Жанр: Любовные романы
Маскарад
...оул сказал, что я должна была бы носить фамилию Донован.
— Так, да не совсем. Ни дед, ни тем более Адриенна даже помыслить не
могли о свадьбе.
— Но почему? Я думала...
— Как почему? Адриенна чувствовала себя виновной в гибели брата, —
напомнила Нэтти. — Она считала, что Броуди в этой печальной истории
была уготована роль слепого орудия судьбы, а настоящей виновницей является,
конечно, она. Кроме того, с гибелью Доминика роду Жардинов суждено было
пресечься, и Адриенна очень тяжело это переживала. А потому, когда поняла,
что ждет ребенка, она не только не впала в отчаяние, но даже воспряла духом.
Перед ней впервые забрезжил луч надежды. Ничуть не сомневаясь, что рождение
внебрачного ребенка неминуемо навлечет на нее позор и всеобщее презрение,
Адриенна пошла на это и не согласилась, чтобы дед подыскал ей подходящего
жениха.
Реми недоуменно посмотрела на экономку.
— Не понимаю, почему Эмиль Жардин не настоял на своем? Он же так пекся
о чести семьи! Как бы он ни мечтал о продолжении рода, вряд ли его
обрадовала перспектива появления внебрачного ребенка. Особенно от Броуди
Донована. Ведь Эмиль догадался, кто отец ребенка?
— Естественно. Это было несложно.
— Ты зачала этого ублюдка от янки? — В глазах деда сквозили
ненависть, презрение и боль. — От того самого, который убил Доминика?
Вот почему Доминик вызвал его на дуэль, верно?
— Нет, — спокойно возразила Адриенна.
Ледяное спокойствие служило ей защитной броней, которую дед не мог пробить,
даже впадая в неистовство. Она стояла перед ним в темной комнате брата, где
все было точно так же, как и в день его гибели: на кровати лежала аккуратно
сложенная одежда, в которой он должен был выйти к ужину; слуга до сих пор не
убрал с бюро бритвенный прибор Доминика и исправно менял воду в тазике. О
трауре напоминали только свечи, горевшие перед распятием. Дед каждый день
приходил сюда молиться. Он теперь проводил все время либо на кладбище, либо
в комнате внука и ни с кем не желал разделить свое горе. Окружающие почти не
слышали его голоса. За столом Эмиль Жардин сидел молча, уставившись в
тарелку, и почти не прикасался к еде.
— Доминик знал только, что я тайно встречаюсь с... ним. — Адриенна
предпочла не называть Броуди по имени и торопливо добавила, желая положить
конец тягостному объяснению: — Право, не важно, кто отец моего ребенка. Но
он будет урожденный Жардин и получит соответствующее воспитание. Это дитя
продолжит наш род, дедушка.
— Дожили! Род Жардинов будет продолжать бастард, — с убийственным
презрением произнес старик.
— Нет, дедушка, — кротко улыбнулась Адриенна. — Этого ребенка
нам посылает Господь. Он отнял у нас Доминика, но зато даровал жизнь
младенцу. — Адриенна протянула к дедушке руки, но тот резко
отстранился. — Никто не сможет заменить нам Доминика. Однако я верю,
что мудрый Господь не случайно позволил мне зачать это дитя.
— Да, он хотел наказать тебя за грехи, — с горечью сказал Эмиль.
— О нет, это не Божья кара, а Божий дар, — убежденно возразила
Адриенна. — Происхождение моего сына останется тайной. Ваши друзья
знают, что у нас есть во Франции родня. В мае мы уедем к ним в гости и
пробудем там до ноября. А когда младенец родится, привезем его сюда и скажем
всем, что малютка — наш дальний родственник, осиротевший при рождении.
Такова была кара, которую определила себе Адриенна: прожить всю жизнь, не
признавшись никому, даже собственному ребенку, в том, что она его мать.
Впрочем, иначе и быть не могло, ибо бедняжка до конца своих дней была
обречена терзаться мыслями о брате, погибшем по ее вине. Она виновна, хотя
курок был спущен не ее рукой!
В комнату постучали.
— Войдите! — раздраженно рявкнул дед.
— Господин, вас хочет видеть мсье Варнье, — испуганно пролепетал
негр Грос-Пьер. — Я ему говорил, что вы никого не принимаете, но он
просит передать: на плантациях начались беспорядки.
— Пожалуйста, примите его, дедушка, — тихо попросила Адриенна.
Симон Варнье был секретарем и помощником Эмиля Жардина. После гибели
Доминика дед полностью отошел от дел, и они не расстроились только благодаря
Симону.
— Теперь вам есть ради кого стараться, — продолжала
Адриенна. — Поразмыслите над моими словами, и вы убедитесь, что я
права.
Она посмотрела деду в глаза и вышла из комнаты.
— Что мне сказать мсье Варнье, хозяин? — спросил чернокожий слуга
и робко добавил: — Он чем-то расстроен.
Эмиль Жардин не шелохнулся, словно не слышал. Взгляд его был устремлен куда-
то вдаль. Однако через несколько мгновений он встал и, отрешенно кивнув,
сказал:
— Да, позови его. Мне нужно с ним поговорить.
— Когда Эмиль Жардин узнал о беременности Адриенны, у него вновь
появилась цель в жизни. Но вовсе не та, на которую рассчитывала Адриенна.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Реми, хотя уже и сама угадывала
ответ.
— А то, что старик вознамерился уничтожить человека, который отнял у
него внука и опозорил внучку.
— Эмиль Жардин решил отобрать у Броуди
Кресент Лайн
? — У Реми
душа ушла в пятки. Так вот как Жардины заполучили эту компанию!..
— Совершенно верно, — кивнула Нэтти. — Естественно, подобные
вещи за один день не делаются. Да и потом, чтобы разорить такого богача, как
Донован, требовались деньги. Много денег. Поэтому дед Адриенны продал свои
сахарные и хлопковые плантации. А тем временем Симон Варнье разузнал, с кем
Броуди ведет торговлю, откуда привозит грузы, кто на него работает, сколько
и у кого он берет взаймы. И через пару месяцев после отъезда Адриенны и тети
Зизи во Францию Эмиль начал приводить свой замысел в исполнение.
— И Броуди не смог ему помешать... — не в форме вопроса, а скорее
рассуждая вслух, подхватила Реми. — Ну да, ведь Жардин был одним из
самых влиятельных людей в городе.
— Поначалу Броуди даже не понял, что происходит. Не забывай, он же
любил Адриенну и, потеряв ее, очень горевал. На какое-то время Броуди вообще
впал в меланхолию и утратил интерес ко всему на свете, даже к
Кресент
Лайн
. И когда дела у него разладились — капитаны начали один за другим
увольняться, переходя на другие корабли, матросы сходили на берег и больше
не возвращались; грузы портились, суда горели, а страховые компании
отказывались выплачивать деньги, — Броуди сперва решил, что ему просто
не везет. Но через год уже никто не хотел с ним торговать, и он наконец
заподозрил подвох. И действительно, было отчего насторожиться...
Над Вье-Карре сгустились тучи. Броуди брел по узкой темной улочке. Вдалеке
сверкнула молния, но отзвуки грома потонули в городском шуме. Броуди,
поглядев на небо, решил, что гроза начнется часа через три-четыре, не
раньше. Духота стояла невыносимая. Дождь пришелся бы сейчас очень кстати.
Подойдя к перекрестку, Броуди невольно замедлил шаг. Он теперь редко бывал
во Французском квартале. Ему до сих пор было больно думать об Адриенне,
проходить мимо тех мест, где они когда-то встречались, и вспоминать ее
улыбку, ее сияющие глаза. Хотя после гибели Доминика прошел год, боль не
утихала. Казалось, все случилось вчера.
Слепой скрипач, как обычно, стоял на углу. Броуди замер, не сразу решившись
подойти к старику, который столько раз передавал ему записки от любимой.
Донован боялся, что не удержится и начнет расспрашивать о ней. Но потом
напомнил себе:
Кресент Лайн
грозит беда, и он должен думать прежде всего о
ее спасении.
Приблизившись к скрипачу, Бруди бросил в его шляпу серебряный доллар.
— Как поживаешь, Кадо?
Старик узнал его голос и прекратил играть. Раньше он себе такого не
позволял. А потом... потом Кадо нагнулся, выудил из шляпы доллар и протянул
его Броуди.
— Ваши деньги мне больше не нужны, мишье Донован.
— Ты рехнулся, Кадо? Что ты несешь?
— Возьмите деньги и уходите. Оставьте старого Кадо в покое, —
громко заявил старик.
Броуди чуть было не врезал кулаком по надменному лицу негра.
— И ты теперь против меня, Кадо? — с горечью произнес он, выхватил
из руки скрипача монетку и бросил ее в канаву.
Но в самый последний момент, уже поворачиваясь к Кадо спиной, вдруг услышал
заговорщический шепот:
— Приходите в четыре к сапожнику на Дюмейн.
На улице Дюмейн была только одна сапожная мастерская, да и та больше
напоминала крысиную нору. Ровно в четыре Броуди уже стоял на пороге
мастерской.
Чернокожий сапожник, сидевший на табурете, поднял голову, опасливо покосился
на улицу и кивком указал Броуди на занавеску, прикрывающую дверь в еще одну
комнату.
Приблизившись к занавеске, Броуди услышал голос Кадо:
— Мишье Донован, справа от вас лежат ботинки. Притворитесь, будто вы их
рассматриваете, и не подавайте виду, что вы меня слышите. За нами следят.
Броуди послушно взял в руки выставленную на прилавке обувь.
— Что происходит, Кадо?
— У вас есть враг, — последовал тихий ответ. — Я ждал, что вы
рано или поздно придете к старому Кадо. Поэтому давно навострил уши. Знайте
же, по городу разнесся слух: тот, кто будет иметь с вами дело, может
поставить на себе крест.
— Кто распространяет такие слухи? — Ногти Броуди впились в мягкую
кожу ботинка.
— А вы не догадываетесь?
— Догадываюсь.
— Если ваше подозрение пало на Эмиля Жардина, то вы совершенно
правы, — сказал Кадо.
Броуди выругался.
— Нечистого лучше не поминать. И без него дело худо, — продолжал
старик. — Поговаривают, будто Жардин скупает ваши долговые расписки и
потом предъявит вам громадный счет.
Броуди поник головой. Коли так, его песенка спета.
— А все из-за этой проклятой пули!
— Скажу вам больше, мишье Донован. Старик ненавидит вас не только за
убийство внука.
Да, он не может простить ему и тайных свиданий с Адриенной... Броуди
похолодел от ужаса, но не подал виду.
Кадо снова заговорил:
— В феврале они привезли из Франции грудного младенца. Говорят, малыш —
круглый сирота.
— Да, я слышал, — равнодушно кивнул Броуди.
— А слуги уверяют, что мисс Адриенна любит малютку как собственного
сына, — заявил Кадо и, помолчав, прибавил: — Негры говорят, у него
рыжие волосы. Темно-рыжие, как у вас, мишье Донован.
Тут уж Броуди не выдержал и, откинув занавеску, схватил слепца за грудки.
— Что ты несешь? Говори прямо: он мой сын?
— Этого никто точно не знает, кроме мисс Адриенны, ее тетки и старого
Эмиля. Хотя злые языки утверждают, будто бы мисс Адриенне перед отъездом
нездоровилось. Но доподлинно ничего не известно, потому что все рабы,
которых они брали с собой во Францию, получили вольную и остались за
границей. Говорят, Эмиль распорядился оставить их там во избежание сплетен.
Ну и потом... откуда у малыша рыжие волосы? Среди Жардинов рыжих отродясь не
было. Значит, это в отца. Так, во всяком случае, кажется старому Кадо.
Броуди выпустил из рук серую рубашку негра. Боже, как ему хотелось поверить,
что все это правда!
— Как зовут малыша? — хрипло пробормотал он.
— Жан-Люк Этьен Жардин.
— Жан-Люк. Люк... — Имя ему понравилось.
Но действительно ли Жан-Люк — его сын? Этот вопрос не давал Броуди покоя.
Когда он вышел из мастерской, ноги сами понесли его на Ройал-стрит и
остановились перед домом Жардинов. В прохладном воздухе уже пахло близким
дождем. Броуди приблизился к деревянным воротам, немного поколебался и...
вошел в темную галерею, похожую на туннель. Торопливо взбежав по лестнице на
второй этаж, он настороженно огляделся.
Из спальни доносились приглушенные звуки женских голосов. Броуди весь
обратился в слух. Внезапно раздалось агуканье младенца. Донован встрепенулся
и, подойдя к открытым дверям, заглянул внутрь.
В комнате царил полумрак. Через пару минут глаза Броуди привыкли к темноте,
и он увидел туалетный столик из палисандрового дерева, на котором лежали
серебряные гребни. Донован понял, что попал в женскую спальню... Что это?
Радостный детский смех? Броуди обернулся на звук и заметил детскую
колыбельку, накрытую тонкой противомоскитной сеткой. Малыш, сидевший в
колыбели, громко гулил и пускал пузыри.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Донован приблизился к колыбели.
Его сердце выпрыгивало из груди, в горле застрял комок.
Когда Броуди откинул сетку, малыш изумленно посмотрел на него широко
раскрытыми глазами, потом сморщился, словно раздосадованный появлением
чужака, и замахал шелковым покрывальцем. Волосы у него были густые и
отливали рыжиной.
Броуди погладил младенца пальцем по пухленькой щечке.
— А ты красавчик, Жан-Люк!
Донован хотел убрать руку, но малыш схватил его за палец и восторженно залопотал, пытаясь привстать.
Броуди улыбнулся.
— Ты пока еще маловат, чтобы вставать.
Но все-таки подхватил малыша под мышки и поставил ножками, обутыми в
хорошенькие вязаные пинетки, на матрас. А в следующую секунду уже неловко
прижимал мальчугана к груди. Длинная льняная рубашонка малыша задралась, и
Броуди, поправляя ее, пробормотал:
— Почему никто не скажет твоей маме, что ты в этом наряде похож на
девчонку?
Малыш опять весело загулил.
Донован усмехнулся.
— Хотя нет... ты настоящий мужчина, сразу видно!
Жан-Люк завороженно уставился на рот и подбородок Броуди и вдруг схватил его
за нижнюю губу. Донован осторожно разжал пальчики сына и пощекотал его
коротенькую шейку. Жан-Люк расплылся в улыбке. Броуди чуть не заплакал от
счастья. Он прижался губами к виску младенца, от которого пахло свежестью и
молоком.
Неожиданно у Донована возникло чувство, что за ним наблюдают. Он обернулся и
посмотрел через плечо на дверь. На пороге стояла Адриенна, одетая точно так
же, как в тот раз, когда он встретил ее на кладбище. Черный цвет оттенял
белизну кожи и был ей очень к лицу.
Броуди долго не находил слов. Взгляд Адриенны, которая незаметно зашла в
спальню и видела, как он играл с ребенком, был прикован к лицу Донована.
— Я пришел посмотреть на моего сына, — наконец хрипло произнес он.
Адриенна не промолвила ни слова. Черты ее были по-прежнему бесстрастны, но в
глазах блеснули слезы счастья и гордости. Если у Броуди и оставались
последние сомнения насчет того, чей это младенец, то теперь они рассеялись
окончательно.
В темном небе блеснула молния, а вслед за этим раздался страшный раскат
грома, от которого задрожали оконные стекла. Жан-Люк захныкал, испуганно
кривя ротик. Когда же громыхнуло еще раз, он заревел в голос и потянулся к
матери. Донован неохотно отдал Адриенне ребенка и с завистью глядел, как
малыш цепляется за нее, а она ласково его успокаивает.
Хлынул ливень. Резкий ветер подхватывал брызги и заносил их в открытые двери
и окна. Броуди понимал, что ему пора уходить, но не мог сдвинуться с места.
Сердце его щемило от тоски, несбыточные мечты теснили грудь.
— Адриенна! — В коридоре раздался шелест шелковых юбок. —
Почему Жан-Люк плачет? Что случилось?
Адриенна попятилась к дверям и крикнула, оглянувшись:
— Ничего особенного! Его просто гроза напугала, тетя Зизи!
И с мольбой посмотрела на Броуди: дескать, уходи!
Поколебавшись, он погладил Жан-Люка по шелковистым волосам, легонько провел
пальцами по нежной, теплой руке Адриенны и... почувствовав, что еще немного
— и он не выдержит, бросился к лестнице, которая вела в крытую галерею.
Выбежав на улицу, Броуди прислонился спиной к деревянным воротам и долго
стоял под проливным дождем. Мысленно он все еще был в спальне Адриенны,
держал на руках младенца и чувствовал, как крошечные пальчики хватают его за
губу. Сын... У него есть сын!
Лицо Броуди озарялось улыбкой, а по щекам, сливаясь с каплями дождя, текли
слезы.
19
Экипаж проехал по Кэнал-стрит, за которой начиналась часть города,
принадлежавшая янки. Эмиль Жардин сидел, гордо выпрямив спину, на кожаном
сиденье и напряженно смотрел вдаль. Давно потухшие, мертвые глаза Эмиля
оживали, только когда при нем упоминали про Броуди Донована. Сейчас его
глаза оживленно блестели.
Эмиль сжал серебряный набалдашник трости.
— Этот адвокат... как бишь его... — Старик раздраженно прищелкнул
пальцами, пытаясь вспомнить имя юриста.
— Гораций Тейт, — подсказал секретарь Эмиля Симон Варнье, чья
безупречность давно набила окружающим оскомину.
— Вот именно! — Рука вновь опустилась на набалдашник.
Эмиль носил эту трость больше по привычке, чем по необходимости. В юности он
не расставался со шпагой. Тогда все аристократы ходили с оружием. Теперь он
был для таких забав староват, да и привычка носить оружие вышла из моды, но,
сжимая в руках трость, старик чувствовал себя уверенней. Если ему хотелось
привлечь к себе внимание, он стучал тростью об пол. Кроме того, он
пользовался ею вместо указки, а порой, когда властного старика возмущала
нерасторопность слуг, и вместо дубины.
— Этот Тейт не говорил, что он собирается нам сообщить про
Донована? — сухо поинтересовался Эмиль.
— Не про Донована, а про
Кресент Лайн
, — педантично уточнил
Симон. — Он сказал, вас это наверняка заинтересует, но вдаваться в
подробности отказался. Заявил, что будет разговаривать только с вами — и
больше ни с кем.
— А о чем он хотел меня предупредить?
— Не предупредить, а посоветовать. Мсье Тейт настоятельно вам советует
не предпринимать никаких действий против
Кресент Лайн
, пока вы не
побеседуете с ним. Он дал понять, что после этой беседы вы вполне можете
изменить тактику.
— То есть как? — поднял сросшиеся кустистые брови Эмиль
Жардин. — Интересно, на что намекает этот прохвост?
Он спросил, не ожидая ответа, а скорее рассуждая вслух, но Симон Варнье не
понял этого и пустился в догадки.
— Нам известно, что Донован пытался продать три корабля. Может быть, он
наконец нашел покупателя? Или раздобыл денег? Коли так, то требовать
погашения векселей сейчас не стоит.
— А что тебе известно про этого Тейта?
— Да почти ничего. Он появился в Новом Орлеане первого марта, около
месяца тому назад. Якобы он из Сент-Луиса, но я в этом сомневаюсь. Оттуда до
Нового Орлеана обычно добираются на речных пароходиках, а Тейт приплыл на
большом судне, принадлежащем Доновану. Корабль делал остановку в Бостоне.
Думаю, там Тейт и сел на борт. Если это так, то понятно, почему он посвящен
в дела Донована.
— Но как он узнал о моем интересе к
Кресент Лайн
?
— Он не говорит.
— Ничего, ему придется сказать, иначе я развернусь и уйду, —
заявил старик, которому очень не понравилось, что какой-то чужак мигом
пронюхал, кто намеревается погубить Броуди Донована.
Эмиль мечтал, что это будет медленная, мучительная, позорная гибель, ведь
Донован загубил и его жизнь, и жизнь Доминика и Адриенны. Так что
уничтожение Донована — не более чем справедливое возмездие. И роль мстителя
должен, конечно же, сыграть он, Жардин!
Когда карета остановилась, Эмиль поднял голову и надменно посмотрел на
выстроенные наспех домишки, напоминавшие сараи. Он всего пару раз был в
районе янки — естественно, не по своей воле, а в силу сложившихся
обстоятельств — и всякий раз давал себе зарок никогда больше не
соприкасаться с шумными, невоспитанными американцами, которые всегда
торопятся, всегда чего-то требуют и думают только о деньгах.
— Если адвокату так хотелось поговорить со мной, почему он не приехал
во Вье-Карре? — проворчал старик. — Зачем мы потащились в эту
дыру? — Я же вам объяснял, — терпеливо промолвил Симон
Варнье, — Гораций Тейт — калека. Он охромел в детстве на правую ногу и
теперь почти не способен передвигаться. В карете он не ездит, ему трудно в
нее залезать, а пешком до вас просто не дойдет.
— Не понимаю, что он мне такого может сообщить, — проворчал
старик, но тем не менее вышел из экипажа и, сурово насупившись, пошел к
дому.
Контора Горация Тейта была внутри столь же неприглядна, как и снаружи. На
грубо сколоченных полках стояли потрепанные сборники законов. Крышка
дубового письменного стола, занимавшего чуть не полкомнаты, была сильно
поцарапана. Но Эмиль Жардин по сторонам не смотрел. Его интересовал только
мужчина, сидевший за столом. Впрочем,
мужчина
— это было громко сказано: в
веснушчатом лице с золотистой челкой, в открытой, наивной улыбке сквозило
еще много мальчишеского. Перед Эмилем сидел паренек, совсем недавно
достигший совершеннолетия и только-только перебравшийся в город из
деревенской глуши; паренек, с детства ходивший за плугом и усвоивший
крестьянский образ мыслей. Плохо сшитый костюм и неумело завязанный галстук
еще больше усиливали это впечатление.
— Здрас-сьте, мистер Варнье! — Выговор парня тоже свидетельствовал
отнюдь не об аристократическом происхождении. — А вы, верно, мистер
Жардин, да? Вы уж извините, что я не встаю, это из-за ноги.
Эмиль заметил костыли, прислоненные к стене. Правая нога адвоката
безжизненно свисала со стула.
— Да вы садитесь! — радушно улыбнулся Гораций и указал на три
стула, поставленные полукругом возле стола.
Эмиль проигнорировал его приглашение. Как только он увидел Горация, у него
не осталось ни малейших сомнений в том, что свидание окажется предельно
кратким.
— Давайте не будем тратить время попусту, мсье Тейт, — глухо
сказал старик.
И вдруг откуда-то сзади послышался голос:
— Что верно, то верно. Время — деньги.
Эмиль резко повернул голову и замер.
Броуди спокойно встретил его взгляд, закурил сигару и, сделав пару затяжек,
спросил:
— Вы удивлены?
Эмиль Жардин побагровел.
— Что это значит, господин адвокат? Я не позволю... Это
кощунство! — Он стукнул палкой об пол. — Пойдем, Симон. Мы не
можем здесь больше оставаться.
Произнеся последнюю фразу, Эмиль вызывающе посмотрел на Броуди, словно
предлагая ему: попробуй, останови меня! Но Броуди равнодушно пожал плечами.
— Не хотите — не оставайтесь. Мне лично все равно. Но, думаю, перед
уходом вам будет небезынтересно ознакомиться с некоторыми бумагами.
Эмиль сверкнул глазами, но спорить не стал и, обратившись к своему
помощнику, проворчал:
— Дай мне взглянуть, что там у них такое.
Гораций Тейт молча подал документы Симону Варнье, который так же без слов протянул их Эмилю Жардину.
— Подставь ему стул, Симон, — усмехнулся Броуди. — Я полагаю,
ему захочется сесть.
Не успел Эмиль дочитать первый абзац, как руки у него задрожали, а от лица
отхлынула кровь.
— Что это?
Он бессильно опустился на стул, вовремя поданный Симоном.
— Там все написано, — горько улыбнулся Броуди. — Вам ведь не
терпится уничтожить
Кресент Лайн
? Вот я и решил поставить вас в
известность, что эта компания мне больше не принадлежит.
Старик нервно теребил уголки бумаг.
— Нет... это невозможно... я... я не позволю!
— Дело уже сделано. Все законно, честь по чести: подписи собраны,
печати поставлены. Конечно, вы можете и дальше гнуть свою линию, но хотелось
бы посмотреть, как вы будете требовать погашения векселей от своего
правнука. Ах, пардон! Совсем забыл — вы же выдаете Жан-Люка за своего
дальнего родственника. Но в таком случае вам, как его опекуну, следует иметь
в виду, что моя компания и дом принадлежат отныне ему. Прочтите до конца, и
вы узнаете, что я назначил присутствующего здесь мистера Тейта, отца Мэлона
и Адриенну душеприказчиками моего сына, которые будут распоряжаться его
собственностью, пока мальчику не исполнится двадцать один год.
— Но как... как... — задыхаясь от волнения, воскликнул старик.
— Как я выяснил, что Жан-Люк — мой сын? — бесстрастно продолжил
Броуди. — Народная мудрость гласит:
На чужой роток не накинешь
платок
. Ск
...Закладка в соц.сетях
