто сидел и смотрел вперед.
Глубокие тени окружали его глаза, наш приход не произвел на него никакого
эффекта, словно нас он и ждал.
— У меня не укладывается в голове, — медленно сказал
Рэндольф, — что она ушла и больше никогда не вернется. — Он
покачал головой. — За день до происшедшего мы обсуждали планы на
будущее, она хотела купить новые столы и стулья. Она знала точно, где и что
приобретет. Она помнила, когда и где приобрела любую заколку для
волос. — Он улыбнулся. — Я думаю, она была лучшей
предпринимательницей в мире. — Рэндольф опустил голову и уставился на
стол. — Я совсем не похож на нее, я не представляю, что со всем этим
делать, я впервые вышел на сцену самостоятельно.
— Рэндольф, не думай так, бабушка разочаровалась бы в тебе, —
сказала я.
Он посмотрел на меня, кивнул и улыбнулся, но глаза оставались мрачными.
— Ты права, Дон, несколько странно, что ты оказалась здесь в это время.
— Это не странно, Рэндольф, — я села возле него, — ты должен
знать, что со мной случилось в Нью-Йорке, и почему меня отправили к мисс
Эмили в Медоуз. Ты должен знать.
— К тете Эмили, — он кивнул, — я узнал обо всем сразу же. Я
не ожидаю их прибытия с Шарлоттой на похороны. Они завидуют, что сестра
пошла так далеко.
— Да, зависть точит ее сердце как червь, — сухо ответила я, но он
даже не заметил моего сарказма. — Рэндоль
...Закладка в соц.сетях
