Жанр: Любовные романы
Агнесса Том 1
... второй раз, услышала шорох: кто-то скрывался внутри.
— Мистер Энтони! — позвала Агнесса. — Откройте!
Прошла минута.
— Кто? — спросил вдруг незнакомый голос, странный, неизвестно даже
кому принадлежащий: мужчине или женщине; он существовал как-то отдельно от
самого говорящего; казалось, слова произносит царящая в доме пустота.
— Мне нужен доктор Энтони.
— Зачем? — спросил жестяной, пугающий своим бесстрастием голос.
— Я хочу поговорить с ним. Откройте, пожалуйста.
— Его нет, — не сдавался невидимый собеседник.
— Когда он вернется? — Агнесса тоже решила не отступать.
Голос смолк. Потом вдруг произнес внятно:
— Убирайся!
Агнесса отпрянула. Жестяной оттенок голоса исчез, теперь в нем звучала
ненависть, глубоко въевшаяся в каждую ноту. Агнессе показалось, что говорит
старуха: она даже представила себе ее костлявую, высохшую, со злыми, ничего,
кроме этой злобы, не выражающими глазами и цепкими пальцами.
— Убирайся! — повторил голос. — Доктор уехал, его не будет,
он не вернется сюда!
Агнесса быстро сошла с крыльца. Во всем этом ей почудилось что-то жуткое;
она бросила взгляд на окна, но ни тени, ни взора не мелькнуло за ними, все
было глухо, слепо, мертво.
Агнесса вернулась домой. Она не могла передать словами, как невыносимо
одиноко было ночью в темной, сразу ставшей чужой комнате. Ей виделись тени,
чудились неясные вздохи, точно кто-то призрачно-злобный стоял возле ее
изголовья, и она тянула руку вниз, чтобы прикоснуться к теплому боку
лежащего возле кровати Керби. А потом и Керби исчез, не пришел домой, и она
осталась совсем одна. Одна, навеки одна! Одна-одинешенька на этом огромном
свете, без поддержки, без смысла жизни, без любви! Без Джека... Пришел
момент, когда она начала понимать наконец, что наделала ошибок в самом
начале своей жизни, ошибок, которые не исправить уже никогда. Она не
представляла себе, что же станет делать дальше, для чего ей теперь жить. Она
знала, что ей не поможет никто, ибо ни капли сострадания не вызовет у людей
несчастная любовница убитого преступника, которого преследовал и уничтожил
закон.
Теперь Агнесса не плакала, она молчала. Она никому не говорила о своем горе,
ей вполне хватало разговоров с самой собой. Прошло немало времени, прежде
чем она решилась оставить этот край. Лишенная поддержки близких, она могла
полагаться только на себя, но душа ее была опустошена, сердце разбито, и она
не чувствовала в себе сил продолжать жизнь; ей уже не хотелось возвращаться
в Калифорнию, не хотелось ничего. И к прежней жизни не было возврата.
Агнесса уезжала, зная, что никогда больше не вернется сюда, и ее мучило
сознание того, что она, возможно, так и не узнает до конца правды об участи
Джека. У нее не было уверенности в том, что он жив, но и в смерть его было
больно поверить.
Бог мой, если б тогда они не встретились или не сбежали вместе, Джек бы
остался на конном заводе и, вероятно, не стал бы тем, кем ему суждено было
стать, не умер бы так скоро! И ее ждала бы иная жизнь... Они оба были бы
живы и, возможно, даже счастливы, пусть как-то по-другому, но счастливы. А
теперь умер не только Джек, но и она сама умерла для счастливой жизни. Что
ждало ее впереди?
Одна, навеки одна!
Она стояла на палубе парохода и смотрела в печальную даль. В памяти ее
длинной лентой проплывали события, лица, голоса — она молча внимала им, не
имея ни сил, ни слез.
Ее не оставляло чувство вины, но она не понимала, в чем и перед кем
виновата; она была несчастлива, но не знала, кто лишил ее счастья; Агнессу
страшило грядущее одиночество, но ей не нужен был никто.
Весенний ветер налетел внезапно, голова закружилась. Агнесса ухватилась за перила, чтобы не упасть.
— Джек, как же это случилось, Джек? — прошептала она. — Где
ты? Что мне делать теперь? — И этот ше пот был, как последнее дыхание
жизни.
На пароходе толпилось множество людей — она затерялась среди них,
молчаливая, сломленная горем.
Вещей она взяла мало, ей казалось, что они уже не пригодятся. Агнесса
положила в сумку лишь портрет отца, кинжальчик Александра Тернера (второго
она не нашла и не смогла вспомнить, говорил ли Джек что-нибудь о том, где
он), несколько книжек, нотную тетрадь те предметы, которые и раньше ценила
дороже всех остальных. У нее осталось немного золота, она машинально взяла
его с собой.
Попрощалась с Элси, с миссис Бингс... Они пытались помочь девушке, они не
желали ей зла, но — бесполезно: прииск был наводнен слухами, кто-то что-то
слышал, видел и — ничего не знал наверняка. А ко времени отъезда Агнессы
история эта и вовсе стала забываться; так бывало всегда: другие события,
новые люди...
Агнесса подошла к борту. Она заметила наверху странное шевелящееся существо,
и сердце забилось в предчувствии: что-то произойдет!
Она напрягла зрение, но не увидела, а скорее угадала, что с горки несется
Керби. Собака спустилась вниз и теперь, уже отчетливо различимая, вихрем
мчалась по берегу.
Агнесса протолкалась вперед.
— Керби!
Трап убрали. Агнесса кинулась к рубке, на ходу повторяя:
— Подождите, прошу вас, подождите!
Многие пассажиры с интересом следили за девушкой и собакой. Пес с лаем
метался по пристани. Было еще не поздно: расстояние от борта парохода до
берега составляло около пяти футов.
— Керби, прыгай! — крикнула Агнесса.
Керби напрягся и внезапно мощным прыжком очутился на палубе.
Они одновременно бросились друг к другу. Агнесса целовала пса прямо в морду,
а он, исхудавший, неимоверно грязный, повизгивая, ласкался к ней. Пассажиры,
дивясь, смотрели на бурную встречу друзей.
Преданные собачьи глаза сказали все без слов,
Агнесса повела Керби на корму, подальше от любопытных взглядов. Там села на
вещи, а усталый Керби лег рядом, по обыкновению положив голову на колени
хозяйки. Она гладила пса, а он вздыхал по-собачьи тяжко, словно понимая ее
мысли или думая свою, такую же грустную, думу.
Агнесса уезжала растерянная, опустошенная, не успев очнуться от потрясения и
осознать то, что так внезапно, разом разрушило ее жизнь. Она не могла
представить себе будущего, а если все же начинала думать о нем, то перед
мысленным взором сплошной стеной вставал беспросветный мрак.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Город Хоултон невелик, но с чисто провинциальной наивностью гордится тем,
чем гордятся и его собратья — гиганты: фабриками, деловыми конторами,
увеселительными заведениями и магазинами.
Застроенный особняками центр хорошеет с каждым годом, вытесняя, уничтожая
все, что может напомнить о существовании другой жизни, менее приятной, чем
жизнь этих нарядных улиц. И все же по мостовой, случается, одновременно
бегут кокетливые экипажи и влачатся грубые тяжелые повозки, в одной и той же
толпе можно увидеть белые перчатки леди и застиранную юбку какой-нибудь
фабричной девчонки.
Центр окружен районом строений, где живут люди со средним достатком; он
самый большой, а на окраине жмутся к земле бедные, похожие на сараи
бесформенные жилища — обиталища нищеты.
На первом этаже ветхого дома, в тесной комнатке с полупрогнившим полом и
единственным выходящим во дворик окном живут трое: молоденькая женщина,
маленькая девочка и собака.
Рано утром женщина вскакивает с постели, быстро одевается и будит малышку. И
моментально из-под кровати вылезает огромный лохматый пес. В ожидании
хозяйки он становится у двери. Девушка берет на руки еще сонную девочку и,
выйдя за порог, стучится в соседнюю дверь.
Минуту спустя она вместе с собакой спешит по улице в центр города к большому
ресторану, в котором выполняет одну из самых тяжелых и грязных работ — моет
посуду. Рабочий день длится долго, до самой темноты, случается работать и по
ночам.
Она исчезает в дверях черного хода, а пес садится на тротуар и, не сходя с
места, не обращая внимания на прохожих, терпеливо ждет хозяйку.
Вечером, к великой радости собаки, женщина наконец появляется. Они идут
обратно; по пути женщина забегает в лавку и покупает что-нибудь на ужин.
Вернувшись домой, она открывает ключом дверь, которую, если потребуется,
можно выбить ударом ноги, хотя это никому не приходило в голову: в комнатке
просто нечего красть. В холода хозяйка топит печку, а когда помещение
наполняется теплом, забирает девочку от соседей.
У соседки тоже есть дети, требующие немало забот, но она не хочет
отказываться от денег и соглашается присмотреть за малышкой.
Остаток вечера проходит незаметно. Хозяйка комнатки беседует и играет с
ребенком или занимается своим убогим хозяйством.
И так — всю неделю.
По выходным дням они ходят гулять в расположенный неподалеку парк: девушка
несет на руках малышку, рядом важно ступает пес. И девочка смотрит на мир
широко раскрытыми наивными глазами, прижавшись к матери, для которой нет в
целом свете существа дороже и роднее, чем маленькая дочь.
В квартале о девушке говорят всякое. Одни утверждают, что отец ребенка умер,
другие — что он ее бросил, третьи — что она была гулящей девицей и родила
дочь неизвестно от кого. Сама она никогда о себе не рассказывает, поэтому
правды не знает никто. Живет она замкнуто, почти ни с кем не общается.
Мужчины ее не посещают. Большую часть своего ничтожного заработка она тратит
на дочь.
В их маленький мирок проникнуть трудно, они тщательно охраняют его, и
некоторым обитателям квартала кажется, что девушка, девчушка и собака
счастливы каким-то особым, тихим и печальным счастьем.
На первом этаже ветхого дома в тесной комнатке живут трое: Агнесса Митчелл,
ее дочь Джессика и сенбернар Керби.
Агнесса покинула прииск с чувством утраты, утраты всего, что имела она
некогда в этой жизни.
Ей некуда было ехать, и, выбравшись к железной дороге, она купила билет до
первой попавшейся станции — городка, никогда не виданного ею, совсем чужого.
Ей было все равно.
Предчувствия, возникшие еще в дороге, получили подтверждение: она убедилась
в том, что ждет ребенка, но даже это событие, способное перевернуть,
изменить всю жизнь, поначалу не вызывало у Агнессы иных чувств, кроме
слабого, безотчетного удивления и столь же безотчетного страха перед тем,
что еще не случалось испытать.
Агнесса нашла квартиру недалеко от вокзала и часто, сама не зная зачем,
ходила встречать поезда; подолгу стояла на перроне, ожидая поезда,
вглядываясь в равнодушно плывущую мимо толпу.
Она не опустилась, не стала безразлично-холодной и вместе с тем жила точно в
каком-то забытьи. Деньги у нее пока были, и она перестала думать о том, что
они когда-нибудь кончатся.
Однажды на вокзале ей стало плохо: опустившись на скамью, она почти потеряла
сознание. По соседству оказались две молодые дамы, они помогли девушке
прийти в себя и, поскольку положение ее было уже достаточно заметным,
посоветовавшись, отвели Агнессу в родильный приют, где она и поселилась до
поры до времени. Керби жил тут же, при ней, во дворе приюта, и Агнесса
каждый день кормила его остатками обеда.
Появление ребенка, может быть, из-за пережитых волнений далось ей нелегко;
одно время она была почти при смерти, но постепенно оправилась. К всеобщему
удивлению, выжила также и девочка.
Агнесса не умела ухаживать за ребенком, а поначалу и не могла из-за болезни,
но сестры приюта были добры и выходили маленькое слабое создание, своим
рождением чуть было не погубившее мать, а теперь дававшее ей жизненные силы.
Взяв первый раз на руки ребенка, Агнесса осознала до конца, что это дочь ее
и Джека. Это было необычно и радостно. Она словно начала жить заново,
очнувшись от потрясений прежних дней. В появлении ребенка было веление
судьбы или воля случая, даровавшие Агнессе то самое спасение от одиночества,
о котором так страстно молила она.
Оставив приют, Агнесса переехала на новую квартиру, тогда еще другую,
побольше, посветлее, и, пока позволяли средства, не работала, а ухаживала за
дочкой, но деньги кончились, и нужно было как-то их добывать, на сей раз
самостоятельно.
Агнесса не имела рекомендаций, никого здесь не знала у нее, одинокой, да еще
с внебрачным ребенком, шансов найти хорошую работу практически не было. В
гувернантки она идти не хотела; на такие места с детьми не брали, а отдать
Джессику в чужие руки, неделями не видеться с нею — такого Агнесса не
допускала и в мыслях. Но больше ждать было нельзя, и после нескольких недель
бесплодных поисков она взялась за первую попавшуюся работу, еще раз поменяла
квартиру и стала жить в надежде на лучшее.
Зарабатывая гроши, она экономила на всем, кроме того, что касалось Джессики.
Ей советовали продать собаку, содержание которой стоило немалых денег, но
она не согласилась, не могла предать Керби, верного друга. После получки
Агнесса покупала ему кости, а остальное время пес жил на овсянке и той еде,
которую Агнессе удавалось принести с работы, — это была единственная
положительная сторона того каторжного труда, который приходилось выполнять.
Перемыть за день горы тарелок, вилок, ножей, ни разу не присесть, не выйти
на воздух — к вечеру у Агнессы кружилась голова, а по ночам первое время
снились кошмары.
Ее руки, пальцы, игравшие Шуберта и Бетховена, не привыкли к пару и горячей
воде, онемевшие ноги ныли, глаза ничего не видели; к тому же требовалась
скорость — особенно изматывало Агнессу. Но постепенно она наловчилась и в
последнее время справлялась недурно, однако атмосфера, царящая в кухне,
угнетала ее. Агнесса оказалась самой молодой работницей, и ей нередко
приходилось выслушивать замечания. Каким-то образом стало известно о ее
положении: о том, что у нее есть ребенок, но нет и не было мужа; Агнесса
чувствовала молчаливое осуждение женщин. Впрочем, молчали не все. Некая
Вильгельмина, толстая хриплоголосая особа неопределенного возраста, с
первого взгляда невзлюбила девушку и постоянно отпускала колкости, не
оставляя ее в покое.
— Вот диво! — говорила она обычно так, чтобы слышали не только
соседки, но и Агнесса. — Да будь я помоложе, смазливой и с осиной
талией, стала бы я гнуться над посудой?! Неужели не нашлось бы мужчин,
согласных мне заплатить?
— Да ведь не все могут так, — возражала соседка.
— Кое-кто, во всяком случае, может! — Вильгельмина повышала
голос, — что ей?.. Разве она барышня, чтоб блюсти свою честь? Есть же у
нее ребенок?! А дети, как известно, родятся не от святого духа, так что
нечего прикидываться скромницей!
Агнесса не отвечала, она лишь ниже склонялась над водой и молчала, словно не
слыша долетавших до нее обидных фраз.
Она решила никогда больше не встречаться ни с кем, не выходить замуж, а
посвятить себя воспитанию дочери, но осуществить свои замыслы оказалось не
так-то просто.
Вечно не хватало денег даже на самые необходимые вещи, нелегко было одной
тащить воз домашних забот, одной воспитывать Джессику, но особенно трудно,
как выяснилось, было считаться порядочной женщиной.
Часто Агнесса думала о том, что клеймо незаконнорожденности, отблеск того,
что люди считали ее грехом, безвинно поразит самое прелестное в мире
создание — ее маленькую беззащитную дочь. И везде и всегда будет
преследовать Джессику. Как, как отвести от малышки этот тяжкий удар?
По ночам, если Агнессу не сваливал тяжелый сон, она плакала, уткнувшись в
подушку, чтобы не разбудить Джессику. Порой ей слышались знакомые шаги, она
вскакивала, как безумная, распахивала дверь: лишь ветер шумел в ночи.
Что же все-таки случилось на самом деле? Почему Джек исчез так бесследно —
никто не видел его ни живым, ни мертвым? Эти вопросы Агнесса без конца
задавала себе. И надеялась, до сей поры тайно и безрассудно надеялась, что
он жив. Да, она не находила оправданий его поступкам, но невозможно было
вычеркнуть из жизни то время, когда она была очень счастлива с ним. Все
случившееся потом жгло сердце незаживающей раной: он стал преступником,
грешником, достойным самых тяжких мук ада, но был ее возлюбленным, отцом ее
ребенка, и Агнесса знала, что забыть Джека она не сможет никогда. И по
вечерам, укачивая Джессику, она часто думала, вглядываясь в маленькое
безмятежное личико:
Один человек никогда не заменит другого, ни за что не
заменит, нет!
Она хранила верность прошлому, как хранят святыню: ее сердце, казалось,
закрылось навсегда, и она сама не могла представить, решится ли когда-либо
довериться другому человеку, сумеет ли кого-нибудь полюбить.
Так прошло несколько лет. Агнессе исполнилось двадцать три года, Джессике
пошел шестой.
В городе хозяйничала весна. Бежали ручьи, экипажи мчались, разбрызгивая
грязь, а воздух был прозрачно-голубым от утренней свежести. Городок
проснулся рано и теперь сиял чистыми солнечными витринами; солнце светилось
и в лицах снующих по тротуарам людей, пробуждая в них улыбки.
Две молодые работницы, бледные после бессонной ночи, обе в поношенных
жакетах и старых башмаках шли не спеша, устало поглядывая на огромные
стекла. Это были Агнесса и ее новая подруга по имени Филлис, сирота,
вынужденная, как и Агнесса, сама зарабатывать на жизнь; простая добрая
девушка была, в сущности, почти так же одинока; она единственная открыто
симпатизировала Агнессе, ей хватало такта не задевать подругу любопытством
по поводу появления внебрачного ребенка.
Они подружились недавно.
— Смотри, Агнесса! — Филлис дернула спутницу за рукав. —
Смотри, какие платья!
Они остановились возле недоступно сверкающей витрины. Платьев было много, но
Филлис показывала на два, одинакового фасона, сшитые из голубой и зеленой
тафты.
— Красивые, — подтвердила Агнесса.
— Как мне нужно новое платье, ты не представляешь! — воскликнула
Филлис. — Я думаю, мне бы пошло вон то, голубое.
— Да, ты блондинка, тебе будет к лицу.
— А тебе другое — зеленое!
Агнесса покачала головой. Всего пару раз за эти годы она решалась на крупную
покупку для себя; она бережно относилась к своим вещам, и ее
лучшее
платье
из синей шерсти по-прежнему было как новое, но... в общем, у нее почти
ничего не было. Агнесса смотрела на свое отражение в стекле: темные пряди
волос на лбу, глаза, зеленые, как луговая трава...
— Нет, Джессике нужны туфли.
— Ты все время покупаешь только ей, а себе ничего! Ну, пойдем, взглянем
хотя бы! Или давай сначала посмотрим обувь!
Они направились к магазину.
— Если я куплю себе платье, то нужно будет его куда-нибудь
надеть, — сказала Филлис Пойдешь со мной в театр?
— Не знаю, — уклончиво произнесла Агнесса. Она думала о своем.
Вошли в помещение. Пахло новой кожей. Лак, бархат, замша, туфли белые,
красные, черные, изящные ботинки, полусапожки — у подруг разбежались глаза.
— Смотри, Агнесса, смотри, какие! — Филлис указала на черные
туфельки из мягкой кожи. — Видишь?
— Да. — На ногах у Агнессы были стоптанные, потерявшие всякий
блеск и вид ботинки.
— Примерим? Ну хоть просто так! — в отчаянии предложила девушка.
Получив туфли в руки, подруги почувствовали себя детьми, тайно завладевшими
чужой игрушкой. Агнесса разглядывала чудесный башмачок; она уже забыла,
когда в последний раз надевала такие туфли. В них ступают по коврам, цокают
каблучками по мраморной лестнице, кокетливо поднимая край юбки... Призрак
утраченного навеки мира мелькнул перед ней и исчез.
— Что ты задумалась? — спросила Филлис. — Примерь! Мне они
малы.
Агнесса сняла потрепанный ботинок и нерешительно сунула ногу в мягкую туфлю.
Она показалась девушке легкой, будто перышко, и пришлась впору. Эти туфли
словно предназначались для нее, они смотрелись хорошо даже с грубым бумажным
чулком.
— О, Агнесса, какая прелесть! — воскликнула Филлис. — Извини,
но твои ножки не для этого старья! — Она презрительно оттолкнула ногой
башмак.
Разувшись, Агнесса призналась:
— Филлис, у меня денег сейчас ровно на эту пару.
— Так бери! — подхватила девушка.
— Но Джессика останется без обуви.
— Я одолжу тебе денег. Нет, в самом деле, купи! Неужели ты не можешь
позволить себе хотя бы это?
— Ты же сама собиралась что-то купить, — слабо сопротивлялась
Агнесса.
— Ничего, я подожду! За меня не беспокойся!
— Безумие какое-то, — говорила Агнесса, выйдя на улицу с желанной
покупкой в руках. — Зачем я это сделала?.. А Джессика быстро растет, я
не успеваю покупать ей новую одежду... Моя голова скоро расколется пополам
от постоянных расчетов!
— Я бы хотела увидеть твою девочку. Ты так часто говоришь о ней. Она,
должно быть, прехорошенькая, особенно если похожа на тебя!
Агнесса улыбнулась наивной похвале подруги. Она знала, как быстро Филлис
привязалась к ней.
— Приходи к нам в гости, Фил. Вечерами мы всегда дома.
Разговаривая, они свернули в свой квартал. Здесь почти не было деревьев,
солнце высвечивало потемневшие доски строений. Дворики, грязные по весне,
завешанные сохнущим бельем, были темны и убоги, как и дома.
Филлис жила в первом, более светлом переулке, в начале которого встречались
совсем неплохие домики, предназначавшиеся для сдачи внаем. А Агнесса,
попрощавшись с подругой, углубилась в самую глухую часть квартала бедняков.
Она миновала двор, подошла к дому и постучалась в низкую дверь, выходившую
прямо на улицу.
Послышался шорох, потом легкие шажки и голосок, деловито спросивший:
— Кто там?
— Это я, доченька.
Дверь открылась, и на пороге появилась Джессика, маленькая девочка с копной
нерасчесанных светлых волос и по-детски выразительными глазами удивительного
переменчивого оттенка: издали они казались голубыми, а вблизи — бледно-
зелеными, как степная трава.
— Мамочка! — Джессика прыгнула в объятия Агнессы.
— Недавно проснулась? — спросила та, целуя дочь.
— Да. А ты больше не уйдешь?
— Сегодня нет.
— А что мы будем делать?
— Приготовим завтрак, а после пойдем в магазин покупать тебе туфли.
— Туфли? Мне?! Самые красивые?
— Самые красивые!
От радости девочка закружилась по комнате. Впрочем, комнатка была такой
маленькой, что они с трудом размещались втроем. Вещей — и того меньше:
столик у окна, на стене — шкафчик с кухонной посудой, в углу — печь и
кровать. Больше, если не считать придвинутых к столу пары стульев, ничего не
помещалось, и Агнесса с Джессикой вынуждены были (к радости Джессики) спать
вместе в одной постели, а Керби забирался под кровать. В низкое оконце был
виден кусок двора, забор и — ни клочка неба. Дом давно осел, стены и
особенно пол отдавали сыростью, было то холодно до дрожи, то невыносимо
жарко и душно — когда топилась печь.
Иногда ночью Агнесса просыпалась и с нежностью глядела на прижавшееся к ней
худенькое тельце. Она согревала Джессику своим теплом и роняла слезы при
мысли, что ее девочка не видела ничего лучшего, чем эта мрачная сырая
конура. И кого было в этом винить?
Агнесса повесила на вешалку у двери коричневый жакет с обтрепанными черными
обшлагами и таким же воротником, сняла заляпанные грязью ботинки.
Переоделась в домашнее ситцевое платье и взялась за дела. Руки ее, привычные
к труду, работали слаженно и быстро. Склоняясь над столом, она то и дело
сдувала со щеки непокорную прядь, выбившуюся из стянутой на затылке темной
массы волос.
Часто она отрывалась от работы и с улыбкой смотрела на веселящуюся дочь.
Право же, способность улыбаться вернула ей Джессика: до ее появления на свет
Агнесса не верила, что когда-либо сможет опять делать это.
Она поставила перед девочкой чашку молока и положила булочку, себе позволила
(гулять так гулять) чашку кофе, а Керби дожидалась его овсянка.
Потом принялась мыть посуду, которую Джессика вытирала и складывала на стол.
— Мама, завяжи мне большой бант! — потребовала она.
— Подожди, дорогая, сейчас закончим, и я причешу тебя.
Через полчаса они, держась за руки, шли по улице, и Джессика болтала без
умолку. Агнесса, готовая постоянно, не переставая слушать этот звонкий
голосок, улыбалась дочери, изредка ласково отвечая ей.
Они выбрали в магазине синие туфли и вернулись домой, где девочка,
немедленно надев обновку, принялась расхаживать по комнате.
— У меня ведь тоже кое-что есть! — Агнесса с таинственным видом
вытащила коробку.
Глаза Джессики загорелись.
— Что там?!
...Закладка в соц.сетях
