Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
... На мгновение Катрин остановилась у ворот, выходящих на долину. Они
оставались открытыми, чтобы принять беглецов. Их
закрывали только при крайней необходимости. Здесь ночная мгла уже сгустилась, но
по ту сторону каменного свода, на уровне
решетки, на равнине еще было довольно светло.
Под тяжелым сводом зажегся факел, и его пламя отразилось на железных шапках
лучников, расставленных здесь сержантом
Николя Барралем и помогавших ему осматривать и распределять по группам беглецов.
Заметив свою госпожу, Николя поднес руку к каске, и под густыми черными
усами, придававшими ему сходство с
галльскими воинами, появилась улыбка.
- Когда я услышал набат, то все понял! Наверху, на стене, стоят трое
часовых и следят за Антрейгской дорогой и всеми
тропами... Вы можете заняться замком, госпожа Катрин...
- Иду, Николя. Но постарайтесь принять как можно больше беженцев до того,
как поднимете мост. Я боюсь, что те, кто не
успеет войти, будут принесены в жертву!
- Кто нас атакует?
- Апшье. Судя по тому, что я видела около Понса, они не оставляют ни живой
души.
Сержант пожал плечами, отчего звякнули железные пластины, и потер нос
кожаным рукавом.
- Да, они всегда так! Сейчас конец зимы, и волки Жеводана давно уж,
наверное, постятся. Я слышал, что они предприняли
поход к Набиналу и даже немного помяли монахов Обрака. Но не думал, что они
доберутся до нас! Их здесь никогда не было.
- Да нет же, - с горечью поправила его Катрин. - Они приезжали прошлой
осенью. Беро д'Апшье был на крестинах моей
дочери Изабеллы.
- Странный способ платить за оказанное гостеприимство! И думается мне,
госпожа Катрин, они, должно быть, узнали, что
мессир Арно снова ушел на войну. Ну и увидели подходящую возможность: Монсальви
в руках женщины!
- Они это узнали, Николя, я даже знаю от кого. В Понсе я видела одного
человека, который зажигал вязанку хвороста под
ногами женщины, повешенной на дереве за волосы. Это был Жерве Мальфра!
Сержант сплюнул и вытер рот.
- Этот нищий ублюдок! Вы должны были его повесить, госпожа Катрин. Мессир
Арно, уж он бы не помедлил.
Катрин не ответила и, сделав прощальный жест, направила лошадь к крепостной
стене замка. Вот уже скоро два месяца, как
уехал Арно, уехал в разгар зимы, когда все было окутано снегом и дороги стали
труднодоступными, уехал, уведя с собой цвет
знати, самых молодых солдат, тех, кто горел желанием отличиться в сражении. В
ожидании готовящейся военной кампании
коннетабль де Ришмон, которого король только что назначил своим наместником в
Иль-де-Франс, снова поднимал войска для
штурма Парижа. Пришло время, чтобы отобрать у англичанина свою столицу,
терпевшую, судя по разговорам, большие
бедствия. "Он уехал слишком счастливым, - с горечью думала Катрин. - поменяв
мрачную тоску овернской зимы на пьянящую,
наполненную сражениями жизнь, единственную, которую он любил".
Правда, на вечере по случаю большого праздника осени и крещения Изабеллы
Арно пообещал своей жене, что они никогда
больше не расстанутся и что она сможет следовать за ним, когда он снова
отправится на войну. Но Катрин простудилась и была
совершенно разбита. Конечно, не было сомнения, что она не выдержит длинные
конные переезды в это суровое время года. И
госпоже де Монсальви вдруг показалось, что ее сеньор был как-то странно
удовлетворен, что ее болезнь освобождает его от
обещания, которое он дал с ребяческой опрометчивостью.
- В любом случае ты не смогла бы следовать за мной, - говорил он ей в
утешение, когда она глазами, полными слез, следила,
как ее муж примеряет доспехи. - Будут суровые бои. Англичанин цепляется за
французскую землю, как раненый кабан за свое
логово. А дети, все наши люди... Они нуждаются в своей госпоже, моя милая.
- Не нуждаются ли они также в своем сеньоре? Его им так долго не хватало.
С сурового и красивого лица Арно де Монсальви исчезло выражение добродушной
радости. Складка недовольства сомкнула
его черные брови.
- Они бы нуждались во мне, если бы им угрожала какая-нибудь серьезная
опасность. Но, благодарение Богу, больше нет
врагов, способных нам угрожать в наших горах. В Оверни уже давно нет английских
крепостей, а те, чьи симпатии из-за
дружбы с Бургундией могли бы быть на стороне англичан, не осмелятся более
обнаружить себя. Что касается наемников, их
время прошло. Нет больше Эмерико Марше, угрожавшего нашим землям и кошелькам. А
король должен вернуть себе землю,
данную ему Богом. Он не сможет называться королем Франции, пока Париж будет в
руках англичан. Я должен идти туда. Но
сражения кончатся, я позову тебя, когда мы будем праздновать победу. А до этого,
повторяю, тебе не грозит никакая опасность,
мое сердце. Однако я оставляю тебе Жосса и самых закаленных моих солдат...
Самых закаленных, да, пожалуй, но главным образом самых старых. Тех, кто
больше любил греть свои ревматические
суставы в караульной комнате, попивая теплое вино, чем сырыми ночами неусыпно
стоять на страже на крепостной стене.
Самому молодому, их начальнику Николя Барралю, было уже около сорока, а это был
возраст очень зрелый в ту пору, когда
долгожители были большой редкостью. Правда, был еще один сеньор на этой земле,
Бернар де Кальмон д'О и его тридцать
монахов; и Арно прекрасно знал, что это были за люди.
Итак, он покинул Монсальви заиндевелым утром, гордо восседая на своем
боевом вороном коне, и злой ветер плоскогорья
развевал его знамя. Мрачное, черное с серебром, оно составляло резкий контраст с
яркими, весело раскрашенными флажками,
развевавшимися на копьях его рыцарей.
С ним были лучшие представители местной знати - все те, кто счел за честь
следовать за графом де Монсальви на помощь
столице: Рокморели де Кассаниуз, Фабрефоры де Лабессерт, Сермюры, сеньоры де ла
Салль и де Вилльмюр, сопровождаемые
своим эскортом, преисполненные радостью от того, что идут на войну, как
уезжающие на каникулы школьники...
Катрин с дозорной галереи замка смотрела, как они уходят под низкими
облаками и прорываются сквозь резкий ветер. Ей
так ни разу и не пришлось увидеть обернувшегося к ней Арно, чтобы послать ему
последнее прости. Она чувствовала, что если
бы он мог, то послал бы лошадь в галоп. Ему хотелось поскорее присоединиться к
товарищам по оружию, другим королевским
капитанам, Ла Иру, Ксантраю, Шабанну, всем этим людям, для которых жизнь только
тогда имела ценность, когда она
проходила в смертельной опасности, в победах. Эти люди ткали между Катрин и ее
мужем плотный ковер из стали и крови, где
яркие фигуры поднимались на золоте, горящем утром победы, и лазури королевских
знамен, встающих напротив черных
линий врагов. Были еще долгие годы братства, общих воспоминаний, радостных и
трагических, полученные вместе раны, кровь
из которых, смешиваясь в единое целое в тазу цирюльника, орошает все ту же
примятую траву.
Жизнь мужчин и среди мужчин! Жизнь, принадлежащая только им и где любая
женщина, даже самая любимая, всегда
будет только незваной гостьей!
"Его друзья ему по сердцу больше, чем я", - подумала она тогда.
Тем не менее ночью, предшествовавшей отъезду, его любовь граничила с
неистовством. Он овладевал ею снова и снова до
тех пор, пока наконец не был вынужден сорвать взмокшие простыни, обнажив нежное
покорное тело. Никогда еще Катрин не
знала его таким, не испытывала радости, такой огромной и такой опустошающей. Но
в этой пронзительной радости странная
мысль вдруг зародилась в мозгу Катрин, и, когда наконец монастырский колокол
зазвонил заутреню и муж упал рядом с ней,
задыхаясь и готовый, как обессиленный пловец, пойти на дно самого глубокого сна,
она съежилась около него и, прижавшись
губами к его мускулистой груди, прошептала:
- Ты никогда меня еще так не любил... Почему?
Уже сквозь туман сна он спокойно ответил:
- Потому что я этого желал.., и чтобы ты не забыла меня, когда я буду
далеко...
Больше он не сказал ни слова и уснул, крепко сжимая в кулаке влажную руку
жены, как если бы боялся, что она удалится от
него хотя бы на мгновение. И Катрин поняла, что не ошиблась. Он решил очень
просто: лучший способ - дать молодой жене
забыть мужа - это заполнить долгое время своего отсутствия недомоганиями
ожидаемого материнства. В общем, чисто
мужское умозаключение и совершенно в духе ревнивого мужа. И в теплом мраке
галереи на куртинах "Куртина (куртин) -
часть укрепленной стены между двумя стенами. - Примеч. пер." Катрин улыбнулась.
Но эта безумная и последняя ночь прошла безрезультатно. И вот сейчас, когда
опасность, в которую Арно не верил - этот
человек никогда не умел опасаться друзей, - обрушилась на Монсальви, Катрин была
довольна, что эгоистичный и нежный
макиавеллизм ее супруга провалился. Господи, что бы она делала с недомоганиями
во время беременности тогда, когда ей надо
было играть роль воинственной героини?
Небрежным машинальным жестом Катрин прогнала сожаления, как назойливых мух.
Не думая больше об этом, она
пересекла барбакан "Барбакан (барбакана) - с арабского barbak-khaneh, стена
перед дверью. Наружное, сравнительно невысокое
укрепление с башням у рва перед мостом. В нем размещали караульные помещения и
склад, оно предохраняло основной
подъемный мост с решеткой. - Примеч." замка, и ей сразу бросилось в глаза
царившее там оживление.
Двор жужжал, как майский улей. Повсюду носились служанки; одни несли из
умывальников корзины с мокрым бельем,
другие везли на тележках тазы с водой, кувшины с растительным маслом и ставили
их у пылающих костров, которые
разжигались на крепостной стене слугами под присмотром Сатурнена, старого бальи.
В одном из углов были заняты своим
делом кузнец и оружейник, исторгая из наковальни искры и скрежет. Но на полпути
между жилыми и кухонными
помещениями, у печи, из которой женщины вынимал" дымящийся и покрытый золотой
корочкой круглый хлеб, Катрин
заметила Сару. Она, сложив руки на животе, покрытом белым передником,
верховодила над этим беспорядком, такая же
спокойная, как если бы этот день ничем не отличался от остальных. Жест ее руки и
улыбка, обращенные издали к госпоже,
были совершенно обычными, ни более быстрыми, ни более скованными. И все же еще
до того, как Катрин успела отдать
первый приказ, весь замок уже начал приготовления к военным действиям.
Впервые со времени строительства замку предстояло испытать неприятельский
огонь. Не прошло и года с тех пор, как он
был завершен. Монсальви выстроили его на месте старой крепости Пью-де-л'Арбр,
разрушенной ранее по приказу короля; на
строительство пошли значительные суммы, вносимые ежегодно их другом, торговцем
Жаком Кером "Жак Кер (около 1395 -
1456) - французский купец, финансист, государственный деятель. - Примеч. пер."
которому в трудный момент Катрин
внезапно решила подарить самую роскошную свою драгоценность - знаменитый черный
алмаз, находившийся теперь в
сокровищнице Нотр-Дам в Пью-де-Велэ.
Замок построили у южных ворот, оперев на крестьянскую стену. В своей
величественной суровости, с мощными куртинами
из серого гранита, щедро снабженный дубовыми галереями, с высоким квадратным
донжоном "Донжон - главная, самая
большая башня была жилищем сеньора и одновременно несла оборону", с тонкими
угловатыми башенками и выступающими
высокими лепными окнами нового жилья, с кружевом позолоченного флюгера, с семью
остроконечными башнями,
укрепляющими стену, он напоминал одного из сказочных драконов, лежащих у входа в
глубокие пещеры и стерегущих
сокровища. Но сможет ли он в наступивший час осады выдержать огонь врага, удары
камнеметов, катапульт или любых других
военных машин, подвешенных к стенам?
Совсем недавно, огибая лесок, Катрин почти столкнулась с волками Жеводана,
сеющими вокруг смерть. Она не успела
определить их силы, ей оставалось только повернуть лошадь и спасаться бегством,
когда по их крику поняла, что обнаружена.
Жосс, следовавший за ней, тоже ничего не успел рассмотреть. Кто мог знать, что
за груз везли с собой Апшье? Катрин боялась
за свой замок так же, как за своих людей. Он был немного и ее произведением.
Именно она заложила первый камень, обсуждала план с аббатом Бернаром и с
братом-архитектором аббатства в то время,
когда никто в Монсальви, и она в том числе, и не надеялся снова увидеть мессира
Арно в этом презренном мире.
Она хотела видеть его неприступным, но для этого следовало бы его построить
на отвесной скале, и тогда лучшей его
стражей были бы головокружительная высота и одиночество. Но она прежде всего
думала о сохранности города и аббатства,
принеся в жертву собственную безопасность, заключенный таким образом в
крепостные стены, замок Монсальви имел свои
недостатки, знакомые его владелице. Худшим из них была постоянная опасность
предательства. Конечно, Катрин полностью
доверяла своим двадцати пяти солдатам и их командиру Николя Барралю. Но кто бы
мог поручиться, что среди одиннадцати
сотен душ, живущих в городе, не найдется одна достаточно низкая, чтобы поддаться
искушению тридцати сребреников Иуды?
Один случай уже был - Жерве Мальфра, которого она приказала выгнать кнутом за
пределы города оттого, что ей претило
отдать приказ о повешении, и который присоединился к Беро д'Апшье.
Действительно, глупое великодушие, и оно вывело бы из себя Арно, узнай он
об этом. Ведь Жерве Мальфра сто раз
заслуживал веревки. Это был вор, хитрый как лиса умевший с одинаковой легкостью
прокрадываться в курятники и в девичью
постель. Он обкрадывал отцов, брюхатил девиц, но - странное дело! - если первые
приходили в бешенство и грозились содрать
с него шкуру, то ни одна из девиц никогда не жаловалась. Можно было подумать,
что они рады своему несчастью, несмотря на
покрывший их позор.
Но последняя, милая крошка Бертиль, дочь Мартена, ткача, не перенесла
своего позора, и однажды утром ее выловили из
Трюеры, бледную и холодную. И, несмотря на горе матери, несмотря на мольбы
Катрин, ее не смогли похоронить на
освященной земле. Она нашла покой у дороги. Единственное утешение, которое
владелица замка могла дать родителям, - это
вырыть узкую могилу у часовни Реклюс, у старого разрушенного жилища отшельника,
где когда-то приговоренный к епитимье
монах нес свое наказание. Вся деревня оплакивала Бертиль. Говорили, что в
объятия смерти ее толкнула боль, боль любви,
которую злодей Жерве всадил ей в сердце, как арбалетный наконечник, а после
бросил ради другой юбки. Говорили даже, что на
самоубийство толкнул ее он, потому что был жесток и любил женские страдания.
Говорили...сколько всего говорили! Столько
всего, что никогда нельзя было доказать.
И все же, когда люди Монсальви заполнили двор замка, потрясая вилами и
косами и требуя смерти Жерве, Катрин
приказала арестовать его и не спускать с него глаз. Но объявить смертный
приговор и соорудить виселицу было выше ее сил.
Она довольствовалась тем, что приговорила Жерве к ударам кнута и приказала
вышвырнуть его вечером с наступлением
темноты на снег, отдав на суд Бога и на милость волков.
Поступая таким образом, она знала, что обижает Мартена, отца Бертиль,
требовавшего отдать ему соблазнителя. Но как ему
объяснить ужас, который она испытывает от приступов народного бешенства?
Пришлось бы рассказать о событиях, давно
прошедших, когда в день гнева парижский народ повесил ее собственного отца Гоше
Легуа на вывеске его лавки.
Аббат Бернар ее одобрил:
- Вы не смогли бы убить человека, - сказал он ей в утешение. И добавил:
- Если Бог захочет, чтобы он умер, он умрет этой ночью, убитый холодом,
голодом или диким зверем. Вы были мудры, отдав
его Божьему суду. Я скажу об этом Мартену.
Но Жерве не умер, и теперь Катрин укоряла себя за милосердие, которое она
расценивала как излишнюю чувствительность.
Покарай она этого мерзавца, ее город, дом и ее близкие не подвергались бы сейчас
смертельной опасности. Она была недалека
от мысли, что Божий суд имеет свои слабые стороны, и не понимала, по какой
причине должна за это расплачиваться. Со
вздохом Катрин тронула лошадь и пересекла главный двор замка.
В воздухе стоял страшный шум от звона оружия, ударов молотков и гула огня,
и замок напоминал хорошо
выдрессированного огромного сторожевого пса, готового к смертельной схватке.
Набат все еще звонил: небо было черным.
Катрин присоединилась к Саре, отчитывавшей напуганных девушек с кухни.
- Можно подумать, - ворчала цыганка, - что через час их уже изнасилуют!
Набат звонил всего три минуты, а шестеро из них
уже спрятались под кровати! Эй, Гаспард, чем смотреть на небо так, будто оно
тебе сейчас упадет на голову, ступай-ка лучше в
сарай и скажи, чтобы подготовили для беженцев свежее сено. Вот уже первые
подходят!
Девушка исчезла, подняв вихрь своей голубой юбкой. В ворота въезжала старая
телега со сплошными колесами, в которую
был запряжен бык. В ней сидели ребятишки вокруг немой от ужаса матери. Сара
сделала движение, чтобы подойти к ним.
Катрин ее удержала:
- Где дети?
- Они уложены. С ними Донасьена, и ты хорошо сделать, если к ним
присоединишься. У тебя лицо человека, увидевшего
Дьявола.
- Так я его и видела. У него было сто ревущих голов в касках, тысяча рук,
опускавших топоры с одинаковым равнодушием
на все, будь то живые тела или деревянные двери, и кидавших факелы в дома, из
которых они вытаскивали жителей, швыряя
их в грязь, чтобы потом зарезать как баранов.
Черные глаза Сары, придававшие ей несколько демонический вид, внимательно
оглядели Катрин.. - Что ты будешь делать?
Катрин пожала плечами.
- Сопротивляться, конечно! Аббат уже собирается нам помочь. - И с наивной
гордостью, более сильной, чем страх добавила:
- И пример должна подать я, потому что я - госпожа де Монсальви! Занимайся
беженцами, я же отправлюсь к воротам
Орийяка, посмотреть, как там идут дела. Наступает ночь, и наемники с вечера не
станут осаждать замок. Они не найдут дороги.
Но они должны были уже обосноваться на плато.
Развернув лошадь, Катрин пустилась обратно. Продвигаться приходилось
медленно, так как ее окружал поток бегущих
крестьян. У всех на лицах был написан ужас. Каждый, или почти каждый, уже
пережил четыре года назад нашествие
наемников Валетты, наместника кастильца Родриго де Вилла-Андрадо. Одни
подверглись пытке, другие видели, как
скончались под пыткой их близкие.
В ушах тех, кто остался в живых, еще стояли крики страдания и предсмертной
агонии.
На ходу они молились, останавливаясь только для того, чтобы приветствовать
Катрин и попросить ее покровительства. К
каждому она обращала слова надежды и приветствия. Видя ее спокойной и уверенной,
люди успокаивались, страх их
становился менее гнетущим.
Город, который обычно с наступлением ночи и после сигнала к тушению огней
становился похожим на свернувшегося
клубком огромного черного кота, теперь наполнился шумом и огнями, казалось, что
готовится большой праздник, если бы
взгляды людей не были так тревожны. Даже в скрежете вывесок, раскачиваемых
вечерним ветром, было что-то угрожающее.
На крепостной стене, над забаррикадированными по всем правилам воротами
Орийяка, собралась толпа. Наседающие друг
на друга мужчины, женщины, дети, старики яростно вопили и обрушивали поток
оскорблений в адрес невидимого врага. Стоял
невообразимый гвалт.
В середине толпы Катрин заметила Жосса, который пытался заставить их
замолчать. Быстро привязав лошадь к кольцу у
дверей шорника и подхватив платье, она бросилась по крутой известняковой
лестнице, которая вела к обходной лестнице. Ктото
увидел, как она поднимается, и крикнул:
- Вот госпожа Катрин! Расступитесь! Дайте место нашей заступнице!
Эти слова, свидетельствующие о наивном доверии и нежной преданности,
вызвали у нее улыбку и одновременно сжали
сердце. Разве не была она одна для этих славных людей последним земным
прибежищем, той, на которую возлагали они все
свои надежды? Для них владелица замка была как бы воплощением той другой
госпожи-заступницы, Долее возвышенной и
могущественной, той Небесной Дамы, которая была для них надеждой и опорой. И
если сердце Катрин сжалось, то потому, что
она вдруг ощутила свою слабость, именно в тот момент, когда ей предстояло стать
достойной этого доверия.
Схваченная десятками рук, которые помогли ей преодолеть последние ступени,
она вдруг оказалась, сама не зная как, у
зубца стены рядом с аббатом Бернаром; выражение его лица показалось ей странно
застывшим.
- Я собирался за вами послать, госпожа Катрин, - прошептал он быстро. - Я
попытался начать переговоры, но эти люди хотят
говорить только с вами.
- Тогда я буду говорить. Хотя у меня совершенно нет надежды быть
услышанной.
Опершись руками на стену у зубца, она подалась вперед... По всему спуску,
бежавшему от Пью-де-л'Арбр и упиравшемуся в
стены Монсальви, копошились люди. Значительное, но разрозненное войско сеньоров
д'Апшье уже разбивало лагерь. На
опушке леса на нескольких туазах натягивались палатки. Одни сооружались из
грубых козлиных шкур со слипшейся от грязи
шерстью, на других потускневшая и заляпанная грязью богатая ткань чередовалась с
большими кусками мешковины.
Зажигались огни, отражаясь красноватым глянцем на бородатых лицах солдат.
Некоторые уже начинали готовить ужин. Одни
сдирали шкуру с только что убитых двух кабанов и трех баранов, Другие вешали
огромные котлы на пики, составленные в
козлы, а в это время третья группа выкатывала бочку из покинутого дома. Казалось
странным, что ни один дом маленького
предместья еще не горел.
Застывший взгляд Катрин остановился на нескольких всадниках, неподвижно
стоявших по другую сторону рва и
смотревших на стену. Один из них, самый старый, опережал остальных на несколько
шагов. Узнав хозяйку, он начал
ухмыляться.
- Что же вы, госпожа Катрин! - крикнул он. - Вот каково ваше
гостеприимство? Почему, приехав к вам с моими сыновьями
как добрые друзья, мы находим ворота запертыми и на стенах вашу деревенщину?
- Беро д'Апшье! Добрые друзья не приезжают с бандой, которая грабит,
сжигает и убивает. Открывшись для вас и ваших
сыновей, ворота Монсальви останутся закрытыми для ваших солдафонов. Хоть раз
будьте откровенны: зачем вы приехали
сюда?
Человек начал смеяться, и Катрин подумала, что Жеводанский волк не зря
получил свое прозвище. Она решила что волки
могли бы обидеться такому сравнению. Несмотря на свой возраст, длинные конные
переезды, тяжелую посадку в седле и
ссутулившуюся спину, он обладал еще медвежьей силой. Грузный, на своем боевом
коне, Беро был больше похож на бандита,
чем на сеньора из хорошего рода, каким на самом деле являлся. Открытое забрало
его шлема позволяло видеть его костистое
лицо, длинный подбородок, заросший серой щетиной, придававшей почтенному отцу
семейства Апшье вид старой рыси.
Неопределенного цвета никогда не мигающие глаза, глубоко сидящие в орбитах,
багровое лицо, покрытое грязью, как тонкой
сеткой, и фиолетового оттенка отвисшая губа, обнажавшая скопление гнилых
пеньков, - все это было отталкивающе уродливо.
За ним вытянулись в ряд трое других всадников: его сыновья и его бастард.
Сыновья - Жан и Франсуа - казались
помолодевшими копиями отца: та же страшная сила, те же лица хитрых волков, с
горевшими как угли зрачками и полными
губами цвета свежей крови. Бастард Гонне был плодом чудовищного преступления.
Его мать, хрупкую монашку, изнасиловали
в объятом пламенем монастыре, затем увезли в баронский замок, где она служила
потехой до самой своей смерти. Там и
родился Гонне, в котором были немного притушены дикие черты его сводных братьев.
Его волосы были светлее, он был более
тонок, более раскован, но хитрость, как маска, приклеилась к тонким чертам, а в
его бледных глазах тускло мерцал серозеленый
отблеск болотной тины. Он был без каски, и его светлые волосы
развевались на вечернем ветру. Он не носил шпаги,
так как не был царем, но с луки его седла свешивались топор лесоруба и.., только
что отрезанная человеческая голова, на
которую Катрин не решалась смотреть из боязни узнать знакомые черты. Так как
ответа не последовало, она повторила вопрос
более твердо:
- Я жду! Зачем вы приехали в мой дом?
Старик засмеялся, вытер влажный нос раструбом перчатки и, разинув рот,
прокричал:
- Проезда, милая дама, только проезда! Разве вы не госпожа и не
хранительница дороги, ведущей на Антреиг и Конк?
Каждый день путешественники едут через Монсальви и платят дорожную пошлину.
Почему вы нам отказываете?
- Да, путешественники проезжают, правда, днем, а не ночью, но вооруженное
войско никогда не получит разрешение
проехать через наш город. Если вам нужно в Антрейр, можете ехать долиной.
- Чтобы переломать кости наших лошадей? Покорно благодарю! Мы предпочитаем
проехать через Монсальви...
- Только проехать? - спросил аббат.
- А может быть, и остановиться немного. Мы выдохлись, умираем от голода, а
время года суровое. Вы что же, не можете
оказать должный прием христианам?
- У христиан не бывает такой поклажи, - крикнула хозяйка замка, указывая
пальцем на чудовищный трофей Гонне. - Так что
поезжайте своей дорогой, Беро д'Апшье, или, что еще лучше, возвращайтесь, откуда
приехали. Правда, на этом пути нечего уже
грабить и жечь!
- Да, мало что осталось, - подтвердил Беро. - И это весь ваш прием, госпожа
Катрин? Еще совсем недавно ваш супруг
принимал нас намного лучше.
- Ваш сегодняшний визит доказывает, что он был не прав. Уезжайте, Монсальви
не открывает ворот, когда сеньора нет дома.
И вы это отлично знали, в противном случае вас не было бы здесь, не так ли?
Хитрый огонек вспыхнул в глазах Беро.
- Конечно же, мы это знаем. За вашими стенами больше нет никого, кроме
монахов, стариков и детей. Вам нужны
мужчины, и я предлагаю вам свое покровительство.
Вокруг Катрин поднялся сильный ропот. Народ Монсальви, до сих пор молча и
внимательно следивший за разговором,
начал показывать зубы. Насмешливый голос кумушки бросил со стены:
- Посмотрись в зеркало, Беро! Уж не принимаешь ли ты себя за юнца? У нас
еще остались мужчины получше и половчее
тебя! А твое покровительство...
Продолжение этой фразы в устах Гоберты вызвало улыбку у Катрин и рев
восторга
...Закладка в соц.сетях
