Жанр: Любовные романы
Женатый мужчина
...казало время, необычайно мудрого. Сорок лет назад, спустя пять лет
после того, как мой отец, Лукас, приехал из Польши учиться в Оксфорде, он
купил дом номер 36 по Берлингтон-Виллас практически за бесценок. Тогда это
был кривой тонкостенный таунхаус в паршивом районе, где на улицах валялись
мешки с мусором, а помои переливались через край. И даже тогда, с папиной
зарплатой хормейстера, этот дом был ему не по карману, но ему надо было где-
то жить с женой и маленькими детьми, поэтому он рискнул и снял верхний этаж.
Сейчас, разумеется, по словам агента недвижимости, район стал
процветающим
, и дом номер 36 превратился в
элегантный коттедж с террасой
в престижном квартале
. Не считая ежегодной покраски фасада в веселый цвет —
в данный момент он был яблочно-зеленым, — Мэйзи не прилагала никаких
усилий, чтобы соответствовать нашим соседям: преуспевающим молодым магнатам
массмедиа слева и интернет-миллионерам справа. У них были блестящие парадные
двери и оплетенные цветами окна, а в саду у Мэйзи буйно цвели лишь
одуванчики. И если она не слишком ухаживала за домом снаружи, то о
внутреннем его убранстве не беспокоилась вовсе.
Зажмуриться и толкнуть дверь — единственный способ протиснуться по узкому
темному
коридору смерти
, как его называл мой брат: от пола до потолка все
завалено книгами Лукаса и коллекцией антикварного хлама Мэйзи. Пробираясь
сквозь мрак, вытянув руки, молясь о благополучном прибытии хоть куда-нибудь,
вошедший наконец сворачивал налево и оказывался в гостиной. Это была узкая,
сильно вытянутая в длину комната — Лукас и Мэйзи сделали уступку
современному дизайну лишь однажды, сломав стену между двумя комнатами и
объединив их в одну (они проделали это вместе, в халатах, как-то раз
субботним утром, пока мы, дети, надрывались от смеха). В результате такой
перепланировки в доме стало еще больше хлама: антикварные канделябры, комоды
эпохи короля Георга и женские фигурки ар-деко, поддерживающие светящиеся
шары, боролись за пространство с трехногими викторианскими пузатыми
креслами, эмалированными чайниками, грудами ножей и вилок и старинными
мисками. Любое пустое пространство на полу или на столе было занято
всевозможными штуковинами, и только крышка пианино была священным местом.
Здесь в абсолютном одиночестве лежал большой рыжий кот, и единственной
вещью, которую он терпел рядом с собой на пианино, был другой музыкальный
инструмент — драгоценная скрипка Мэйзи.
Моя мама — профессиональная скрипачка (и чертовски хорошая, угрюмо твердил
Лукас всем и каждому). Иногда нам удавалось убедить ее достать старую
скрипку и поиграть. Тогда Лукас непременно ударялся в воспоминания о том,
как выбегал из школьной церкви, где преподавал в молодости, минуя ряды
маленьких мальчиков в рясах, несся по Бердкейдж-Уок и был в церкви Святого
Мартина как раз к началу ее сольного концерта в обед, чтобы восхититься ее
безупречной техникой владения смычком и прямыми длинными ногами.
С тех пор прошло пятьдесят лет, но сейчас, несмотря на артрит, мама ползала
среди хлама в гостиной на четвереньках, катая на спине младшего внука.
Вместо поводьев на ее шее был электрический шнур, а на голове — старый
абажур — видимо, эта лошадка носила шляпу. Ее длинные ноги и теперь были
красивы, без единой шишки, но ярко-рыжие волосы приобрели тускло-золотой
цвет. Голубые, как у кельтов, глаза, которые сейчас смотрели на меня, слегка
затуманились, но по-прежнему были огромными, и по ним по-прежнему можно было
узнать важные новости. Четыре года назад эти глаза сообщили мне о том, что
мой муж мертв — мама при этом не произнесла ни слова.
Мой младший сын Макс завизжал от радости, когда я вошла в комнату, и Мэйзи
села, чтобы он съехал с ее спины.
— Что-то ты рано вернулась, дорогая — плохой день? Значит, у тебя нет
для меня денежек, моя красавица? — протянула она. — Как торговля?
— Ужасно, — простонала я, бросив на пол бархатный мешочек с
деньгами и рухнув в кресло. Я усадила Макса рядом с собой, и он схватил мою
сумку и со всей тщательностью отдела по борьбе с наркотиками принялся
выворачивать ее в поисках конфет.
— Вот, возьми, — я порылась в сумочке, протянула ему драже и
потерла глаза. — Мэйзи, сегодня просто очень, очень плохой день.
Наверное, из-за погоды. Но спасибо, что взяла детей. Мне все равно
понравилось работать. Они нормально себя вели? И где Бен?
— Они с Лукасом пошли на новую выставку Ховарда Ходжкина, —
ответила она. — Но Макс не захотел, правда, дорогой?
— Очень холодно, — пробормотал Макс, посасывая конфету. — И я
уже видел картину, — с важным видом сообщил он мне.
— Конечно, видел, дорогой, — проговорила я, крепко его
обнимая. — Но если ты видел одну картину, это не значит, что на другие
и смотреть не надо. Ховард Ходжкин, говоришь? — Я взглянула на Мэйзи
поверх головки Макса и улыбнулась. Мне нравилось, что папа в семьдесят с
лишним лет держит руку на пульсе современного искусства; более того, он
берет с собой на выставку восьмилетнего внука, чтобы тот тоже был в курсе
дел.
— Чаю выпьешь, дорогая? У меня еще заварка в чайнике осталась. —
Мэйзи поднялась на ноги и отряхнулась, разглаживая старое голубое платье в
богемном стиле, которое она носила почти каждый день, и надевая расшитые
стразами шлепанцы.
Я с нежностью смотрела на нее. Легко угадать, почему я так люблю одежду из
секонд-хендов: жилеты из мятого бархата, шарфы с бахромой и вышитые
крестьянские блузы. Я тоже носила все это почти каждый день, хотя чтобы не
выглядеть
застрявшей в шестидесятых
, все-таки старалась сочетать эти
наряды с черными джинсами и высокими замшевыми сапогами.
— Хорошо, — поблагодарила я, вставая и следуя за ней на кухню. Мне
было неприятно видеть, что она идет медленно и осторожно, держась за перила.
Я остановилась, чтобы не торопить ее.
Когда мы оказались на кухне, распахнулась дверь черного хода, и в дом вбежал
Бен, еле дыша, с раскрасневшимися щеками. За ним шел его дед: высокий,
слегка сутулый и, как обычно, щеголяющий довольно модной фетровой шляпой.
— Мам! Ты не поверишь! Мы пошли в Национальную галерею, потому что все
другие музеи были закрыты, и там была куча голых толстых женщин! Правда,
Лукас?
— Правда, Бен, хотя, увы, только на картинах. Жаль, что там не было
настоящих девушек, разглядывающих картины нагишом, лишь с сумочками и в
очках! — Лукас подмигнул мне, бросил на стол каталог Национальной
галереи и со вздохом сел в кресло. — Чашка горячего чая, —
пробормотал он — легкий польский акцент был заметен до сих пор. — Как
мило.
— И у них были огромные, гигантские задницы. — Бен схватил каталог
и открыл его на нужной странице, чтобы показать мне. — Белые, рыхлые,
мам, а груди так же висят, как у тебя, — смотри! Тогда это было очень
модно. Подумать только, мам, в старые времена ты могла бы быть крутой
девчонкой!
— Прекрасные новости, дорогой. Значит, я родилась всего парой веков
позже, чем следовало?
— Мальчику важно расти и знать, что красивыми могут быть не только
худосочные модели, — заметил Лукас.
— Он это и так знает, — мрачно проговорила я. — О, спасибо,
Мэйзи. — Мэйзи поставила передо мной чашку чая, и я улыбнулась. —
Я попью чай, и мы больше не будем тебе надоедать.
— Не спеши, дорогая, сиди, сколько хочешь. Ты вовсе не надоедаешь.
— Я знаю, но все равно...
Я прекрасно понимала, как утомительно может быть общение с маленькими
детьми, особенно для таких немолодых людей, как мои родители. Мама родила
двоих, одного за другим, когда ей было чуть за двадцать; они с папой
воспитали детей, поставили их на ноги и зажили спокойно, решив в сорок лет
наконец-то пожить в свое удовольствие. Наверняка они пришли в ужас, когда в
сорок пять Мэйзи обнаружила, что беременна — мной. Но если и так, я об этом
не узнала. Они никогда этого не показывали. Для меня они были самыми
любящими и добрыми родителями, на зависть моим друзьям. Они были так
спокойны, что, когда мой брат в десять лет ради шутки стал называть их по
имени, они даже не заметили. И это вошло у нас в привычку.
Но я считаю, что семидесятипятилетние старики должны видеться с внуками пару
часов в неделю, короткими и яркими вспышками. Потом, когда мы уедем, они
тихо пообедают, Мэйзи настроит скрипку, а Лукас станет аккомпанировать ей на
пианино; вечером они включат CD-проигрыватель и будут дремать в креслах под
завораживающую музыку Моцарта. Вместе, в полной безмятежности — как и должно
быть.
— Идите сюда, вы двое. — Я наклонилась и стала натягивать на Макса
свитер. — Возвращаемся домой. Но только на пару дней — потом, дорогие
мои, мы переезжаем!
— О! — Мэйзи обернулась и ударила себя по лбу. — Чуть не
забыла. Звонила Роуз.
— Неужели? — Я подняла голову.
— Сказала, что в четверг она тебя ждет.
— Угу.
— И еще что-то про няню.
— Какую няню? — Я села на корточки и думать забыла о Максе,
который просунул руку только в один рукав. — Что? Что про няню?
— Она подумала, что будет лучше, если ты будешь по вечерам ужинать с
ними, а не сидеть в одиночестве в своем доме, — неуверенно проговорила
Мэйзи. — Видишь ли, она не может допустить, чтобы вся семья сидела за
столом, а тебя не было, поэтому она пригласила одну девушку — очень милую,
по ее словам, — чтобы та приходила и сидела с мальчиками. — Мэйзи
замолчала и, нахмурившись, посмотрела на мужа. — Так она и сказала,
правда, Лукас?
Лукас медленно оторвал карие глаза от газеты и посмотрел на меня.
— Да, дорогая, — тихо произнес он, — так она и сказала. Почти
слово в слово. Что ужинать ты должна будешь с ними, в доме.
Он пристально смотрел на меня, но я не выдержала и отвела взгляд. Посмотрела
в чашку и поспешно глотнула. Чай был совсем холодный.
Глава 2
Нед умер при родах. Рожала, естественно, я, а не он. Даже Неду, который
легко справлялся с большинством дел, было не под силу произвести на свет
ребенка. Нет, он умер, когда я рожала Макса. Когда я тужилась и потела,
ругалась и проклинала все на свете, выталкивала наружу этого несчастного
младенца и орала на врачей и медсестер — где, черт возьми, мой муж? Я
впивалась ногтями в руку Мэйзи и кричала:
Приведите его сюда, немедленно!
Не хочу, чтобы он пропустил рождение сына! И он сам хотел присутствовать при
родах!
И все это время ребенок толкался у меня внутри. Я боролась с
приступами боли, стиснув зубы и зажмурив глаза, и каждая схватка приносила
новые мучения, а Нед все не приходил — так где же он? Почему он не пришел?
Как он мог пропустить такое?
А потом вдруг мне стало все равно. Вдруг экран компьютера рядом со мной,
который отслеживал сердцебиение малыша, стал тревожно пищать. Линия
сердцебиения завращалась, стала рисовать какие-то безумные, бессвязные
точки, и врачи взволнованно склонили головы. Помню, как они обеспокоенно
бормотали, что ребенок в опасности, что пуповина обмоталась вокруг шеи — а
потом бесцеремонная рука врача ощупала меня, чтобы подтвердить опасения.
После этого на их лицах застыла судорожная паника. Действительно, пуповина
обмоталась вокруг шеи. Может, ему не хватает драгоценного кислорода? Повезут
ли меня в операционную делать кесарево? Нет, уже слишком поздно, ребенок
выходит, появилась головка, и... боже мой, умоляю, спасите моего ребенка,
моего бесценного малыша! Потом, когда вышла голова, помню только
пронзительную слепящую боль. Отвратительный последний толчок — и он
выскользнул, как тюлененок.
Я в бессилии откинулась на подушки, вперившись в потолок расширенными от
потрясения глазами: боль прошла. Кто-то радостно подхватил ребенка, поднял
его в воздух над моей головой. Все замерли, и мне протянули малыша.
— Смотрите, у вас мальчик.
Я с нетерпением посмотрела на него, губы растянулись в слабой улыбке — я так
ждала этого момента, так хотела сжать его в объятиях. Я посмотрела на него.
И раскрыла рот от ужаса. Сначала я даже не могла говорить, а потом...
— О господи, — ахнула я. — Он негр.
В голове был сплошной туман, я не могла поверить!
Но... я ничего такого не
делала, — судорожно размышляла я, — ничего такого не было! Я бы
обязательно запомнила, если бы...
— Нет, дорогая, — поспешила успокоить меня медсестра. — Он
просто посинел. Очень сильно посинел, но кожа уже становится нормального
цвета, видите? Это из-за недостатка воздуха в легких.
— О! О господи, а я подумала...
Я оглянулась — все медсестры были с Ямайки. Ни одного белого лица. Четыре
пары больших темных глаз разглядывали меня поверх масок.
— Извините, — пробормотала я. — Я не хотела... с ним все в
порядке?
— Все хорошо, — хихикнула одна из сестер. — Все в порядке.
Здоровый, крепкий мальчик — Она сняла маску и протянула мне малыша с широкой
улыбкой на лице. — Думала, что придется назвать его Уинстоном,
дорогуша?
Тут все они расхохотались, ударяя себя по бедрам и хватаясь друг за друга. Я
смущенно улыбалась, глядя на маленький сверток, который и вправду розовел с
каждой минутой.
— Я просто потихоньку схожу с ума, — пробормотала я. — Кто
угодно сойдет с ума после таких схваток.
Да после любых схваток, раз уж на то пошло. Мэйзи... где Мэйзи? — Я
оглянулась: меня вдруг охватила эйфория. Мне срочно надо было поделиться с
кем-нибудь радостью. — Эй, нельзя ли позвать хоть кого-нибудь из моих
родных? — со смехом произнесла я.
— Я здесь, дорогая, — раздался тихий голос из угла. Я повернула
голову. Мэйзи была в комнате, но почему-то стояла за моей спиной, в тени, и
прятала в рукаве носовой платок. Ее большие голубые глаза были полны ужаса.
— Нет, нет, Мэйзи, с ним все в порядке, все хорошо, — заверила я
ее, одной рукой прижимая ребенка, а другой потянувшись к матери. — Не
волнуйся, ему просто не хватало кислорода, а сейчас все в норме!
Она кивнула, подошла ко мне и взяла меня за руку, глотая слезы.
— Тогда я пойду скажу Лукасу, — пробормотала она. — Он в
коридоре.
— Да, конечно, и Неду, — напомнила я, когда она собралась
выйти. — Мэйзи, вы до него дозвонились? Попробуйте еще раз позвонить на
мобильный или...
И тут я все поняла. Поняла, когда она опять повернулась ко мне лицом. По ее
глазам я увидела, что случилось что-то чудовищное. В них таилось
предзнаменование беды и страх.
Она покачала головой:
— Нет, я не дозвонилась. Но я попробую еще раз.
Я выпустила ее пальцы, и в моем сердце вдруг зародилось кошмарное
предчувствие неизбежного. Я была парализована. Произошло что-то ужасное,
настолько ужасное, что даже думать страшно. Что-то, о чем она не может мне
рассказать — не сейчас, когда у меня на руках новорожденный. Когда прошло
всего несколько минут после его рождения.
Я окаменела, мне было страшно, я начала дрожать. Через полчаса меня на кресле-
каталке отвезли в отдельную палату, а Макса отнесли в детскую. Я лежала на
кровати, парализованная страхом, и думала о том, что невозможно было
вообразить. Так что, когда это случилось, я, как ни странно, была уже
готова.
Вошли Мэйзи и Лукас. Они сели рядом на серые пластиковые стулья, лица у них
были бледные и хмурые. И Лукас все мне рассказал. Ровным, тихим голосом,
теребя в руках фетровую шляпу, с пепельно-серым лицом, он рассказал мне о
том, как Нед спешил в больницу и потерял управление. Он решил срезать путь
по дороге с работы, из видеомонтажной мастерской, и, говоря по мобильному
телефону, слишком резко свернул и врезался в грузовик. Он не был пристегнут,
пролетел сквозь ветровое стекло и умер мгновенно.
Теперь я помню, как на секунду у меня остановилось дыхание, и я подумала:
вот так, наверное, чувствовал себя Макс, когда у него вокруг горла
обмоталась пуповина. Мне казалось, будто меня душат. И в голове вдруг
завертелись странные, неуместные мысли. Например, я подумала о том, что в
тот самый момент, когда мой сын сделал первый в жизни вздох, его отец
вздохнул в последний раз.
К счастью, после этого все воспоминания превратились в сплошное расплывчатое
пятно: помню только, как дрожь переросла в неконтролируемую тряску, как кто-
то накрыл меня одеялом и укутал, как маленького ребенка. Еще помню, что
Мэйзи постоянно была рядом, все время держала меня за руку и не отпускала, и
выглядела как девяностолетняя старуха.
Одно я помню точно: мне почему-то не приносили Макса. Может, думали, что я
не хочу его видеть? Что это для меня слишком? Или по моему невнятному
бормотанию они решили, что я его отвергну и вымещу на нем свое горе? В конце
концов я просто села на кровати и стала орать. Медсестра с ребенком тут же
прибежала по длинному коридору.
Бену тогда было четыре года, и кто-то должен был с ним поговорить: эту
задачу взяли на себя Лукас и Мэйзи. Он пришел меня навестить. В моей памяти
хранятся отдельные кадры того времени, но связной картины нет. К примеру, я
помню, как Бен лежит на моей больничной койке и я прижимаю к груди его и
Макса. Следующий кадр: Лукас отвозит нас домой; я на заднем сиденье, держу
Макса, обнимаю бледного, молчаливого Бена. Потом мы оказываемся в подъезде
моего дома, и нам предстоит преодолеть четыре лестничных пролета с
колыбелькой на руках; Мэйзи открывает дверь наверху, и рядом с ней стоит моя
сестра Ди, которая живет в Италии и только что прилетела: на их лицах
застыла тревога.
Теперь мне говорят:
Наверное, с маленьким ребенком пережить трагедию было
еще сложнее
. Но на самом деле именно благодаря малышу я и справилась. И еще
я никак не могла поверить в то, что произошло, поэтому мои умственные
процессы затормозились и почти остановились. Тогда мне казалось, будто я —
это не я. Я словно наблюдала за своей жизнью на расстоянии: у меня не было
ни мыслей, ни планов, я просто существовала, внутри меня горел яркий огонь,
но я была в растерянности, словно после мощного взрыва. Я не могла позволить
себе расклеиться, так как мне надо было заботиться о Бене и Максе, и я все
время чувствовала, что Мэйзи и Лукас рядом, что они следят за тем, чтобы у
нас все было в порядке.
Мои родители тогда спасли мне жизнь: мы проводили все время или дома, или у
них. Но и друзья очень меня поддерживали. Горе позволяет понять, кто из
твоих друзей взрослый, а кто еще ребенок Кое-кто из моих друзей пропал,
решив подождать, пока я не
приду в чувство
, и с тех пор мы почти не
виделись, а некоторые, например Джесс, всегда были рядом. Не надоедая мне,
Джесс всегда приходила, когда я в ней нуждалась, и напивалась со мной, сидя
до утра; она смеялась, когда смеялась я, и плакала, когда плакала я.
Я ходила к психотерапевту по понедельникам вечером — все равно что на курсы
рукоделия. Вооружившись рулоном туалетной бумаги, я хныкала и злобно орала
на очень милую женщину средних лет, страдавшую нервным тиком. Как-то раз я
даже стала биться о стену, и ее тик стал неуправляемым. Она была не против,
но и не помогала. Как раз после того случая один из моих соседей встретил
меня на лестнице и сказал:
Если захочешь сломать стену, приходи к нам!
Так
я и сделала.
В общей сложности у меня было пятеро соседей: Тереза, Карло, Тео, Рэй и
Розанна, и все они, и мужчины, и женщины, вели себя просто потрясающе. Между
прочим, в то время, когда я изо всех сил колотила их стены, я иногда
поднимала голову и видела лицо Неда, улыбающегося мне с небес; клянусь, я
слышала его радостный голос, который говорил:
Вот видишь? Смотри, каких
друзей я тебе нашел, Люси! Смотри, какими людьми я тебя окружил! Мы приняли
правильное решение, не так ли?
Перед самой его смертью мы решили поселиться в этом доме. Раньше мы жили в
квартире на первом этаже в Фулхэме; квартира была маленькая, темная, но
ничего лучше мы позволить себе не могли. Правда, появился просвет, когда
меня повысили в
Кристи
, а Неду пообещали режиссерский контракт на съемку
артхаусного фильма в его кинокомпании в Сохо. Хотя все это необязательно
означало большой приток денег, доходы все же должны были увеличиться,
поэтому мы и решили переехать. К тому же нам недавно повысили плату за
квартиру, и должен был появиться второй ребенок.
Прислушавшись к здравым советам, вслед за всеми нашими друзьями мы послушно
занялись поисками более просторного жилья.
Как-то днем Нед позвонил мне на работу.
— Давай встретимся в обед, — взволнованно проговорил он. — Я
кое-что нашел.
— Что именно?
— Квартиру. Дом двадцать четыре по Ройял-авеню, в Челси. В двенадцать
тридцать. Пожалуйста, Люси, просто приходи, и все.
И я пришла. Бегом прибежала с работы, правда, бежать было недалеко, от
Южного Кенсингтона до Фулхэм-роуд, через переполненную людьми Кингс-роуд,
потом налево, к Королевскому госпиталю и к реке. Приблизившись к нужному
адресу, я замедлила шаг и в недоумении проверила записную книжку. Я
оказалась на самой чудесной площади в Лондоне. Широкая и длинная, по обе
стороны — высокие белые дома, похожие на свадебные торты, и у каждого — черно-
белое клетчатое крыльцо, блестящие черные парадные двери и медные молоточки,
поблескивающие на солнце. Я замерла и затаила дыхание. Такое впечатление,
что я очутилась в Париже: гравий вместо травы, и кажется, что вот-вот
появятся пожилые мужчины в беретах, играющие в лото. Но вместо этого на
горизонте показались пенсионеры из Челси с медалями и тростями: они сели на
скамейку погреться на весеннем солнышке. Я взволнованно сглотнула слюну. В
одном конце площади толпились люди, но блестящие витрины Кингс-роуд не
пропускали их с улицы, и никто не проходил на площадь мимо цветочника на
углу. В другом конце были сады Королевского госпиталя: теплый, безмятежный
островок зелени.
— Ты с ума сошел, — сказала я Неду, когда он появился. — Что
это такое? Обувная коробка?
— Практически, — весело ответил он. — И не совсем по нашему
бюджету, но ты только посмотри вокруг! — Он демонстративно обвел
площадь рукой.
— Я вижу, но Нед...
— Пойдем, я тебе покажу!
Сжимая в руке ключи, он потащил меня к высокому каменному крыльцу, в общий
холл. Дверь тихонько закрылась за нами. Мы поднимались по широкой лестнице,
все выше и выше, пока наконец не добрались до четвертого этажа — еле дыша.
— Как мы будем подниматься с маленькими детьми? — прохрипела
я. — С колясками? С велосипедами?
— Хорошая физическая нагрузка, — улыбнулся он. — А коляску
будем оставлять внизу.
— Да что ты говоришь. А канистры с кислородом?
— Не трусь, — фыркнул он и вставил ключ в замок. Мы оказались в
крошечном холле с белыми стенами, который вел в коридор.
— Это там, — проговорил он, шагая впереди, и, так как вдвоем
протиснуться было сложно, я последовала за ним. Он свернул налево в спальню.
Я оглянулась и повела плечами.
— Неплохая, просторная комната, признаю, и... ты только посмотри на
этот вид!
— Эй, потише, еще рано! Я припас самое лучшее на потом. А пока взгляни
сюда. — Он вывел меня из спальни по коридору в другую комнату без
мебели.
— Спальня мальчиков, — сообщил он. — Кровати поставим здесь,
в углу.
— Мальчиков? — удивилась я, положив руку на маленький выпирающий
живот. — Откуда ты знаешь, что будет мальчик?
— Поверь мне, я же перспективный кинорежиссер, — улыбнулся
он. — А тут у нас вроде как кухня, — он исчез за дверью.
— Вроде как — это точно. То есть... — я обернулась. — Со
спальнями все? Всего две?
— Именно — меньше придется убираться. Но Люси, ты только взгляни на
кухню! Очень аккуратная, опрятная и... хм-м... чистая... И французская
мебель, это же потрясающе!
...Закладка в соц.сетях
