Жанр: Любовные романы
Подружка #44
... я попросил его
уточнить время. В тот понедельник мы так и не встали, работу прогуляли и с
тех пор встречались почти ежедневно. Сегодня впервые с момента ее отъезда в
Антарктиду я поймал себя на мысли, как там она.
Элис взяла меня за руку.
— О чем думаешь?
— Что давно так хорошо не проводил время.
Я накрыл ее вторую руку своей и чмокнул в нос, потому что, во-первых, он
оказался ко мне ближе всего, а во-вторых, то был повод взглянуть на ее
грудь. Прежние путешествия с другими девушками остались позади, жалкие и
несовершенные. Я ощутил приятную грусть из-за упущенного времени, но меня
будоражили новые возможности. Я хотел сказать Элис, что никогда не знал
ничего лучшего, потому что сказать об этом нужно было, но решил не торопить
события. Может, все еще и неправда.
Кроме того, меня слегка тревожила собственная серьезность в присутствии
Элис. Шутовство — моя вторая натура, я должен отпускать остроумные замечания
насчет гондольеров, втихаря потешаться над ресторанной публикой, вообще
хохмить. Но этим занималась она: смеялась над другими туристами, вышучивала
мои перепалки с Джерардом, а я почему-то не мог отвечать ей в том же духе.
Мне почему-то хотелось говорить ей, что она моя единственная; хотелось
крикнуть:
Стоп! Сейчас же подпишись здесь, под обещанием быть моей навечно,
а тогда я смогу принимать тебя как должное, что для нас обоих намного
интереснее
.
Мы почти три часа кружили узкими улочками. Я устал и был готов выпить снова.
Над нами низко нависало ненастное, черное небо, все в грозовых тучах,
подсвеченных бледными ореолами фонарей; ветер раздувал полосатые маркизы
ресторанов и баров. Вода в каналах казалась темнее и глубже, а огоньки в
окнах пиццерий — особенно золотыми и уютными.
Я задрал голову к небу, тяжело набрякшему дождем, и сказал:
— Вот видишь, не зря я захватил плащ.
Легко представить себе, какая ссора на тему
Ну конечно, ты всегда прав
могла бы разразиться после таких слов. Но Элис только улыбнулась.
— Да уж, верно. Молодец, что захватил, не то я промокла бы насквозь.
И я, хоть и побаивался уступать ее явно властным наклонностям, с радостью и
охотой отдал плащ ей. Значит, то была любовь.
Теперь, поднявшись в гору от площади Св. Захария, мы вышли как раз к Дворцу
дожей, пробежали по мостику и увидели какой-то ресторан. Над горизонтом
беззвучно полыхнула молния, озарив небо голубым и сиреневым. Дождя еще не
было, но по воде пошла крупная рябь, и проходящие
вапоретти угрожающе закачались на волнах вверх-вниз. Я
представил себе, как бы коренные венецианцы, заметив, с каким тревожным
лицом я думаю о предстоящем возвращении домой, сказали:
Разве это качка?
Вот мы вам покажем настоящую качку
. Совсем как я сам говорю:
Разве это
давка? Вот я вам покажу давку
, когда в Лондоне туристы бледнеют при виде
переполненного вагона подземки.
Я остановился, не спеша входить под затканный листьями навес ресторанчика
La Nuova Perla
, сказав, что хочу сначала посмотреть меню. На самом дале я
хотел посмотреть на Элис на фоне Венеции во время надвигающейся бури. Над
лагуной вспыхнула багровая молния. Город с его огнями померк, небо стало
неживым, будто картонная декорация. В сполохах грозы Элис казалась
призрачной, бестелесной, словно она появилась с одной вспышкой молнии, а со
следующей может исчезнуть.
— Зарницы, — сказала Элис. — В первый раз такое вижу.
— Слишком хороши для настоящих.
— Это как?
— Красиво так же, только не промокнешь.
— Что не особенно меня прельщает.
Она легонько шлепнула меня по заду, резко оборвав мои романтические
размышления. Увы, я на секунду забыл про ее сексуальные отклонения.
— Не понял юмора, — сказал я.
— Не утруждай этим свою большую уродливую голову, — ответила она,
и я подумал, что она уже второй раз так говорит. Все-таки мы похожи намного
больше, чем мне казалось сначала.
Мы сели под навесом, чтобы любоваться грозой над морем. Нервная официантка,
которую я непременно соблазнил бы, не будь я с Элис, принесла нам напитки.
Да, это что-то новое. Подобно большинству мужчин, исключая Джерарда, я так
или иначе обращаю внимание на семьдесят процентов женщин моего возраста или
младше. Не начать заигрывать с хорошенькой итальяночкой лет семнадцати — для
меня дело неслыханное.
— Немного банально, правда? — спросил я, кивнув на небо.
— Что? — не поняла Элис.
— Молния и все такое.
Я имел в виду, что о грозе во время любовного свидания вполне можно прочесть
в каком-нибудь романе девятнадцатого века, но не хотел говорить Элис о своих
чувствах из страха спугнуть ее. Слово
любовь
на столь ранней стадии наших
отношений казалось мне слишком сильным и рискованным.
Она смотрела на улицу, через канал. Теперь мы то и дело слышали гром, причем
раскаты раздавались все ближе.
Вот оно что, — подумал я, — не
успею я затащить ее в постель, как ее поразит молния
.
— Ты прав, — сказала она, — банальность, штамп. — И
рассмеялась. — Не хватает только цыгана со скрипкой и тебя на коленях
передо мной.
— Чего это мне вставать на колени?
— Мужчины! — воскликнула Элис. — Где ваша романтика?
— Ничего особенно романтичного здесь не вижу, — буркнул я,
отметив, с каким нажимом она произнесла слово
романтика
.
Нашу беседу прервала официантка, просившая войти в помещение, так как
начинался град. Я ответил, что нам и здесь уютно. Стометровая колокольня
казалась мне надежным естественным громоотводом. Большая группа молодых
американцев за соседним столиком нашего спокойствия не разделяла. По первой
же просьбе они быстренько поднялись и потопали внутрь.
— И этот народ дал нам Рэмбо, — к моей искренней радости,
проронила Элис.
Мне хотелось спросить ее о той книжке в рюкзаке. Поразмыслив, я решил, что
лучше сразу дать ей знать о моем отношении к сценарию
поглядим, мальчик
мой, улучшат ли твое поведение шесть горячих
, но опасался показаться
слишком прямолинейным и недалеким. Поэтому мне надо было вызвать на
откровенность ее. Например, невзначай бросить:
Да, моя госпожа
— и
посмотреть, как она отреагирует. Проявлять непримиримость к садомазохизму
тоже не нужно, чтобы она не подумала, будто я считаю ее ненормальной.
Джерард, наверное, подошел бы к делу иначе. Для него секс означает близость,
нежность и ощущение любви. И, что еще важнее, возможность быть самим собой.
Любые ролевые игры приводят его в крайнее замешательство. Он бы ни в какую
не согласился разыгрывать сцену между жестокой госпожой-всадницей и
непокорным конюхом. Это лишь напомнило бы ему, что у него аллергия на
лошадей.
— Элис, — заговорил я, вздрогнув, когда крупная градина проскочила
сквозь навес прямо мне за шиворот, — надеюсь, тебя не рассердит то, что
я сейчас скажу, но сегодня, когда ты попросила меня достать из рюкзака твое
белье...
— Ты почувствовал странное возбуждение? — округлив свои колдовские
зеленые глаза, перебила Элис.
— Возможно, — продолжал я, — но, главное, я нашел в твоем
рюкзаке очень интересную книгу.
— Вот как? — Элис резко выпрямилась, и лицо ее посуровело.
— Я только подумал, не увлекаешься ли ты такими вещами? Ну, ты
понимаешь...
— И что же? — надменно проронила она, глядя на меня сверху вниз.
— Наверное, увлекаешься, и хорошо. Понимаешь, я и сам... Эти сцены...
О каких сценах я говорил, сам не знаю. Почему соврал, что увлекаюсь
неизвестно чем, — тоже. Звучало это так, будто почти все свое свободное
время я радостно сижу в клетке под замком, страдающая бешенством матки
домохозяйка из Чингфорда кормит меня сушеными каракатицами, а я
подобострастно киваю и лепечу:
Спасибо, спасибо
. Хотя нет, я знаю, почему
я так сказал. Меня подтолкнуло то, что я просто не могу смириться, если чего-
нибудь не знаю. То же самое происходило, когда я читал Лидии лекцию о
курганах Стоунхенджа, а мой дядя Дэйв рвался учить Лоуренса Оливье основам
актерского мастерства. Если Элис много знала о садомазохизме, внутренний
голос ревниво шептал мне, что я должен знать еще больше. Даже сдавшись, мне
все равно надо быть на высоте...
Официантка опять стала упрашивать нас зайти под крышу. Я взглянул в лицо
Элис, но никаких признаков радости по поводу своих признаний не обнаружил.
Мы вошли в зал, нашли столик у окна, чтобы видеть канал. Град обрушивался на
тротуар, будто никакого навеса над ним не было и в помине; тяжелые ледяные
горошины отскакивали от столика, за которым только что сидели мы. Принеся
нам пасту, официантка показала рукой на окно и засмеялась, будто хотела
сказать:
Вот видите
.
— Что тебе нравится? — спросил я у Элис, надеясь, что никаких
дополнительных приспособлений ей не потребуется.
— Что всем, — отрезала она и опять выставила кончик языка между
зубами, отчего у меня по спине пробежала дрожь.
И закурила, не обращая никакого внимания на еду.
— Как в книжке? — уточнил я. Насколько я помнил по расказам Лидии,
Жюстина, героиня романа де Сада, до конца повествования дожила.
— Разве не ты должен мне сказать?
Град со всей силы лупил по столикам, гром, казалось, гремел прямо над нами.
Две официантки зачарованно смотрели в темноту за окном. Должно быть, видеть
такое им доводилось нечасто.
Элис глубоко затянулась сигаретой, похожая на героиню французского
Сопротивления, но только не настоящую, грубую и простую, отчаянно смелую,
наводившую ужас на оккупантов, а киношную, голливудскую. Не забыть написать
что-нибудь на эту тему, когда разберусь с Эмили.
Обалдев от ее красоты и от бури, я не сразу понял, что она имела в виду.
— А ты сам не скажешь?
— Ладно. А ты кто?
— Как?
— Ведущая или ведомая? Госпожа или рабыня?
Оставалось только надеяться, что подобная дерзость сойдет мне с рук.
— Не госпожа, — тихо ответила она.
Значит, мне не придется лаять по-собачьи, визжать, как свинья, и издавать
другие неестественные для человеческого существа звуки.
— А ты?
— О, я — да, — заявил я с такой готовностью, будто убеждал
чиновника паспортного контроля, что паспорт у меня есть.
— Значит, у нас есть кое-что общее.
Посмотрев мне прямо в глаза, она ущипнула меня за руку. Я ответил тем же, но
сильнее. Она охнула, заерзала, но руку не убрала, а только прошептала:
— Надеюсь, ты заставишь меня очень пожалеть, что приехала сюда с тобой.
— Об этом не беспокойся, — сказал я, ущипнув ее еще раз. —
Сиди здесь.
И встал, чтобы пойти в туалет.
По моему мнению, властные самцы должны изъясняться именно так.
Возвращаясь обратно, я заметил в нише телефон-автомат. Меня слегка
тревожило, как там Джерард, и я решил набрать наш домашний номер, чтобы
только услышать голос и сразу повесить трубку.
— Prego, — сказал в трубке голос Джерарда.
Значит, совершенствуется в итальянском. Меня охватило смешанное со
злорадством облегчение.
— Джерард, привет, это я, Гарри.
Да, я собирался повесить трубку, но передумал.
— Si? — сказал Джерард.
— Я звоню проверить, как ты там.
На таком уровне Джерард явно не владел итальянским, ибо ответил на родном
языке.
— Нормально, — весело сказал он. — А что мне сделается?
Даже если Джерард искренне радовался, в голосе его звучала мировая скорбь.
— Все нормально. Даже очень хорошо. Эта история с Элис привела меня в
порядок. Сплю как младенец.
Я беззвучно захихикал.
— А с Элис не встречаешься?
— Нет, — отозвался он все так же победоносно, явно провоцируя меня
на расспросы.
— Так что, она тебя послала?
Я все же сумел задать вопрос, а не констатировать факт.
— Нет, перенесла встречу на следующую субботу.
Это мне понравилось уже меньше, но, может, она просто не хочет обижать его
немедленным отказом?
— И куда вы пойдете?
— Желаешь знать подробности? Мало того что она хочет видеть меня, а не
тебя? Давно по носу не щелкали?
До сего момента я был просто образцом сдержанности, честное слово!
— Так куда же вы идете?
— Я пригласил ее в
Бел Свами
и сказал, что она может не заказывать
шведский стол, если не захочет.
После такого заявления мне стало... ну, скажем, во всех отношениях лучше,
чем Джерарду.
— Желаю удачи, — сказал я, увы, не в силах сдержать безумного
смеха.
— Попробуй только мне помешать! Это лучшее, что случалось со мною за
много лет.
Джерард понимал, что при необходимости я тоже могу нарисоваться в субботу
вечером в
Бел Свами
:
Ух ты, какая встреча, ничего, если мы к вам
присоединимся — я и наша дружная футбольная команда?
— Здорово.
Теперь голос у меня был, будто у десятилетнего школьника, который видит, что
учитель вот-вот наступит в собачью кучку.
— А ты сегодня вечером что делаешь? — с подозрением спросил
Джерард.
Гордость и самообладание подсказывали мне, что шутить больше нельзя. Как
друг, как порядочный человек, я обязан открыть ему глаза на правду.
— Трахаюсь с Элис в Венеции, — скромно признался я, показывая
аппарату букву V.
— Ха — пошел ты — ха!
— Спокойной ночи, — сказал я и повесил трубку. Тот парень, что жил
в нашей квартире раньше, был помешан на технике. Он оставил нам на память
телефонный аппарат с кнопкой определителя номера — причем любого номера в
любой точке земного шара. Я знал, Джерард не удержится от искушения нажать
ее, и улыбнулся, представив себе, как он листает телефонный справочник и с
ужасом находит в нем код Венеции.
— Заставляешь ждать себя? — спросила Элис, когда я вернулся за
столик с довольным лицом папаши, только что видевшего, как несимпатичный ему
приятель дочери угодил под автобус.
Мне хотелось поцеловать ее, сказать, что люблю, что буду любить вечно — по
крайней мере, ближайшие лет десять, — но, чтобы раззадорить ее, я решил
до конца вечера вести себя властно и грубо.
— Что ты со мной сделаешь, когда приведешь обратно в номер?
— Не скажу. Придется тебе самой подумать, — усмехнулся я, сжав ее
руку и втайне жалея, что не сообразил заглянуть в книжку. Хоть понятие имел
бы, как управляться с розгами бездарному любителю.
К нашему столику подошла официантка. Я думал — чтобы забрать тарелки, но
надежды мои, как выяснилось, были беспочвенны и напрасны.
— Элис МакНейс? — с хорошим английским произношением спросила она.
— Да, — откликнулась Элис удивленно.
— Вас просят к телефону.
— Не ходи, — сказал я.
— Интересно, кто бы это мог быть?
— Кто угодно. Абсолютно кто угодно.
Элис удивленно выпятила нижнюю губку.
— Как интересно.
И поднялась из-за стола.
— Я тебе запрещаю, — заявил я, решив сыграть на своем амплуа
повелителя.
Как будто не услышав, она аккуратно задвинула стул и пошла к телефону.
— Ты очень плохая девочка! — с надеждой крикнул я вслед, здраво
рассудив, что могу извлечь из этой игры некую выгоду.
Град за окном прекратился, но над каналом время от времени рокотал гром. О
том, что Джерард, при всей своей несообразительности, может перезвонить
сюда, я как-то не подумал.
Прошло полчаса. Я допил до дна свой бокал, затем остатки вина из кувшина,
затем осушил бокал Элис и заказал еще кувшин. Мозг молчал, но для
издерганных нервов и это было слишком громко. Когда мозг очнулся, то мысли
приобрели форму газетных заголовков:
Мужчина лет тридцати найден задушенным
в Большом канале
,
Спасаясь от нападения своей подружки, английский турист
совершает смертельный прыжок в канал
,
Вскрытие подтверждает: смерть
наступила от удушения
. Меня поразила зловещая догадка: может, моя смерть на
воде станет второй на совести Элис?
Из-за грозы и своей внутренней борьбы я не услышал, как вернулась Элис. Не
иначе снова приплыла по воздуху.
— Он назвал меня подлой изменницей.
— Значит, не так уж сердится, — вяло заметил я. — Тебе было
приятно? Тебе ведь нравится, когда тебя обзывают блудливой сукой, верно?
Памятуя, о чем мы говорили, я не знал, как действуют на нее оскорбления.
— Ни черта мне не приятно, — отрезала она. — Ты не сказал
мне, что позвонил ему.
— Он был нездоров, и я хотел проверить, все ли у него в порядке.
— И поэтому разболтал, где ты и с кем?
— Упомянул вскользь.
— Как, по-твоему, он это воспринял — плохо?
— Сказал, что сожжет всю мою одежду и убьет меня, когда я вернусь, так
что лучше, чем я предполагал.
Удобно дружить с Джерардом: даже когда его нет рядом, можно врать о нем, что
в голову взбредет.
— Мне он сказал, что ты хвастался.
— Я не хвастался. Возможно, я торжествовал, но делал это сдержанно и
пристойно.
— Еще он спросил, не хочу ли я слетать с ним в Венецию недели через
две.
— И что?
— Я отказалась. Чем еще раз тратиться на билеты, я лучше здесь квартиру
сниму. А тебе-то не все равно, что я ему ответила?
Это меня несколько отрезвило.
— Послушай, Элис, — начал я, глядя ей в глаза, как полицейский,
объясняющий малолетнему правонарушителю, что за штука жизнь, — мне
совсем не все равно. Ты очень, очень мне нравишься. Джерарду я позвонил,
только чтобы понять, в порядке ли он, и вот не удержался, проговорился, что
я с тобой. И все.
Она смущенно улыбнулась.
— Так что ты там собирался со мной делать, когда привезешь меня обратно
в гостиницу?
Я еще раз подробно объяснил, что это мое личное дело, затем мы вышли на
ночную улицу и побрели на площадь Св. Марка. В полночь, посреди площади,
когда все нормальные люди прятались от грозы, я целовал ее при свете молний
и думал, как странно стоять вот так, только вдвоем, на одной из самых
посещаемых туристами площадей мира. Тут я вспомнил, что вести себя надо
властно, и со всех сил стиснул Элис в объятиях.
В Лидо мы возвращались на
вапоретто, стоя на корме под
ливнем и раскатами грома.
— Ух ты, наверное, вот так же видел это Наполеон, — сказала Элис,
глядя на цепочку огней вдоль берега Лидо.
— Какая банальная мысль, — ответил я, за что тут же получил по
шее.
В номере передо мною встала проблема перехода к решительным садомазохистским
действиям, что для новичка легче сказать, чем сделать. Почти все, кто
сознательно вступает в сей тайный мир, оснащены полезными фантазиями на тему
пыток и насилия, которые существенно помогают им при первых неумелых опытах.
Я был просвещен куда меньше: пределом моих отроческих мечтаний была реклама
эротического белья в глянцевых журналах. Разумеется, связывать девушек мне
уже приходилось, теперь почему-то все они об этом просят, но, дабы
произвести впечатление на Элис, по-моему, следовало зайти несколько дальше.
Мой мозг лихорадочно работал над этой задачей всю обратную дорогу.
Сигаретные ожоги? Нет, не годится: такого я не смогу сделать, как бы меня ни
умоляли. Электрический провод в качестве плети? Но это загубит на корню мои
фантазии об избиении знаменитостей мужского пола.
Требовалось нечто выходящее за рамки моих предыдущих опытов и притом
безопасное для моего психического и ее физического здоровья. Но, как
выяснилось, она сама кое-что придумала.
Я набросился на нее, не успев закрыть дверь в номер, поскольку именно так,
по моему разумению, подобало вести себя сексуальному хищнику, да к тому же
мне просто этого хотелось. Мы упали на кровать, я тут же задрал ей юбку, не
тратя времени на такие мелочи, как блузка; навалился на нее, она обвила меня
ногами, и несколько минут мы страстно целовались. К моему приятному
удивлению, под юбкой оказались не колготки, а те чулки, что я видел в
рюкзаке.
После лобзаний и стандартного набора грубых ласк мы наконец освободились от
одежды и заняли самую традиционную и старомодную из возможных позиций —
мужчина сверху
. По моей книжке, все шло как надо: я блаженствовал, я
обладал прекраснейшей из когда-либо доступных мне девушек и большего желать
не мог. Но у Элис были другие соображения.
— Ударь меня, — выдохнула она, едва сумев на миг оторвать губы от
моих.
— Куда? — оторопел я, успев уже забыть о немедленной необходимости
проявить жестокость. Авось Элис не заподозрит меня в том, что в
садомазохистском угаре я еще себя помню.
— Куда хочешь, — ответила она, чувствительно шлепнув меня по
заду. — Скажи, что Джерард прав и я блудливая сука.
Признать, что Джерард в чем бы то ни было прав, для меня удовольствием не
было. Поэтому я игриво заявил:
Вот тебе, стерва
— и осторожно шлепнул по
щеке, точно будя малого ребенка.
— Сильнее, — потребовала она. — Бей сильнее.
— Сильнее? Ты хочешь?
Я надеялся, что она скажет:
Нет, не надо, я передумала, переходи к обычной
процедуре
.
— Не болтай, бей.
Она больно вцепилась мне в волосы, и тогда я действительно отвесил ей
оплеуху — в основном для того, чтобы она меня отпустила. Она охнула от
наслаждения, разжала пальцы и упала на подушку.
— Еще хочешь? — спросил я, стараясь говорить жестко, но тон
получился, будто у тетушки, которая выдала племяннику предостаточно
лакомств.
— Бей, — приказала она.
Я закатил еще две пощечины. Она глухо вскрикнула. Да, подобных выражений
удовольствия я давно не слыхал. Щека у Элис покраснела, и я захотел
остановиться.
— Ты в порядке? — спросил я. В опусах де Сада такой вопрос, должно
быть, встречается нечасто.
— Продолжай, — выдохнула она.
Я ударил еще раз, и второй, и третий, хотя без особой уверенности. Вспышка
молнии залила комнату белым светом, и лицо Элис на подушке показалось мне
бескровно-бледным, точно у трупа в морге. Когда я ударил ее, она замерла и
напряглась, как на неудачной фотографии. От следующей пощечины ее лицо
исказилось и застыло. А потом грянул гром. Я был готов услышать крик
режь
или увидеть в окне графа Дракулу, но, занеся руку для четвертой пощечины,
услышал почти беззвучный шепот:
— Не надо.
Я опустил руку и при свете новой молнии увидел, что Элис плачет.
— Ты в порядке? — спросил я, дотронувшись до ее щеки.
Она оттолкнула меня и отвернулась.
— Нет.
Она плакала навзрыд, мотала головой, и даже в полумраке между молниями я
видел следы своих пальцев на ее левой щеке.
— Что с тобой?
В обычных обстоятельствах я бы назвал ее реакцию вполне адекватной,
учитывая, какими гестаповскими методами действовал после романтического
вечера в городе влюбленных. С другой стороны, я боялся, не пытается ли она
извращенным способом привлечь мое внимание, как это часто бывает у
истеричек. Оставалось только надеяться, что с Элис меня такие сюрпризы не
ждут.
— Я не люблю, когда меня бьют, и ничем таким не занимаюсь.
Она все качала головой и вытирала слезы краем простыни.
— Я тоже, — сказал я, тронув ее за плечо.
— Тогда зачем ты просил меня об этом? — захлебываясь слезами,
выдавила она, отпрянув от моей руки.
— Я не просил, ты сама, — искренне удивился я.
— Только чтобы сделать тебе приятное, — всхлипнула она.
Я нежно погладил ее по волосам.
— И я — только чтобы сделать приятное тебе. Я хочу быть с тобой, а
разыгрывать драки в постели в духе семидесятых годов не по мне. Просто я
увидел у тебя в рюкзаке ту книжку и подумал...
Всхлипывания прекратились, Элис повернулась ко мне с расширенными от
изумления глазами.
— Я подобрала ее в метро по пути к тебе.
И облегченно рассмеялась сквозь слезы.
— Почему же сразу не сказала?
— Мне показалось, тебе это так нравится, я нервничала, мне хотелось
тебе подыграть.
— Из-за чего ты нервничала?
— Из-за тебя. Разве не я
...Закладка в соц.сетях
