Жанр: Любовные романы
Маскарад
...олько бы вы ни старались заткнуть рот моим осведомителям, вам не
удалось заставить замолчать всех до единого.
— Ты не сможешь доказать, что он твой сын!
— А я и не собираюсь. Достаточно того, что мы с вами это знаем. —
Броуди перестал прикидываться равнодушным и посмотрел на Эмиля с ненавистью,
явно нарываясь на скандал.
Эмиль сбросил бумаги со стола.
— После того, что ты сделал, негодяй, тебе не жить!
— Возможно. Но моя смерть — от чьей бы руки я ее ни принял — не изменит
одного обстоятельства: Жан-Люк, несмотря ни на что, останется моим сыном. И
пусть он носит вашу фамилию. В его жилах все равно течет кровь Донованов.
На этом спор прекратился. Эмиль Жардин с трудом поднялся из-за стола и,
тяжело опираясь на палку, пошел к двери.
Донесшийся с улицы автомобильный гудок вернул Реми к действительности.
— Значит, Броуди подарил
Кресент Лайн
своему сыну... Но тогда нельзя
сказать, что Эмиль Жардин украл у него компанию!
— Формально нельзя, а по сути можно, — заявила Нэтти, вставая с
кресла.
— И что потом случилось с Броуди?
— В августе того же года он умер.
Реми содрогнулась, вспомнив угрозу Эмиля.
— От чего? Неужели дедушка Адриенны...
— Это никому не известно, кроме Эмиля и самого Броуди. Ходили слухи,
будто бы Броуди свела в могилу желтая лихорадка. Может, оно и так. Летом
пятьдесят третьего года в Новом Орлеане разразилась страшная эпидемия, такой
больше никогда не было. Кто говорит, погибло пятнадцать тысяч жителей, а кто
— и все двадцать. В ту неделю, когда умер Броуди, болезнь выкосила около
тысячи шестисот человек. Покойников не успевали хоронить, властям было не до
бумажек, поэтому никакого свидетельства, в котором бы указывалась причина
смерти Броуди, никто не выдал. К тому моменту в городе уже не хватало
могильщиков, и гробы ставили друг на друга, словно ящики на складе. А потом
вообще стали сбрасывать трупы в общие могилы. Так что, где похоронен Броуди,
до сих пор неизвестно. Да... ужасные были времена.
— А Адриенна осталась жива?
— К счастью, их семейству удалось избежать гибели. Они, как всегда,
уехали из города первого мая, до начала эпидемии. Но Адриенна, конечно же,
знала, что творится в городе. Тогда вся страна только об этом и говорила.
Люди из разных уголков присылали в Новый Орлеан еду и деньги. — Нэтти
немного помолчала и продолжила: — Замуж Адриенна так и не вышла. И до самого
своего конца носила траур. Люди считали, что по брату, но я думаю, и по
Броуди тоже. В день Всех Святых она приносила цветы на братские могилы —
бедняжка ведь не знала, в какой именно похоронен Броуди. Старый Эмиль
наверняка был недоволен, но Адриенну это уже не заботило. Лихорадка доконала
и отца Мэлона. А спустя пять лет Горация Тейта тоже не стало: он решил
навестить своих родных в Сент-Луисе, поплыл по Миссисипи на пароходе, а там
взорвался котел.
— В результате распоряжаться имуществом сына пришлось Адриенне.
— Да, и Эмиль скрепя сердце взял бразды правления в свои руки. А во
время гражданской войны, когда северяне устроили блокаду, старик сколотил на
перевозках грузов приличное состояние. Да он за один рейс умудрялся
заработать полмиллиона долларов, представляешь? А ведь война продолжалась
целых четыре года, и каждый корабль делал по пять или даже по десять рейсов
в год! Большинство южан война разорила, а старый Эмиль Жардин разбогател.
Верней, не Эмиль, а Жан-Люк, потому что старик толком не успел этим
попользоваться. Он умер в семидесятом году, когда Жан-Люку стукнуло
восемнадцать.
— Выходит, Жардины нажились на чужом горе... — задумчиво
прошептала Реми. — Но как об этом узнал Коул? Наверное, раскопал
дарственную Броуди, а может, нашел и какое-нибудь упоминание о его смерти...
Однако это все равно не объясняло, зачем Коул вытащил на свет Божий портрет
Донована и повесил его вместо портрета дедушки Эмиля. Он же не мог не
понимать, что ее родные — особенно отец — будут расстроены! Чего добивается
этот человек? Зачем ему ссориться с Фрезером Жардином?
— Ты по-прежнему хочешь принять душ и переодеться? — спросила
Нэтти.
Реми кивнула, думая о своем.
— Тогда я принесу чистые полотенца.
Нэтти отправилась за полотенцами, а Реми, снова охваченная непонятной
тревогой, заметалась по комнате. Она распахнула стеклянную дверь и вышла на
балкон. Две магнолии, словно часовые, стояли на лужайке перед входом в дом.
Эти деревья Броуди посадил когда-то по совету Адриенны...
Реми приблизилась к изящной балконной решетке и рассеянно скользнула взором
по лужайке, металлической ограде и тихой улочке, к которой был обращен фасад
дома.
У бровки тротуара стоял ярко-синий пикап. За рулем сидел человек необычной
внешности.
Надо же, какое странное сочетание! — подумала девушка. — Волосы
черные как смоль, а борода совершенно седая...
Человек что-то записывал. Наверное, коммивояжер, решила Реми. Неожиданно
бородач поднял голову, и Реми поспешно вернулась в комнату, опасаясь, как бы
он не принял ее любопытный взгляд за приглашение поддержать коммерцию.
Когда Реми вошла в комнату, ее взор невольно упал на старинную кровать.
Наверное, после смерти деда Адриенна и Жан-Люк переселились сюда. Как,
должно быть, несчастную женщину тревожил призрак Броуди, если он даже ей,
Реми, спустя столько лет не дает покоя!
Неожиданно перед ее носом появилась ярко-розовая ладонь.
— Эй! Очнись! — замахала рукой Нэтти.
Реми оторопело заморгала.
— Прости... Я тебя не заметила.
— Вижу, — сухо сказала негритянка. — В общем, так: полотенца
лежат на полочке, а твой халат висит на двери.
— Спасибо, — словно эхо откликнулась Реми.
— Да что с тобой, детка? — изумилась негритянка. — Ты как
будто в транс впала.
— Я думала об Адриенне... ведь она так любила светскую жизнь и искренне
жалела свою незамужнюю тетю Зизи. И все же повторила ее незавидную судьбу.
Откуда только у нее силы взялись?!
— Эх, милая, — мудро и печально улыбнулась Нэтти. — Женщина
похожа на чай в пакетике: пока его не опустишь в кипяток, нельзя определить,
крепкий он или не очень.
Реми рассмеялась, однако ее так и не покинуло чувство, что рядом, может
быть, совсем близко притаилась беда.
20
Музейный комплекс на Джексон-сквер явно не был тем местом, куда
подсознательно стремилась Реми. По крайней мере, придя туда, она не
почувствовала никакого душевного трепета. Сейчас она стояла у телефона в
служебном помещении, куда не допускались посетители музея, и, рассеянно
наматывая на палец витой провод, разговаривала с Гейбом.
— Если тебе не хочется ехать в музей, — сказал Гейб, — то
оставайся дома. Ты сегодня так рано встала.
— Да я тебе из музея звоню.
— Правда? — Гейб был неприятно удивлен. — А я думал, ты
зайдешь за мной в половине третьего и мы поедем вместе...
— Я собиралась к тебе заехать, но...
Реми до полудня бесцельно слонялась по дому и чуть с ума не сошла от скуки.
Потом позвонил брат, который спешил ей сообщить, что ему наконец-таки
удалось отговорить отца от идеи отправить Реми в психиатрическую клинику. В
разговоре она случайно обмолвилась, что хочет сходить в музей, и Гейб
вызвался составить ей компанию. Реми не возражала, но, попрощавшись с
братом, решила поехать туда одна, чтобы никто не отвлекал ее посторонними
разговорами и она могла бы спокойно оглядеться, покопаться в памяти,
разобраться в своих впечатлениях.
— Мне не сиделось дома, и я приехала сюда одна, — виновато сказала
Реми, не вдаваясь в подробности.
— Тогда ты, наверное, уже все осмотрела и без моей помощи.
— Да. — В голосе Реми прозвучало плохо скрытое разочарование.
— Ты... расстроена? Неужели совсем ничего не удалось вспомнить? —
Увы, — вздохнула Реми.
Все, буквально все было ей здесь незнакомо: и экспозиция, и сотрудники.
Этакая мертвая зыбь... Реми равнодушно посмотрела на мониторы, показывавшие,
что делается в залах музея, и... заметила пожилого мужчину с темными
волосами и белой бородой. Точь-в-точь как у того человека, который сидел в
машине напротив ее дома! Пожалуй, она ошиблась, приняв его за коммивояжера.
Наверное, он турист. Тогда непонятно, отчего он в костюме и при галстуке...
туристы так не одеваются, особенно днем. Странно... Да и экспозиция его явно
не интересовала. Мужчина оглядывался по сторонам, будто кого-то искал.
— И какие у тебя теперь планы? — спросил Гейб. — Ты еще
побудешь в музее или поедешь домой?
— Не знаю. Я...
— Не говори! Я сам догадаюсь, — перебил ее Гейб. — Ты
заглянешь в
Кэнал-Плейс
и купишь себе какую-нибудь обновку.
Его голос звучал так уверенно!
— Откуда ты знаешь? — удивилась Реми.
— Потому что, когда у тебя плохое настроение, ты всегда так делаешь.
— Неужели?
— Честное слово! — В тоне Гейба Реми послышалась легкая
ирония. — Я бы с удовольствием помог тебе нести покупки, но мне еще
нужно просмотреть ворох бумаг. Давай встретимся в
Луизиане
... ну, скажем,
в полпятого. Надеюсь, за три часа ты управишься?
— Думаю, да, — согласилась Реми, хотя не чувствовала ни малейшего
желания ходить по магазинам.
Гейб, вероятно, уловил ее колебания и сразу насторожился.
— Послушай, Реми... Ты только не вздумай опять потеряться... или
отправиться в порт.
— Не волнуйся. Все будет нормально, — улыбнулась Реми.
— Ладно. Значит, договорились. В полпятого.
— До встречи в
Луизиане
, — ответила Реми и, услышав короткие
гудки, повесила трубку.
По пути в зал ей повстречалась девушка лет двадцати с небольшим, очень
коротко стриженная, но с пышной челкой, падавшей на глаза.
Девушка остановилась перед ней и радостно воскликнула:
— Реми! Ты когда вернулась?
— Вчера вечером, — ответила Реми, мучительно гадая, кто это может
быть.
— Ну и как тебе на Ривьере? Что-то ты не очень загорела. Я думала, у
тебя будет такой шоколадный загар, что мы, бедные рабочие лошадки,
позеленеем от зависти, — тараторила девушка, придирчиво разглядывая
Реми. — Послушай, да у тебя классный пиджачок! Ты его во Франции
отхватила, да?
— Не знаю. Он висел в моем шкафу.
Реми понятия не имела, откуда у нее этот пиджак.
— Эх, мне бы твой шкаф... — мечтательно вздохнула девушка. —
Может, выпьем кофейку? У меня в запасе целый час, а потом придется вести
экскурсию. Ах, я умираю от любопытства! Скорее рассказывай, как празднуют
карнавал в Ницце! Уж, наверно, не так глупо, как здесь...
— Да, от кофе я бы не отка... — начала было Реми, но осеклась и,
криво усмехнувшись, пробормотала: — Мне очень неловко, но я тебя не помню.
Нет, конечно, мы с тобой знакомы! Я уверена, но... Понимаешь...
Реми замялась, ей не хотелось говорить правду, но что тут можно было
придумать?
— В общем, у меня амнезия, потеря памяти... — собравшись с духом,
выпалила она.
У девушки даже рот приоткрылся от удивления.
— Шутишь?
— Если бы...
— О Господи! — ахнула ее знакомая. — Послушай, а что с тобой
стряслось? Как это получилось? Нет, ты должна мне все рассказать, Реми!
Должна, понимаешь? — Она схватила Реми за руку, но тут же опомнилась и
покраснела. — Совсем забыла! Ты же меня не помнишь! Я Тина Джианелли.
Мы с тобой почти одновременно устроились сюда на работу.
С этими словами девушка снова схватила Реми за руку и почти насильно
потащила в кафе для сотрудников.
Реми вкратце поведала Тине свою историю, завершив ее так:
— Я пришла сегодня в музей в надежде хоть что-нибудь вспомнить, но
ничего не получилось. Я чувствую себя тут совершенно чужой.
— В некотором смысле так оно и есть. Вернее, было в последнее
время, — заявила Тина, энергично приглаживая ладонью темные
волосы. — Ты забегала сюда раза два в неделю, и то на пару часов.
Конечно, вначале все обстояло иначе, но потом...
— Иначе? Что ты имеешь в виду? — встрепенулась Реми.
— Ты поступила сюда на работу вскоре после того, как твой жених утонул.
Наверно, тебе хотелось забыться, и ты выбрала далекое прошлое, потому что в
близком тебе слишком многое напоминало о печальной утрате. Я, конечно, не
думаю, — поспешила оговориться Тина, — что ты хотела только
отвлечься. Работа тебе нравилась. Действительно нравилась! Ты часто
проводила экскурсии, а в свободное время ездила к друзьям твоих родителей и
уговаривала их пожертвовать что-нибудь для музея. Особенно тебе были по
вкусу фарфор середины девятнадцатого века и экспонаты для карнавальной
выставки.
— Но в последнее время я потеряла интерес к работе, да?
— Ну... не то чтобы совсем потеряла, но у меня было ощущение, что тебе
стало скучно. — Тина помолчала, с печальной улыбкой глядя на
подругу. — Не обижайся на мои слова, но... понимаешь, для тебя это все
забава, а не дело жизни. Я, наверно, выражаюсь неточно...
— Наоборот, даже точнее, чем выразилась бы я сама, — задумчиво
прошептала Реми. — Кто знает? Может, мне и от амнезии будет в конце
концов польза? Например, я посмотрю на себя со стороны и решу, чего же мне
все-таки хочется добиться в жизни... и что делать со всем остальным.
— По-моему, это было бы здорово! Знаешь, честно говоря, меня всегда
удивляло, почему ты не интересуешься вашим семейным бизнесом, но, видно,
когда живешь под одной крышей с родителями, не очень-то хочется еще и
работать с ними бок о бок, — предположила Тина и, просияв, воскликнула:
— У меня идея! Почему бы тебе не пройти вместе с моей группой по музею? А
вдруг ты тогда что-нибудь вспомнишь?
Реми с сожалением посмотрела на часы, висевшие на стене.
— Нет, спасибо. Я договорилась встретиться в половине пятого с
братом...
— С братом? Это прекрасно! Правда, уму непостижимо, почему родных
сплачивает только несчастье, а пока все тихо-мирно, они друг друга не
замечают. Каждый из нас погрязает в трясине быта и дальше своего носа ничего
не хочет видеть... Прошлым летом, когда моя мама попала в автокатастрофу,
брат прилетел домой и мы с ним впервые за долгие годы поговорили. По-
настоящему, понимаешь? Я тогда узнала о нем столько нового!
— Эй, Джианелли, — окликнул ее с порога распорядитель, — тебя
группа ждет!
— Сейчас иду! — отмахнулась Тина. — Еще есть время! Хотя...
ладно, я побегу, а то он все равно не отвяжется. Ты мне позвони, о'кей? И,
пожалуйста, не ссылайся на провалы в памяти! Мой номер записан в твоей
телефонной книжке.
— Да-да, я тебе обязательно позвоню, — пообещала Реми.
На улице припекало солнышко — большая редкость для февраля, ведь зимой в
Новом Орлеане обычно сыро и пасмурно. Но Реми сейчас даже хорошая погода не
радовала.
На углу она остановилась, пропуская повозки, запряженные мулами, и,
оглянувшись на музей, опять увидела седобородого мужчину. Он выбежал на
улицу и высматривал кого-то в толпе. Судя по всему, у него была назначена в
музее встреча, а человек не пришел. Реми посочувствовала незнакомцу. Бедняга
был ужасно расстроен! Почти так же, как она... Только он знал, что ему
нужно, а она — нет.
К этому моменту Реми уже начала опасаться, не подвела ли ее интуиция. С чего
она взяла, что кому-то отчаянно требуется ее помощь? Выдумки все это!
Чепуха! Попытка заполнить пустоту, придать своей жизни смысл — и ничего
больше. Что ж... вполне может быть... вполне...
Но тогда почему на нее напали в Ницце? Кто был нападавший? Свидетели
описывали его чересчур расплывчато, под это описание мог подпасть кто
угодно. Даже этот бородач!
Реми вдруг сообразила, что она стремительно несется неизвестно куда. Девушка
замедлила шаг и огляделась. Надо же! Она уже домчалась до улицы Святой Анны!
Штукатурка на старых домах кое-где отвалилась, и видна была кирпичная
кладка. У тротуара гуськом стояли машины. Они так загромоздили улицу — двум
автомобилям не удалось бы разминуться. Реми подошла к деревянным воротам,
которые вели в крытую галерею. Ей вдруг захотелось узнать, сохранился ли тут
старинный внутренний дворик.
Перед поцарапанными воротами была навалена груда жестяных банок и мусора в
полиэтиленовых пакетах. Грязный мохнатый кот деловито рылся в отбросах. При
приближении Реми кот прижался к тротуару, в любую минуту готовый броситься
наутек, и подозрительно следил за ней круглыми зелеными глазами. Кот был
черный — только на шее белело маленькое пятнышко — и очень крупный, фунтов
под двадцать. Кончик его левого уха кто-то отгрыз. Судя по всему, под
длинной шерстью скрывалось еще немало боевых ранений и шрамов.
Реми улыбнулась коту и вдруг... узнала его!
— Ты Том, да? Кот Коула?
Она шагнула к нему, но котище прижал уши и тихо зашипел, обнажая клыки.
Потом полоснул по воздуху хвостом и запрыгнул на кучу мусора. Реми не без
изумления наблюдала за ним: зацепившись за деревянные ворота, кот взобрался
наверх с проворством, которому позавидовал бы даже опытный десантник.
Может, это чужой кот? Но ведь Коул живет во Французском квартале... Да-да,
он ей об этом говорил... И почему-то в памяти у нее всплывает улица Святой
Анны...
Реми задумчиво посмотрела на ворота, за которыми исчез сердитый кот.
Возможно ли, чтобы ноги сами принесли ее к дому Коула?
В нескольких футах от ворот находился подъезд. Реми нерешительно подошла к
двери и распахнула ее. Сразу же повеяло сквозняком. Напротив входа она
увидела стеклянную дверь, зарешеченную для большей надежности, а справа —
лестницу на второй этаж.
Еще Реми заметила несколько почтовых ящиков и, вглядевшись в полустертую
надпись на первом из них, прочитала:
К. Бьюкенен
.
Звонка на двери Реми не обнаружила, зато увидела большой медный молоток в
виде львиной головы. Из пасти зверя торчало кольцо. Рука Реми невольно
потянулась к львиной пасти и выудила из нее ключ.
Ничего страшного, если я войду... Я же только посмотрю на его квартиру.
Вдруг это послужит толчком, и мне удастся что-нибудь вспомнить?
—
уговаривала себя Реми, поворачивая ключ в замке.
Хорошо смазанная дверь бесшумно распахнулась. В гостиной Реми бросилось в
глаза нелепое сочетание массивной, солидной стенки, вид которой сразу
наводил на мысль о том, что в квартире обитает одинокий деловой мужчина, и
пухлых кожаных кресел, которые смотрелись бы гораздо уместнее в комнате
томной дамы, привыкшей к роскоши. В интерьере гостиной преобладали
коричневые, золотистые и рыжеватые тона.
На стене на уровне глаз висела гравюра. Боксерский матч проходил на фоне
прекрасной девственной природы. Хорошо одетые зрители толпились у ринга, на
заднем плане чернели мужские котелки и цилиндры. Центральное место на
картине занимали фигуры двух аккуратно причесанных боксеров в облегающих
бриджах. Они повернулись лицом друг к другу и встали в боксерскую стойку.
Реми почему-то не сомневалась, что именно эту гравюру Коулу привезли в тот
день, когда она впервые пришла в контору и пригласила его на ленч.
Девушка окинула взглядом другие произведения искусства, украшавшие стены
комнаты. Над камином висело изображение охоты на лис. Алые охотничьи
камзолы, блестящие плащи всадников... Справа, ближе к коридору, была
выставлена целая серия гравюр, посвященных скачкам.
Коридор вел в спальню. В памяти всплыла картинка: желтые латунные шишечки на
спинке старинной кровати, полосатое голубое покрывало, мужские вещи,
небрежно брошенные на тумбочку... Коул, обнаженный по пояс, откинулся на
голубые подушки.
Реми прошла мимо спальни и очутилась еще перед одной дверью. Что за ней? Она
легонько толкнула дверь и увидела кухню.
Перед глазами проплыла целая череда воспоминаний, поначалу смутных, затем
все более отчетливых. Вот Коул стоит у плиты и помешивает какое-то варево в
чугунке, из которого идет пар. А она протягивает ему ложку и говорит:
— Попробуй!
Коул послушно открывает рот:
— М-м-м... Вкусно!
В его голосе звучит удивление. Он облизывается и даже причмокивает от
удовольствия.
— Я же тебя предупреждала, что умею готовить, — усмехается Реми.
— Да, — кивает Коул и шутливо чмокает ее в кончик носа. — Ты,
я вижу, хорошо усвоила пословицу:
Путь к сердцу мужчины лежит через его
желудок
.
Резкий металлический щелчок прервал воспоминания Реми. Вздрогнув, она
выскочила из кухни, метнулась к входной двери и замерла. На пороге стоял
Коул. При виде Реми он тоже остановился, даже забыл вынуть ключ из замочной
скважины. Серые глаза Коула ярко вспыхнули, и осунувшееся, усталое лицо
резко помолодело. Но затем он снова отгородился от Реми стеной равнодушия.
— Что ты тут делаешь? — настороженно спросил Коул.
— Я увидела на улице Тома и узнала его, — не менее настороженно
ответила Реми. — А потом... потом обнаружила в пасти льва ключ.
— Да, я всегда оставлял его там для тебя. Ты часто заходила сюда после
работы. — Коул нервно покусывал губы. — Ты даже не представляешь
себе, как я мечтал, чтобы ты опять пришла ко мне... вот так...
Она почувствовала: ему очень больно произносить эти слова.
— Что произошло между нами, Коул? — Реми шагнула к нему, но не
подошла вплотную. Почему-то ей хотелось, чтобы между ними осталось хоть
небольшое пространство. — Ведь... нас с тобой объединяла не только
постель, правда?
— Да, — отрывисто бросил Коул, словно боясь сказать лишнее.
— Расскажи мне про наши отношения, Коул, — попросила Реми. —
Я должна вспомнить подробности. Мы много времени проводили у тебя в
квартире? А куда ходили? Что делали?
Коул отвернулся от Реми и, вынув ключ, закрыл входную дверь.
— Порой мы готовили что-нибудь вкусное дома. — Коул небрежно
бросил пиджак на кожаный диван и снял галстук. — А порой наведывались в
ресторан.
— В какой? У нас были любимые рестораны?
Реми не удивилась, услышав, что все их вечерние развлечения, как правило,
сводились к походу в ресторан. Новый Орлеан славится отменной кухней, и для
большинства местных жителей еда — это священнодействие, а не преамбула к какому-
нибудь более интересному занятию.
— Мы любили ходить в
Мистер Би
,
Сбайзу
,
Лиглс
...
— Да-да, особенно тебе нравилось в
Лиглсе
, — припомнила Реми темно-
коралловые стены первоклассного ресторанчика, стилизованного под старинную
европейскую таверну. — Ты уверял, что обожаешь коктейль из лангустов,
но, по-моему, приходил туда любоваться на репродукции старинных гравюр.
Глаза Коула потеплели.
— На самом деле мне нравится и то, и другое.
— А куда мы еще ходили?
— Мы часто ужинали в центре: либо в
Гарден-Рум
, либо в
Бристенсе
. А
если нам хотелось чего-нибудь попроще, например, фасоли с рисом, мы
отправлялись в
Мамин ресторан
на улице Пойдрас. И, конечно, несколько раз
в месяц наведывались в
Галатур
.
— Где обедали первый раз, да? — улыбнулась Реми.
Коул кивнул и продолжил:
— Еще мы с тобой ходили на концерты. Между прочим, стоило тебе один раз
услышать Кида Шейка, как ты стала фанатичной поклонницей джаза.
Реми вспомнила Персервейшн-Холл, старое, обшарпанное здание, из открытых
дверей которого почти каждый вечер доносились дерзкие звуки трубы. И тут же
перед ее мысленным взором предстало лицо Коула, захваченного этой музыкой,
не замечающего ничего вокруг. Но, когда она попыталась вспомнить что-то еще,
образы моментально потускнели.
Расстроенная тем, что в ее памяти оживают только мимолетные, разрозненные
впечатления, Реми забросала Коула новыми вопросами:
— А как мы проводили выходные? Неужели сидели дома? Наверное, у нас все-
таки были какие-нибудь другие развлечения?
— Ты обычно таскала меня на блошиный рыно
...Закладка в соц.сетях
