Жанр: Любовные романы
Подружка #44
...ис принцип Мэллори не годится. Я в бешенстве включил
душ на полную мощность и принялся смывать с себя запах прошлой ночи.
Моясь, я вспомнил последний разговор с Полой уже после того, как мы
перестали трахаться. Я спросил, за что она так ненавидит Фарли. Как мне
всегда казалось, ничего особенного их не связывало, а судя по найденному в
его компьютере списку, они были близки.
— Он заразил меня герпесом, — сказала она и, поймав мой тревожный
взгляд, торопливо добавила: — Не бойся, сейчас у меня обострений нет.
— Ну и слава богу, — ни к кому не обращаясь, повторил я, драя
мочалкой спину.
Выйдя из душа, снова позвонил Элис. На сей раз у нее сработал автоответчик.
Следовательно, Элис ушла на работу, а Джерард, вероятно, едет домой. Я
взглянул на часы: половина девятого. Набрал рабочий номер Элис, но ее еще не
было. Оставить сообщение на автоответчике секретарши я не мог, поскольку не
знал, что сказать.
Просто хотел спросить, спала ли ты с моим лучшим другом
— текст, для
автоответчика малопригодный. Такие вопросы надлежит писать губной помадой на
зеркале или царапать на клочке бумаги, прикнопленном к входной двери.
Прослушивать их в записи, за утренней газетой и кофе с рогаликом, не
годится.
Как я уже говорил, из чувства мести я, разумеется, хотел насолить Джерарду,
но в глубине души желал кончить дело миром. Все-таки он единственный из моих
друзей, с кем я общаюсь регулярно. Фарли уже нет, любимой девушки, чтобы
согревала меня долгими зимними ночами, — тоже; за вычетом собутыльников
так никого и не остается. Сохранить дружбу с Джерардом было важно и для
души, и из практических соображений.
Я заварил чай и прошелся по кухне, обращаясь к собаке, будто к младшему по званию на военном совете:
— Дать ли врагу шанс достойной капитуляции, мой четвероногий лейтенант,
или никакой пощады?
В этот момент щелкнул замок, и в прихожую ввалился Джерард. Первым делом он
включил автоответчик и прослушал сообщение своей мамы. Та говорила, чтобы он
пришел на какое-то собрание
Друзей Израиля
, но, по-моему, старалась зря.
Пока Джерард жил с родителями, мама с завидным постоянством опустошала его
копилку и посылала награбленное в израильские больницы. Поэтому, хоть
Джерард и еврей, Израиль для него не вновь обретенная земля предков, а
утраченные радости детства — некупленная роликовая доска, например.
Благодарственные письма, похоже, были для него слабым утешением.
Я подождал, пока он зайдет в кухню, и ничего не сказал, когда он вздрогнул
при виде меня, будто заметил на своей кровати чужую кошку.
— Ты не на работе? — буркнул он, включая чайник.
— Нам с тобой надо поговорить об Элис, — сказал я, демонстрируя
виртуозное умение утверждать очевидные вещи. Объяснять, что вопрос о работе
отныне и навеки снят с повестки дня, я не стал.
— Не о чем тут говорить, — возразил он, демонстрируя виртуозное
умение игнорировать неприятные истины.
— Ты спал с ней?
— Да, я с ней спал.
Голос выдал его. В своем стремлении всегда говорить правду и ничего, кроме
правды, Джерард частенько себе вредит.
— Но больше ничего не было?
— Могло и быть.
Вот именно. Когда Джерард говорит
могло и быть
, то потом обычно добавляет:
если бы да кабы
. Он необыкновенно взрослый. И я понял, что ничего
страшного не произошло.
— Ты с ней не спал.
Он пожал плечами.
— Все равно я узнаю, как только с ней поговорю.
Джерард оскалился, вытянул губы трубочкой, замахнулся на меня обеими руками.
На его лице застыла свирепая гримаса, будто он трубил атаку в невидимый
горн.
— Я просил тебя ей не звонить, — воинственно заявил он.
— А я просил тебя пойти на хрен.
— Правильно, — кивнул Джерард. — Проиграл, а теперь хамишь.
— Кто проиграл? Я проиграл? Молчи лучше.
— На твоем месте я пригрозил бы мне физической расправой, —
скрестив руки на груди, сказал Джерард.
— Ага, струсил, — кивнул я и вскинул руку, будто для удара.
Это разрядило напряжение, и мы оба рассмеялись. А потом зазвонил телефон.
Я был на добрых три метра ближе, но пришлось сначала для верности толкнуть
Джерарда в грудь и свалить на пол.
— Частные детективы Чешир и Росс, — отчеканил я в трубку таким
тоном, будто ничто на свете меня не волнует.
— Привет, милый, это я, — сказал голос Элис. — Милый, —
повторила она. — Милый.
— Привет, Элис, вот так сюрприз.
В кухне орал, якобы от боли, Джерард. Я хотел расспросить Элис о проведенной
с ним ночи, но понимал, что умнее будет ни о чем не спрашивать, а подождать,
пока скажет сама. Нет ничего хуже ревнивого мужчины — по крайней мере, для
психически здоровой женщины.
— Просто хотела услышать твой голос, убедиться, что все в порядке.
Насчет денег новость потрясающая.
Я сообщил ей, что уже оставил задаток за
Ягуар
и в пятницу оформлю
покупку.
— Кажется, ты мне что-то сломал, — ревел Джерард. Я немедленно
представил себе, как сталкиваю его с самого высокого трамплина.
— Ух ты, здорово, — обрадовалась Элис. — Можем поехать куда-
нибудь на выходные.
— Море ждет, дорогая.
— Так у тебя все хорошо?
— А что мне сделается?
Я до сих пор чувствовал во рту слабый привкус мыла, но это могло быть и
после душа. Почему она так беспокоится, в порядке ли я? Я ведь на здоровье
не жаловался?
— А Джерард не объявлялся?
Я сказал, что он дома.
— Ты знаешь, он ночевал у меня?
— Да, — ответил я, постаравшись, чтобы это прозвучало как —
ну и
что?
, хотя подумал совсем другое.
— Ничего не было, — продолжала она. Я подпрыгнул.
— У меня
действительно что-то сломано.
Не знай я Джерарда, решил бы, что он плачет.
— Элис, ты вольна проводить свое свободное время как угодно, —
заявил я, радуясь, что не придется брать с Джерарда слово никогда больше с
нею не видеться. Я умирал от нетерпения узнать, почему он остался, но знал,
как важно казаться сдержанным и хладнокровным по сравнению с ним. Между
прочим, это вовсе не трудно, ибо по сравнению с Джерардом Сталин просто
ангел с крылышками.
— Замечательно, — сказала Элис. — Так, значит, увидимся в
субботу?
Я сказал
да
, и мы решили поехать к морю.
— Как приятно, что ты не передумал насчет нас.
— Я никогда не передумаю.
— На помощь, у меня перелом! — вопил из кухни Джерард. — У
ме... Пшел вон!
Видимо, это пес облизывал ему лицо.
— Мне надо идти, помочь Джерарду на кухне.
— Ух ты, да у вас большие перемены, — заметила Элис.
Мы попрощались, и я вернулся в кухню, заботиться о пострадавшем друге. Под
заботой я подразумеваю продолжение ссоры. Хотя беспокоился я напрасно. Конец
телефонного разговора чудесным образом исцелил его увечье. Он резво вскочил,
стряхнул с себя пса и протиснулся мимо меня к телефону.
Я слышал, как он передает что-то Элис через секретаршу, поминутно повторяя
слово
срочно
. Само сообщение заняло минут пять. Затем он швырнул трубку на
пол и, как впоследствии выяснилось, разбил ее.
Я снова поставил чайник и принялся листать старые газеты, как вдруг заметил
на столе фотоальбом. Из любопытства я взял его, раскрыл и обомлел: на меня
смотрела моя собственная физиономия. Надо сказать, что есть некая граница,
за которой фотография перестает быть беспристрастной и превращается в
откровенную насмешку над оригиналом. Это я и увидел на первой странице
альбома. Такие снимки получаются, когда вас застают врасплох и щелкают
фотоаппаратом прямо у вас перед носом. Должно быть, меня сняли на вечеринке,
где я отплясывал намного дольше, чем позволительно человеку моих лет.
Вспышка высветила каждую морщинку, каждое пятнышко на коже, а вместо
элегантной трехдневной небритости на толстой, красной роже вперемешку
топорщились неопрятные темные и светлые щетинки.
Под этим отталкивающим зрелищем красовалась аккуратно набранная подпись:
Гарри Чешир. Герой-любовник?
Дрожащей рукой я перевернул страницу и
наткнулся на коллаж, тщательно составленный из журнальных вырезок. Все
материалы были взяты из отдела
Жены читателей
джазовых журналов, которые
выписывал я.
Голая бабища лет пятидесяти, весом центнера в полтора, сидела на фоне каких-
то мятых драпировок. Она ела банан и зазывно смотрела в объектив. Это я могу
сказать точно, хотя глаза у фотомодели были выцарапаны: должно быть, ее муж,
или друг, или еще кто-то пытался таким образом сделать ее неузнаваемой.
Внизу тем же аккуратным шрифтом значилось:
Порнографическая открытка,
найденная на полу в спальне Гарри в июне 1999 года
. Далее шли еще две
подборки из отделов
Жены читателей
давно завалявшихся у меня мужских
журнальчиков. Вот это было уже подло. Джерард прекрасно знает, что те
страницы я даже не открывал, разве только из любопытства, потому что меня от
них тошнит. Будь в киоске журналы без отдела
Жены читателей
, я покупал бы
их, но в спешке схватил первое, что попало под руку. Как ловец жемчуга:
сделать глубокий вдох, нырнуть и схватить первое, что придется. Времени на
раздумья нет.
Листая дальше, я наткнулся на фото нашей гостиной, на котором Джерард
аккуратными штрихами белой замазки пронумеровал все разбросанные вещи.
Переполненная пепельница, например, значилась под № 1. В
сопроводительной записке я прочел:
Пепельница. Нарушитель порядка: Гарри
Чешир. Дата последнего опорожнения: неизвестна (очень давно)
. № 2
стоял рядом с парой пустых бокалов и бутылкой из-под вина, которые я уже
давно хотел убрать. Надпись гласила:
Бокалы для вина, две штуки (со следом
от помады). Бутылка винная, одна (из шести находящихся в комнате). Дата
появления: лето 1997 (приблизительно)
. И еще предметов десять, включая
носки, тарелки и пакеты от чипсов. Не были забыты и три прожженные сигаретой
дырки в паласе с примечанием:
А Джерард Росс не
курит
.
Здесь же присутствовала фотография моей комнаты с обведенными шариковой
ручкой яблочными огрызками на полу, заплесневевшими чашками и клочьями
собачьей шерсти. Пара французских подсвечников на полке тоже была обведена.
Подпись:
Попытк создть уют. Смешно, првд?
Видимо, в наборе не осталось
буквы
а
.
Заканчивалось все это ксерокопиями особенно вольных пассажей из дневника,
что я вел в начале 1997 года, в период моего увлечения
барышнями
.
— Не беспокойся, — сказал Джерард, незаметно войдя в
комнату, — она это не читала.
— Ты очень меня порадовал, Джерард. А почему ты позволил себе рыться в моих вещах и портить их?
— А ты почему украл у меня газету с рекламой турфирмы? — парировал
он. — Да еще увез мою девушку в Венецию?
— Она не твоя девушка, — игнорируя обвинение в воровстве, отрезал
я.
— Ну извини, — бросил Джерард, сквозь прореху в джинсах сердито почесывая причинное место.
— Ты с ней даже не спал.
— Я спал в ее постели.
— Я тоже. После того, как доставил ей больше удовольствия, чем вправе
ожидать женщина от мужчины.
— Знаю, знаю, — хмуро сказал Джерард. — Слушай, — кивнул
он мне с видом человека, принужденного признать свое поражение, — давай-
ка я объясню это понятным тебе языком.
Я весь обратился в слух, поскольку нечасто медики оказывают мне такое
снисхождение.
— Это как в футболе.
— Нет, Джерард, гола тебе забить не удастся, — покачал головой я.
— Ты подожди. Ты ведь спал в одной постели с ней после первого
свидания, верно?
— Да, — протянул я надменным тоном успешного телеведущего.
— Я тоже. Вот об этом и речь, — чуть запинаясь, продолжал
он. — После первого матча у нас с тобой счет равный, и перспективы
одинаковые. Вот что значит ночь в ее постели. Потом ты повез ее в Венецию и
вышел в следующий круг.
Я согласился.
— Ты сейчас в высшей лиге, но только потому, что провел больше матчей,
чем я. Теперь очередь моя, у меня есть еще один шанс. И я тоже повезу ее за
границу.
Футбола Джерард не любил, но решил, что на понятном мне языке его доводы
будут менее смехотворны. Примерно так мы с Венди однажды пошли на прием к
консультанту по вопросам семьи и брака. Консультант, милая, скромная дама
средних лет с вязаной сумочкой, повторяла за нами все наши выражения. Венди
ляпнула что-то вроде:
Он просто мерзавец, он жалкий говнюк
, и женщина тут
же обратилась ко мне с вопросом:
Что, по вашему мнению, делает вас таким
жалким говнюком
? — И, чуть подумав, добавила: — В глазах Венди
. От
этого наша беседа не стала более доверительной. Есть что-то очень стыдное и
неловкое в попытках сдружиться с человеком, копируя его речь. Этим иногда
грешат репортеры, беседующие за жизнь с уличными бродягами.
Значит, как вы
говорите, шляпа у вас дерьмо
. А штаны — тоже дерьмо
, да?
— Сезон еще не окончен, — продолжал Джерард, с завидным упорством
развивая футбольную тему.
— Сезон окончен, лига распущена, и мы все играем в совсем другую игру.
Джерард замычал, как рассерженная телка, не желающая выходить из стойла.
— Предупреждаю тебя: держись от нее подальше! — заявил он,
подступая ко мне. — Если не отвянешь сам, пожалеешь.
Обожаю слушать угрозы воспитанных мальчиков из дорогих частных школ. Бранные
слова они произносят врастяжку и без особой уверенности, ибо значение их,
видимо, понимают не до конца. А может, у них просто манера такая.
— Джерард, — отозвался я со свирепыми ухватками школьного хулигана
(в своей школе я от них достаточно натерпелся), — не доставай меня. Ты
меня уже успел взбесить — особенно своим альбомом. Это глупо, убого и
несправедливо.
Почему-то я заметил у него на воротнике, у затылка, маленькое желтое
пятнышко.
Джерард буквально дышал мне в лицо. В такой ярости я его еще никогда не
видел. Он весь побелел и мелко трясся. Не знаю почему, но это разозлило меня
еще больше. Видимо, снова проснулся дух соперничества. Ах, ты сердишься? Да
ты не знаешь, что это такое! Я тебе сейчас так рассержусь! Я тоже побледнел
и устрашающе тряхнул головой.
Распалясь еще больше от моего упрямства, Джерард схватил меня за грудки и
притянул к себе. Теперь расстояние между нами сократилось до миллиметра.
— В любви и на войне все средства хороши! — взревел он. — А
это любовь. Любовь, понял?
— А это, Джерард, война, — ответил я и ткнул его скалкой между
ног.
15
ПРАВДА ИЛИ ДЕРЗОСТЬ Появление в доме стражей закона по факту вашего нападения на соседа по
квартире гарантированно вносит некий холодок в атмосферу дружбы и сердечного
взаимопонимания, столь обычную за обеденным столом.
Я объяснил полисмену, что и понятия не имел о существовании в нашем доме
скалки. Она просто подвернулась мне под руку. Полисмен, гораздо более
цивилизованный и остроумный, чем два деревенских детектива, посетившие нас
по поводу Фарли, заявил, что расценивает это как признание вины. Правда,
сказано это было вполне цивилизованно, и потому я ничего не имел против.
Скалку, очевидно, пару дней назад купил Джерард, желая испечь для Элис
яблочный пирог или придумать что-нибудь столь же тошнотворное, дабы
произвести впечатление человека тонкого и чувствительного (о пользе
кулинарии см. выше).
Полисмен был согласен оформить нападение как бытовую ссору, но Джерард
требовал, чтобы ко мне применили статью
Нанесение телесных повреждений
,
тем более что, падая, он приложился лицом к рабочему столу и подбил себе
глаз, и, кроме того, повредил ногу (его цапнул пес). Это, по крайней мере,
внесло ясность в спор о собачьей верности. После драки Джерард передвигался
по квартире с оглядкой, а пес явно возгордился.
Однако, как бы он ни трусил, это не мешало ему целыми днями повторять слегка
переиначенные строки из какой-то тюремной комедии:
Норман Стэнли Флетчер,
вы рецидивист, для которого арест — мелкая неприятность, как, впрочем, и
тюремное заключение. Вы отправляетесь в тюрьму на пять лет
. Далее он
изображал скрип ключа в замке и заканчивал представление криком
Эй, белый
парень, возьми мыло
с афро-американским акцентом. Вот только что, по его
мнению, делал в английской кутузке чернокожий бандит из Лос-Анджелеса, я так
и не спросил.
— Джерард, — говорил я, — за нанесение мелких телесных
повреждений в тюрьму не сажают. Штрафуют, и все.
— А может, тебя посадят, — отвечал он. — Во всяком случае, я
очень постараюсь, чтобы посадили.
Не думаю, чтобы подобное отношение Джерарда ко мне было продиктовано
искренней ненавистью. Разумеется, он был немного зол, но в конце концов он
простит меня, поскольку мы оба прекрасно понимаем, что фонарь под глазом —
случайность, а один удар по самому дорогому за четырнадцать лет дружбы — это
посмеяться и забыть. Думаю, Джерард просто хотел поделиться со всем миром
своей обидой на то, что я его обошел. Предстать перед судом я должен был не
за то, что ударил друга, а за то, что Элис выбрала меня.
Краткое заключение в полицейском участке Фулхэма (завтрак там великолепный,
попробуйте обязательно) не помешало мне в пятницу оплатить и забрать
Ягуар
и со вкусом погонять на новом мотоцикле за пару дней до того. Как видно, мне
было что терять, ибо водил я до странности осторожно, прямо-таки плелся со
смешной скоростью 170 миль в час, тем самым низложив чудо японской техники
до уровня мопеда.
В течение недели я исправно вскакивал и бежал на любой телефонный звонок,
памятуя о постигшей меня в понедельник неожиданной близости с Полой. Элис
всю неделю работала допоздна и видеться со мной не хотела, поэтому испытание
первой после измены встречей было отложено на выходные. Тем не менее, хотя
объективно радоваться было, в общем, нечему, меня не оставляло ощущение, что
я живу по-настоящему. Ночь, проведенная в камере, ознаменовала собой
последний этап моего взросления. Я прошел через это и теперь смело мог
двигаться к семейному счастью в увитом розами домике. К тому же Элис,
занятая тем, чтобы я чего-нибудь не подумал про нее и Джерарда, не
заподозрит в неверности меня самого. Любую мою неловкость, потупленный
взгляд, необычную заботливость она примет за реакцию на визит к ней
Джерарда, а не страх разоблачения — или, скажем проще, вину.
Так здорово, что она звонила сама, называла меня
дорогим
, говорила о нас.
Гоняя на мотоцикле по улочкам Суррея со скоростью, близкой к предельной, я
дал себе торжественное обещание, что с походами налево отныне покончено. С
этого дня я однолюб. Однако меня не оставляло чувство, что
дорогой
— все-
таки перебор. Наверное, она переспала с Джерардом, хотя представить это себе
трудновато.
Звонила Лидия, предлагала познакомить нас с Эриком. Я высказался за, но
Джерард, разумеется, был против. Он заявил, что ему неловко приводить жениха
Лидии к нам, поскольку обеспечить его полную безопасность он не берется. Я
послал его подальше.
Наконец Лидия уговорила Джерарда пригласить ее с Эриком на обед в следующую
среду, после того как мы с Элис съездим в Брайтон. Разумеется, о последнем я
ничего ему не сказал, хотя слышал, как он скулил в трубку, когда Элис сама
сообщила ему об этом. Он решился позвонить ей, думая, что я в ванной, а я
тихонько спустился вниз и подслушивал. К моему удивлению, она согласилась
встретиться с нами в четверг, назавтра после званого обеда. Не забыть
серьезно поговорить с нею и потребовать объяснений.
Я взял такси — не бросать же на улице новенький мотоцикл — и поехал кататься
по Брикстону, приглядывая для себя новый дом. Я прикинул, что суммы,
полученной от продажи нашей нынешней квартиры (астрономически взлетевшей в
цене с тех пор, как мы в ней поселились), плюс небольшая доплата вполне
хватит на миленький пятикомнатный викторианский особнячок с гаражом, и
останется еще тысяч сто свободных денег. Пустить парочку жильцов — и полный
порядок.
Адриан, мой бывший начальник, пока не звонил, из чего я сделал вывод, что
уволен, и ничуть не расстроился. А если не уволен, тоже хорошо. Ходить на
работу я все равно не собирался. Тем не менее я набрал его номер и оставил
на автоответчике пару сообщений от некоего лица, располагающего
неопровержимыми доказательствами разгула коррупции в столичной полиции, для
вящей убедительности сообщив имя остроумного и цивилизованного полисмена и
место его работы. На шефа это произведет впечатление.
До субботы время ползло еле-еле. С Джерардом мы поговорили всего раз: он
спросил меня, когда суд, и выразил надежду, что тюремная кормежка придется
мне по вкусу. Я успокоил его, что отделаюсь штрафом, особенно если объясню
суду, какого гнусного ублюдка я случайно ударил.
Кроме того, я наконец написал прощальное письмо Эмили, моей далекой полярной
подруге, — письмо достаточно правдивое, чтобы разозлить ее всерьез и
чтобы она не вламывалась ко мне со скандалом, когда вернется из экспедиции.
Я вскользь упомянул о самоубийстве Фарли, об Элис, но в подробности не
вдавался, поскольку сам в то время еще не до конца понимал, что к чему.
В пятницу я забрал
Ягуар
и решил для пробы скатать в Брайтон, блаженно
вдыхая запах кожи и хороших сигарет. Из города я выехал часа через два, в
Брайтоне прикупил и сразу же установил автомобильную стереосистему, чтобы
слушать музыку вместе с Элис. Я мчался обратно в Лондон по шоссе А23, слушал
какую-то давно вышедшую из моды дребедень и был совершенно счастлив. Раз или
два вспомнил о Поле. Бремя моей вины со вторника существенно полегчало,
поскольку я сообразил, что наша единственная общая знакомая — Лидия, а она
точно не проболтается Джерарду. Сама Пола Джерарду тоже звонить не станет:
она его ненавидит. Жизнь была хороша, и даже въезд на гигантскую
автостоянку, именуемую Лондонской системой дорожного движения, не омрачил
моего радужного настроя.
Теперь я лихорадочно ждал новой встречи с Элис. Естественно, меня
интересовала информация о ночи, проведенной в обществе Джерарда, но я знал,
что действовать лучше не нахрапом, а лаской.
Утром в субботу я оставил длинное, элегантное, безгранично прекрасное
выражение моей сексуальности у дома Элис, оставил на заднем сиденье пса
(вместе с купленной в
Хэрродсе
пижонской клетчатой подстилкой) —
разумеется, с приоткрытым окном и не на солнцепеке, — и взбежал по
ступенькам к ее двери. Взбежал, пожалуй, несколько сильно сказано: после
вчерашнего вечера меня слегка шатало, что ограничивало мою способность
передвигаться быстро. На первую ступеньку я, наверно, еще взбежал, но
следующие четыре преодолел с куда большим трудом, и дотянуться до звонка у
меня еле хватило сил. Накануне я встречался с Лидией и двумя ее подружками
по работе. Жених-дизайнер Эрик не явился, оправдавшись тем, что завтра у
него крикет, ответственный матч, и придется рано вставать. Между тем даже
профессиональные английские игроки в крикет не позволяют самым важным матчам
расстраивать им предыдущий вечер.
Попрощавшись с Лидией, я один вернулся домой. Джерарда не было. Он не
ночевал дома уже дня два, пытаясь убедить меня, что проводит время у Элис,
но я набрал номер его сестры, и к телефону подошел он сам. Я, разумеется,
ничего не сказал и сразу же повесил трубку, но он понял, что это я. А даже
если не понял, вряд ли потом удержался от соблазна включить определитель и
узнать, кому я звонил в его отсутствие.
К моменту возвращения домой я набрался порядочно, хотя и не до
бессознательного состояния. Мне взбрело в голову звякнуть Поле, поскольку
семь бед — один ответ. Говоря
взбрело в голову
, я имею в виду, что
действительно позвонил ей, но ее не оказалось дома. Поэтому, проснувшись
поутру, я испытал безмерное облегчение, если не гордость, оттого, что все-
таки не завалился к ней в гости.
Пиво, как считают некоторые, — повод сделать то, что вам все равно
сделать хотелось. Пожалуй, это верно, смотря только чего хотеть. Залезть в
кровать к Поле я хотел, но не хотел потом проснуться рядом с нею. Я хотел
ощущений без последствий, хотел и
...Закладка в соц.сетях
