Жанр: Любовные романы
Дар
...и ловить свежую рыбу на обед королю и ополаскивать посуду, —
пояснил Мигель.
— Весьма практично.
Изящно поклонившись, официант подал Мигелю карточку вин.
— Что вы будете пить? — поинтересовался Мигель.
— Не будет ли с моей стороны чрезмерной наглостью попросить переквиту?
Патриция подмигнула Мигелю. Он рассмеялся.
— Пожалуй, лучше не стоит. Это вино успеет изрядно надоесть вам начиная
с завтрашнего утра.
— Это что, угроза?
— Патриция, — мягко начал он, опершись на локти и заглянув ей
прямо в глаза. — Разве я похож на человека, способного угрожать даме?
Официант позволил себе кашлянуть.
— Подайте нам бутылку
Бранко Секо
, — сказал Мигель, даже не
взглянув на карточку. И пояснил Патриции. — Это белое вино — и оно тоже
с виноградников Эмилио.
— Я бы с удовольствием познакомилась с Эмилио.
— Он вернется через пару дней. Мы с ним дружим еще с тех пор, когда его
отец Эмилио избил его за то, что тот соблазнил одну из служанок, а мой избил
меня за то, что я не позаботился как следует о лошади после того, как
закончил работу с нею.
— И он вас за это избил?
— Чего он ни за что бы не сделал, соблазни я кого-нибудь из служанок.
Они расхохотались.
Патриция попробовала вино; пила она редко, и у нее защипало язык.
Мигель заказал на двоих гаспача и сыр, который здесь называют азеитао.
— Я бы никогда не осмелился заказать ничего мясного, зная о вашем
отношении к животным. Это овечий сыр с полуострова Аррабида. Помните мою
историю про пастуха?
— Ну, конечно. — Она откусила кусочек. — Ой, как вкусно!
— Здесь считается, что этот сыр обладает и целебными свойствами. —
Он умолк, затем добавил. — Но, конечно, от рака он не спасет.
— Так значит, доктора уже не в силах помочь вашему отцу?
— Они сказали мне, что ему остается, самое большее, полгода.
— Ах, как это страшно, как это тяжело и грустно... и все же он держится
с таким мужеством. Я получила истинное удовольствие от беседы с ним. Его
любовь к этой лошади и впрямь необычайна!
— Да. Такие, как Аманта, попадаются одна на миллион. Мигель улыбнулся.
Темная туча прошла так же стремительно, как и налетела.
— Аманта. Как романтично звучит это имя!
— Оно означает Возлюбленная, — подмигнув, сказал Мигель. —
Только мой отец осмелился дать такое имя лошади.
Патриция рассмеялась.
— Он и впрямь незаурядная личность.
— Что верно, то верно. Его называли и художником, и гением, и безумцем
— и, думаю, вы согласны, что для любого из этих определений имеются
основания.
— Вы в чем-то очень похожи на своего отца — ведь и в вас тоже есть
капелька безумия.
— Но я никогда не повешу голову своей возлюбленной на стену и не
подложу ее шкуру себе под ноги.
Патриция состроила гримасу.
— Да, чувство юмора у меня довольно мрачное, его я тоже унаследовал от
отца. Моя мать, знаете ли, умерла родами, и заниматься мною с самого начала
пришлось ему. Ну, мы, понятно, страшно ругались — я так и не научился
соответствовать его требованиям. И мы по-прежнему раздражаем друг друга,
хотя я и люблю старого местра.
— Да, мне это понятно. Я тоже любила своего отца. — И вдруг
Патриции неудержимо захотелось развить эту тему. — Он погиб при самых
чудовищных обстоятельствах.
Мигель, отхлебнув вина, испытующе поглядел на нее.
— Он летел на встречу со мной... но... его самолет был захвачен
палестинскими террористами. Они убили всех евреев, находившихся на
борту, — а отец... они по ошибке приняли его за еврея.
— Какая трагедия... — он покачал головой. — Никогда не мог
понять, почему столько народу ненавидят евреев.
— Я тоже не могу этого понять... но мой дед называл их склизким
народцем — и говорил, что им нельзя доверять, когда речь заходит о деньгах.
— А как вы сами к этому относитесь?
— У меня есть только один знакомый еврей — доктор Соломон, — и я
люблю его всей душою.
— Что ж, теперь вы познакомились еще с одним. Патриция удивленно
посмотрела на него.
Я происхожу из рода марранов.
— Кто такие марраны?
— Евреи, которых инквизиторы заставили принять католичество. Завтра я
покажу вам Россио — там заживо сожгли тысячи евреев.
— Какой ужас!
— Какая глупость. Большая часть людей на земле хоть в какой-то степени,
да евреи. Мне кажется, священники забывают о том, что сам Христос был
евреем.
Она внимательно и взволнованно слушала — его слова производили на нее
сильнейшее впечатление. Мигель собрался с мыслями.
— Я ненавижу религию. Это она заставляет людей ненавидеть друг друга,
убивать друг друга. Патриция, этот мир был бы куда лучше, если бы люди
побольше внимания уделяли Богу и поменьше — той или иной религии.
— Послушать вас, так все это предельно просто. Мигель осушил бокал.
— Большая часть всего, что происходит на свете, предельно проста. Если
только знать, чего ты на самом деле хочешь. — Он взял ее руку в
свои. — Вы знаете, чего вы хотите?
— Иногда я в этом не уверена. Он пристально посмотрел на нее.
— А я знаю. Я хочу вас.
Будучи не в силах выдержать его взгляд, Патриция потупилась и посмотрела на
его сильные руки, сжимающие ее изящные пальчики. Затем медленно и не
осмеливаясь вздохнуть, вновь посмотрела ему в глаза.
Дверь ванной закрылась за Патрицией. Мигель выключил свет, чиркнул спичкой и
зажег толстую свечу, стоящую на ночном столике. Он разделся, сел на кровать,
отстегнул ремень, крепящий протез на ноге, — теперь это было куда
проще, чем разбираться со сложной системой, опутывавшей его ногу прежде.
Протез скользнул на пол.
Он поглядел на полоску света, выбивающуюся из-под двери в ванную; время от
времени эта полоска исчезала — источник света заслоняла Патриция. Затем свет
в ванной погас, и его сердце бешено забилось. Дверь отворилась.
Патриции хотелось промчаться по комнате и рухнуть в объятия Мигелю, но она
внезапно почувствовала неизъяснимую робость. Он сидел на постели совершенно
обнаженный. Его тело походило на безупречную статую мускулистого атлета,
оливковая кожа казалась в свете свечи медвяной. Ей было не видно выражение
его лица. Глубоко вздохнув, она позволила халату медленно соскользнуть с ее
плеч.
Он откинулся на локтях, упиваясь каждым моментом представшего перед ним
зрелища.
— Ты прекрасна, — сказал он.
— И ты тоже, — прошептала она.
— Посмотри на меня, — голос его был мягок, но тон — властен.
— Я смотрю.
— Посмотри на меня всего.
Медленно-медленно она подошла к нему и опустилась перед ним на колени.
Ласковым движением руки она прикоснулась к его изуродованной ноге. Он не
пошевельнулся.
— Я хочу тебя, Мигель.
Он погрузил пальцы в ее волосы, затем притянул Патрицию к себе и страстно
поцеловал в губы. Они были раскрыты. По всему ее телу пробегала дрожь. Это
же ощущение она испытала, когда он впервые поцеловал ее на конюшне. Но тогда
ей стало страшно, а сейчас — ничуть.
— Ах, Мигель, — прошептала она, — мне так жаль, что я
оттолкнула тебя той ночью.
Он засмеялся резким гортанным смехом.
— Только смотри, не оттолкни меня сегодня.
И он, втащил ее на постель, перекинув через себя. — Никогда...
никогда...
Он ласкал ее шею, грудь, нежно прикоснулся к соскам и почувствовал, как они
затвердели под его пальцами, потом провел рукой по ее плоскому животу и
огладил округлости бедер. Затем его пальцы скользнули ей в лоно.
Патриция тихо застонала, когда он, охваченный нетерпением и страстью, вошел
в нее.
Глава XV
У главных ворот зазвонил колокольчик. Мигель, беспокоясь о том, как бы этот
шум не потревожил отца, только что уснувшего после трудного дня, быстро
пересек двор. Что за время для неожиданного визита! И особенно сейчас, когда
он предвкушал вечер наедине с Патрицией.
Он открыл ворота и встретил горящий взгляд темных глаз Исабель.
— Исабель? А я... А я как раз собираюсь уезжать.
— Но я приехала вовсе не к тебе. Я приехала к твоему отцу.
В руках у нее был большой букет лилий. Она хотела было пройти, но Мигель
встал в воротах, загораживая ей путь.
— Я передам ему эти цветы, — сказал он, забирая букет. — Отец
не может принимать посетителей: он очень слаб.
— Ах... Какая жалость!
— Благодарю за сочувствие.
Он попытался было закрыть ворота, но ее рука взметнулась вверх и не дала ему
сделать этого.
— Мигель, не прогоняй меня. — Ее лицо было на расстоянии всего
нескольких дюймов от его лица. — Я ведь тоже больна.
— Тогда тебе стоит обратиться к доктору.
— Я говорю серьезно. Я больна, я смертельно больна из-за того, что не
вижусь с тобой.
— Исабель, прошу тебя... Мне не хочется говорить об этом. У меня сейчас
много других проблем — я думаю только об отце.
На ее губах появилась кривая усмешка.
— Вот как? А мне казалось, что тебя куда больше занимает эта
злосчастная наследница огромного состояния.
Мигель был поражен.
— Тебе не обмануть меня, — продолжила меж тем Исабель. — А
она не сообщила, что ее только что выпустили из сумасшедшего дома?
Мигель ударил ее по лицу.
Исабель медленно поднесла к щеке руку в перчатке. Но прежде, чем она успела
сказать хоть что-нибудь, из тьмы во дворе донесся голос Патриции:
— Мигель, где же ты?
— Сейчас приду!
Глаза Исабель превратились в две непроницаемо-черные точки.
— Поторопись, Мигель, — выдохнула она. — Не заставляй ее
ждать.
Она отшатнулась, и Мигель, охваченный яростью, захлопнул за нею ворота.
— Кто-то приехал? — спросила Патриция, когда он подходил к дому.
— Нет, это всего лишь привезли цветы отцу. — Он показал ей
букет. — Велю служанке поставить их в воду.
Ему нужно было несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Разумеется,
Патриция рассказала ему о своем пребывании в лозаннском санатории, но откуда
об этом стало известно Исабель?
— Мистер Кардига! — послышался из темноты голос Патриции. —
Расслабьтесь, мистер Кардига, расслабьтесь!
Патриция нежно обняла его, и улыбка у нее на лице заставила позабыть обо всем, связанном с Исабель.
На занятиях в школе верховой езды Патриция считалась любимой ученицей
наставника. Резкий приказ или даже грубый упрек, обращенные к кому бы то ни
было другому, превращались, если речь заходила о ней, в мягкий совет или в
сопровождаемую улыбкой и комплиментом рекомендацию. Другие учащиеся
перешептывались у нее за спиной, и Патриция не знала, догадываются они или
нет об истинном положении вещей. Но когда он усадил ее на Ультимато, на
которого не позволял садиться никому, шепоток сменился понимающими
ухмылками.
Через пару дней она была уже не просто любимицей преподавателя, она
превратилась в его помощницу Мигель попросил ее поработать с несчастной
девочкой из Франции, уже признанной всеми, кто учил ее ранее, бездарной,
хоть и богатой курицей.
Патриции стало жаль девочку, казавшуюся такой растерянной даже на безотказно
смирной паломинской лошадке, — ее бриджи промокли от алого вина, по
пухлым щекам, не переставая, катились слезы.
— Как тебя зовут? — спросила Патриция по-французски, обняв
плачущую девочку за плечи и поспешив увести ее в дальний конец арены.
— Меня зовут Лиз, — по-английски ответила та.
— Вот как, ты говоришь по-английски?
— Да, я говорю по-английски. Но я не умею ездить верхом на лошади.
Патриция улыбнулась.
— В начале это и впрямь нелегко, Лиз. Тебе следует набраться терпения.
— Но у монсиньора Мигеля совсем нет терпения. Он просто чудовище... Я
ненавижу его, — внезапно призналась девочка.
— Что ж, пожалуй. Монсиньор Мигель порой бывает грубоват. Но зато конь
у тебя замечательный!
— Да нет же! Самый настоящий дракон! Он хочет сбросить меня наземь и
затоптать копытами.
— Ах, детка, этого просто не может быть. Поди сюда! Погляди! Погляди
ему прямо в глаза.
Девочка послушно подняла голову.
— Видишь, он сам испуган. Испуган — и только. Ему кажется, что ты
причинишь ему боль.
Девочка поглядела в добрые глаза коня.
— Ты так думаешь?.. Значит, он тоже боится?
— Да. Обращайся с ним получше, и все у тебя прекрасно получится. Я
обещаю.
— Обещаешь?
— Да. Во-первых, сходи перемени бриджи. — Патриция приняла у нее
поводья. — А когда вернешься, я сама тебе помогу.
— Мерси, мерси, ты такая добрая, — воскликнула девочка и помчалась
прочь.
За спиной у Патриции послышался обращенный к ней мужской голос:
— Сеньора, я бы с удовольствием поучился у вас верховой езде.
Обернувшись, Патриция увидела, что к ней подходит высокий и стройный молодой
человек.
— Полагаю, вам следует переговорить с сеньором Кардигой, — сказала
она, указав незнакомцу на Мигеля, который занимался сейчас с кем-то из
студентов в противоположном конце арены.
— Нет-нет. Нет! Ни за что! — закричал молодой человек. — Вот
уж у кого я уроков брать ни за что не стану.
Патриция попыталась было утихомирить незнакомца, который что-то чересчур
раскричался:
— Пожалуйста... Вам не надо так волноваться...
— Он же просто чудовище! Вы сами слышали, что сказала эта девчушка. Да
и все остальные это знают!
Патриция посмотрела в ту сторону, где находился Мигель, рассчитывая на его
помощь, и увидела, что он подходит к ним с широкой ухмылкой на губах.
— Эмилио, — начал Мигель, — мне что, опять придется тебя
отсюда вышвыривать?
Незнакомец ухмыльнулся.
— Вот, посмотри, Патриция, этот человек был моим лучшим другом! Был! — подчеркнул Мигель.
Эмилио с шутливой элегантностью поцеловал ей руку.
— Ах, вы даже не можете себе представить, насколько я счастлив тому,
что мне наконец-то удалось познакомиться с вами. Я много наслышан о вас от
Мигеля, но ведь он такой лжец! — Эмилио подмигнул. — Хорошо хоть,
что на этот раз не солгал.
Когда занятия закончились, Эмилио настоял на том, что станет гидом Патриции
и по-настоящему покажет ей Лиссабон. Когда они втроем втиснулись в его
спортивный автомобиль, он хвастливо объяснил свои мотивы:
— Взяв в гиды Мигеля, вы увидите только конюшни и кучи конских яблок...
а я покажу вам Лиссабон во всей его ослепительной роскоши.
Патриция быстро поняла, что так сближало обоих молодых людей. Едва ли не
каждое слово, сказанное Эмилио, заставляло Мигеля хохотать.
Эмилио повез их в Альфаму — старинный мавританский квартал, — где они
припарковали машину, чтобы пешком пройтись по узким мощеным булыжником
улочкам, там и сям перегороженным веревками с развешенным на просушку
бельем. Высокие ярко окрашенные здания по обе стороны улочки, казалось,
клонились друг к другу в тайной надежде соприкоснуться крышами. Кое-где
прямо на улицу были вынесены столы и стулья; мужчины, женщины и дети ели и
пили, играла музыка, в воздухе пахло жаренной на углях рыбой. Было время
фиесты.
— Патриция, Мигель когда-нибудь рассказывал вам о том времени, когда
наши отцы избили нас и вышвырнули на улицу? — осведомился Эмилио.
Задав этот вопрос, он взял ее под руку.
— Он мне что-то такое говорил.
— Какое-то время мы прожили неподалеку отсюда. Сумасшедшее было
времечко! Припоминаешь, Мигелино?
— Да как же забыть об этом? Мы собирались поехать в Париж и открыть там
цирк. — Мигель рассмеялся. — Чего мы только тогда не придумывали!
Чистое безумие!
— Ну, не такое уж и безумие. Зингаро так поступил — и добился
феерического успеха. Публика валом валит посмотреть, какие чудеса он
вытворяет со своими лошадьми.
— Зингаро был самым талантливым, но и самым трудным из учеников моего
отца, — пояснил Мигель. — Сейчас он живет в Париже. Выдает себя за
цыгана и завораживает публику своими выступлениями верхом на лошади. Когда-
нибудь я покажу тебе, как это у него получается.
— Что ж, с удовольствием посмотрю.
— Только на это представление нужно прийти пораньше, — вмешался
Эмилио. — Перед началом его ассистенты, стоя в седле, щедро угощают
публику вином — и хорошего, я вам скажу, урожая.
— Из погребов семейства Фонсека? — хихикнула Патриция.
Внезапно Эмилио остановился.
— Здесь! — крикнул он, указывая куда-то вверх.
— Что здесь? — спросила Патриция.
— Здесь мы тогда и жили. Ах, — вздохнул он, явно купаясь в
воспоминаниях. — Как-то чудесным вечером, вроде нынешнего, в час
фиесты, я вышел на улицу и осмотрелся по сторонам, чтобы обзавестись на ночь
хорошенькой подружкой, а он наводил марафет там, наверху...
Эмилио опять указал пальцем.
Мигель оборвал его.
— Патриции не хочется слушать эту историю.
— Да нет же, ей хочется. — Эмилио не дал ей вставить и
слова. — Он вышел из-под душа...
Мигель грубо встряхнул его.
— Еще одно слово, и я из тебя душу вышибу.
— Это нечестно, Мигель, — поддразнила Патриция. — Эмилио уже
начал рассказывать, и мне хочется дослушать до конца.
Мигель с деланным отвращением сделал шаг в сторону.
— Что ж, я, по крайней мере, слушать этого не желаю.
— Вот и не слушай! — крикнул ему вдогонку Эмилио. И негромко, чуть
ли не на ухо Патриции, продолжил рассказ. — Начал вытираться
полотенцем, и вдруг видит, что в окне через дорогу дочь бармена — писаная
красавица, между прочим, — стоит обнаженная и пялится на него.
— Хватит, — бросил издалека Мигель.
— Трусишка! — ответил Эмилио.
— Ну, и дальше? — потребовала Патриция.
— А я стою на улице, четырьмя этажами ниже, осматриваюсь по сторонам,
ищу себе подходящую подружку, и вдруг — просто глазами своим не могу
поверить! Он вылезает из окна, прямо у меня над головой, и перебирается
через улицу — по бельевой веревке!
Патриция рассмеялась.
— Ничего, доложу я вам, смешного. Он вылез совершенно голый. Снизу его
мог увидеть кто угодно, но Мигелю было на это наплевать. — Эмилио
посмотрел на друга, который по-прежнему шагал поодаль с обиженным
видом. — Ладно-ладно. Что там произошло наверху, мне неизвестно, но я-
то тогда заработал фингал под глазом. Потому что отец девицы решил подняться
наверх — и единственным способом остановить его было затеять с ним драку...
Короче говоря, через пятнадцать минут, поднимаю вверх единственный глаз,
который у меня еще видит, — и глянь-ка! Мигель перебирается по веревке
обратно.
— Ну, я убеждена в том, что за столь короткое время ему не удалось
ничего добиться!
Патриция подмигнула Мигелю.
— Возможно, вы и правы. — Эмилио поднял руки в знак
капитуляции. — Единственное, что я могу добавить, — когда он затем
присоединился ко мне на улице, он, в отличие от меня, ничьей компании уже не
искал.
Мигель шутливо стукнул его по плечу. Эмилио сделал вид, будто умирает от
боли.
— Так-то ты благодаришь человека, который некогда спас тебе жизнь? Если
бы бармен застукал тебя со своей дочерью, он бы тебя зарезал.
И все трое расхохотались.
Этой ночью, когда Мигель с Патрицией лежали рядышком в постели, она внезапно
хихикнула, нарушив тишину и покой в спальне.
— Что тебя рассмешило? — поинтересовался Мигель.
— Вот что тебя возбуждает — голые девки через дорогу.
— Да нет, тут все дело в веревке. Она опять хихикнула.
— Но когда ты туда проник, она хотя бы попыталась оказать тебе
сопротивление?
— Конечно, нет. Она прикинулась совершенно беспомощной. Дескать, в том
что происходит, нет ни капли ее вины.
— Ага, я могу это понять, — прошептала Патриция. Затем нежным
голосом добавила. — Мне бы тоже хотелось быть совершенно беспомощной.
— Зачем это?
— Затем, чтобы ты смог сделать со мной все, что тебе заблагорассудится!
Она плотнее прижалась к нему.
Несколько минут они провели в молчании. Со двора доносился
головокружительный запах весенних цветов — глициний и сирени.
— Значит, тебе хотелось бы ощутить себя совершенно беспомощной?
В ответ она нежно поцеловала его в губы.
— Ступай к окну, — отрывисто произнес он.
— Что такое?
— Доверься мне!
Она выполнила его просьбу.
— Ну, и что теперь?
Мигель посмотрел на ее силуэт между полураскрытых штор, выхваченный из тьмы
лунным светом.
— Сними шнур от шторы.
Сняв шелковый шнур, Патриция посмотрела на него.
— Второй тоже.
Голос Мигеля доносился как бы издалека.
Патриция подошла к нему и раскинула руки. В каждой из них было по шелковому
шнуру.
Мигель пристально посмотрел на нее и забрал шнуры. Не произнеся ни слова,
она опустилась на постель рядом с ним. Она тяжело дышала, нетерпение и
любопытство возбуждали ее.
Он взял ее за запястье, опутал его шнуром и привязал к ножке кровати.
Перевалившись через Патрицию, ухватил ее за другую руку и проделал то же
самое.
Затем сел и окинул ее взглядом — обнаженная, раскинувшаяся, открытая, она
ждала. И его язык начал медленно скользить по ее телу.
Она затрепетала; узы на руках, лишая ее свободы движений, делали волнение
более утонченным, а наслаждение — более сильным.
— Мне нравится быть беззащитной, — простонала она.
Патрицию разбудил какой-то отдаленный шум, но она только зарыла лицо
поглубже в подушку. Рядом слышалось ровное дыхание Мигеля, в головах у нее,
свернувшись калачиком, спала Феба, Таксомотор тихо похрапывал у ног.
Патриция, стараясь не шуметь, встала и отошла от кровати. Улыбаясь, она
подобрала с пола два шелковых шнура и подошла к окну. Раздвинула шторы и
вновь прикрепила к ним шнуры.
Издалека вновь раздался звук, разбудивший ее пару минут ранее, — это
был колокольный звон. Она вспомнила, как отец читал ей стихи:
Слышишь к
свадьбе звон святой, золотой! Сколько нежного блаженства в этой песне
молодой!
Со вздохом, она отвернулась от окна и посмотрела на постель. Мигель лежал,
уставившись в потолок.
— Мигель, послушай!
— Чертовы соборные колокола, — пробормотал он. Патриция
рассмеялась.
— Что тут смешного? — спросил он.
— Ты смешной!
И она бросилась на постель, упала на Мигеля, принялась страстно целовать его
в губы.
Когда она отпустила его, он с трудом выдохнул:
— Еще раз так сделаешь — и воскресенье пиши-пропало. Бедный Ультимато
меня сегодня так и не дождется.
— Мне бы не хотелось, чтобы ты туда ехал.
— Поехали вместе.
— Нет, не надо... Я там слишком разволнуюсь.
— Это я понимаю. Причем переживать ты будешь не за меня, а за быка.
— Но ведь и правда... Дело кончится кровью, не так ли?
— Патриция, когда мы тренируемся, на быка всегда надевают защитный
панцирь. И даже на подлинной корриде мы быков не убиваем. Португалия — это
тебе не Испания. Мне бы хотелось, чтобы ты когда-нибудь посмотрела на меня
во время боя быков.
— Хорошо, но только не сегодня.
— Ладно, но поработать мне все равно придется. Решительным жестом он
откинул простыни, и кошка с собакой кубарем полетели с постели. Мигель сел
на край кровати, взял протез, прикрепил его.
— Я многим обязан твоему бывшему возлюбленному, — бросил он через
плечо.
— Чем же это?
— Вот этим.
Он постучал себя по протезу.
— Ах да, припоминаю, он дал тебе какую-то брошюру.
— Знаешь, я возненавидел его с первого взгляда. Он сразу показа
...Закладка в соц.сетях
