Жанр: Любовные романы
Подружка #44
... или тоном королевы эпохи Возрождения
(что почти то же самое).
— Ты, Гарри, тоже не умеешь. Иногда ты бываешь остроумным, если не
остришь специально, а вести себя не умеешь.
— А кому это нужно?
— Женщинам.
Это меня задело.
— А еще кому?
— Вот видишь, ты тоже невоспитанный.
— А мне воспитанные друзья ни к чему. Уж лучше веселые и неотесанные,
чем те, кто приходит к тебе в гости и говорит:
Ну что, давай приготовим что-
нибудь вместе, а потом я тебе помогу вымыть посуду
.
Насколько помню, ничто в колледже не злило меня сильнее: приходишь в гости в
надежде на веселую ночь в кабаке, а хозяева, оказывается, приготовили ужин,
так что в паб раньше десяти не попасть, даже если не есть. Откажешься,
начнут обижаться, хотя с тебя было бы довольно жареной картошки. И в
довершение всего надо еще притворяться благодарным. Вот они, твои
воспитанные. Им в голову не приходит задуматься, чего хотят другие.
Меня опять накрыло теплой волной. Я увидел себя с Элис на пляже с собакой.
Мы прижимаемся друг к другу, прячась от пронизывающего ветра, и бежим по
песку к уютному, теплому пабу, до которого достаточно далеко, чтобы
осознать, что свою кружку пива ты честно заслужил, но замерзнуть по пути не
успеешь.
Ягуар
мирно ждет на стоянке. Понимаете, в мечтах позволительно
садиться за руль выпивши.
А вот Фарли, напомнил я Поле, тоже не умел себя вести. Поднимать эту тему
было не очень порядочно, раз она уже сказала, что ненавидела его, но я,
должно быть, не до конца это усвоил и по-прежнему считал, что она относилась
к моему покойному другу вполне нормально. В ответ Пола напомнила мне, что
Фарли был настолько жалким психопатом, что покончил с собой.
— Скажи, — спросил я, — ты никогда не думала о карьере
прокурора?
— Нет, прокуроры не умеют себя вести.
Я стал объяснять, что дело не в том, что люблю плохих людей, а просто с
эгоистами и хулиганами зачастую бывает веселее, чем с порядочными и милыми.
Когда я был маленьким, у нас в ходу было ругательство
паразит дружелюбный
для тех, кто при первой же встрече лезет к вам с изъявлениями дружбы.
— Хорошие манеры люди демонстрируют, когда им нечего сказать или не
хотят ни о чем говорить.
— Неправда, — возразила Пола. — Вот, например, Лидия умеет
себя вести, а у нее куча друзей, и ей, безусловно, есть что сказать.
— Да, Лидия хорошо воспитана, но у нее много других достоинств, —
ответил я. Вино явно начинало действовать, чем я был ужасно доволен.
— Каких? Что тебе в ней нравится, кроме хороших манер?
Дело не в том, что Пола отказывала Лидии в других достоинствах. Она просто
хотела понять, видел ли их я.
Я сделал знак бармену, чтобы нам принесли еще бутылку
Божоле
.
— Терпимость, — ответил я. — Она терпима, что редко
встречается у хорошо воспитанных людей.
— Терпимость — значит воспитанность; воспитанность — значит терпимость.
— Нет. Невоспитанные люди благодарны, если их просто принимают такими,
как есть. А воспитанные — фашисты по определению. Они сами решают, каким
быть миру, а если ты не соответствуешь, побивают тебя камнями.
— То есть хотят, чтобы ты проявлял к ним уважение?
— Вот только феминизма не надо.
— А почему, если требуешь уважительного отношения, так сразу феминизм? — рассмеялась она.
— Потому что женщины только об этом и твердят.
Уважайте нас. Мы
требуем к себе уважения
. Не буду я их уважать, в лучшем случае обязуюсь
бояться.
Последнее уточнение я сделал специально для Полы, поскольку хорошо понимал,
что мой мрачный юмор, уместный при общении с Элис или с друзьями-мужчинами,
она может истолковать неверно. В свое время Пола бросила университет ради
школы искусств, где связалась с дурной компанией — оголтелыми феминистками,
поклонницами Жермены Грир. Так что мне следовало выбирать выражения. Потом,
на самых подступах к высшему образованию, ее совершенно сбила с пути Симона
де Бовуар. Сам я, разумеется, ни Грир, ни де Бовуар никогда не читал, но,
по-моему, неведением здравый смысл не испортишь.
— Почему ты не уважаешь женщин?
— Они не умеют метать, — ответил я. — И любят костюмные
фильмы.
Последнее прозвучало как приговор, хотя костюмные фильмы люблю сам и, если
уж совсем честно, метаю довольно слабо. Во избежание недоразумений я сделал
ставку на убийственную иронию в голосе.
— Гарри, сходи за вином, — распорядилась Пола, надменно взглянув
на томящегося в ожидании бармена, который делал вид, будто ему безразлично,
расплатимся мы или нет.
Я повиновался, и мы споро прикончили еще одну бутылку красного.
— Хочешь что-нибудь съесть? — спросил я, надеясь, что она ответит
нет
. Для меня истинное наслаждение набить живот чипсами и орешками вместо
горячего обеда. Заботясь о здоровье, я стараюсь питаться правильно, однако
давать себе волю и есть то, что действительно нравится, тоже приятно. Иногда
надо поступать, как велит инстинкт. Поставьте на стол на детском празднике
два блюда — одно с чипсами, другое — со свежеприготовленными паровыми
овощами; какое опустеет первым?
— Нет, — сказала Пола. — Когда я пью, я не ем.
— Это что, диета такая?
— Богемная привычка. Если не есть, напиваешься быстрее, что
существенно, когда денег хватает только на пиво, и то не вдоволь.
От радости у меня запылали уши. Наконец-то мне не нужно думать о завтрашнем
дне. Отныне все мои дни будут похожи на сегодняшний: дымные столбы
солнечного света в зале бара, приятный отдых между второй и третьей бутылкой
вина, словно в удобном старом кресле. Я думал об Элис. Я был уверен, что
влюбляюсь, я так желал ее. И почему-то, видимо, по ассоциации, испытывал то
же самое чувство к Поле. Она была рядом — в нужное или ненужное время, в
нужном или ненужном месте, а моя любовь мало-помалу набирала обороты.
Вот
Пола, — думал я, — моя верная старая подруга. От нее пахнет мылом,
но все равно она классная
. Почему-то мне даже стало лестно, что моя
знакомая умеет рисовать.
— Вижу, ты прошла долгий путь по древним дорогам мудрости, —
промолвил я голосом рекламного гуру, с таинственным видом выглядывающего в
меню чипсы
Принглз
. Но чипсов не было, ибо находились мы во французском
баре.
— Давай пойдем куда-нибудь, где пиво наливают по пинте? —
предложила Пола.
— Дорогая, у тебя, как всегда, безупречный вкус, — ответил я,
стараясь не дышать носом, ибо от нее на меня снова пахнуло карболкой.
По счастью, мы были совсем недалеко от моего любимого заведения —
Гленбурн-
артс
, открытого для всех, кто выложит пятнадцать фунтов за клубную карту.
Есть только одно ограничение для желающих вступить в клуб: заявления
принимаются по четвергам. Это значит, что членами клуба становятся лишь
относительно дисциплинированные люди, а поскольку желание вступить в
Гленбурн-
артс
вкупе с самодисциплиной образует фигуру, известную в поэзии как
оксюморон, то есть сочетание несочетаемого (например, горький мед или
горячий снег), место за столиком там найдется в любое время суток.
Тем не менее те, кто все же добирается до клубного зала, пьет по-серьезному.
Для них членство в работающем допоздна баре важнее, чем пребывание на работе
в четверг после обеда. Это, чтобы вы понимали, лучшие из лучших.
Вот в этот-то сумрачный, уютный полуподвал мы и направили стопы, дабы
расслабиться в красных бархатных креслах и выпить как положено.
Сначала поболтали о Лидии, с которой Пола была хорошо знакома. Я
полюбопытствовал, видела ли она жениха Лидии? Оказалось, видела, и Лидия
была просто счастлива, что он ей понравился.
Я не мог не заметить, что Пола не прижимает рук к груди — вполне, надо
сказать, аппетитной груди, — не ахает и не воркует, как принято у
девушек, если речь заходит о свадьбе.
— Он тебе чем-то не показался?
— Нет, нет... впрочем, да. — Она пригубила вино. Между прочим, нос
у нее совсем не ужасный. — Он... тебе, наверное, не понравился бы.
— Да он, похоже, идеальный муж! — воскликнул я.
— В каком-то смысле да, — согласилась Пола.
— Кажется, Лидия говорила, что он очень чувствителен?
Что она такое говорила, я вовсе не был уверен, однако в виду имела явно.
— Да, — кокетливо надула губки Пола, — очень.
Я подумал об Элис и о том, как мило дуется она. У Джерарда свое мнение о
том, почему нам, мужчинам, это кажется привлекательным, но ему просто не
везет. Ни одна девушка из кокетства не надувала перед ним губок, а от ярости
не дуются, а шипят. Я же нежился, словно кот в корзинке у батареи,
наслаждаясь теплом Элис,
Гленбурна
и, как ни странно, Полы. От любви к
Элис мне захотелось обнять весь мир — и ее тоже.
Здесь разрешите мне заметить, что, по моему глубокому убеждению, такие
клубы, как
Гленбурн
, могли бы оказать своим членам неоценимую услугу,
поставив у дверей специального человека, который при появлении разнополой
пары (однополые пары обслуживаются по желанию; как видите, я вполне
политкорректен) просил бы обоих оценить привлекательность партнера по любой
шкале, а затем тактично повторял бы свой вопрос через каждый час. Если со
временем оценка повышается более чем на четыре балла, клиенту вручают
карточку с надписью:
Осторожно, на вас пивные очки
. Это особые невидимые
очки для стойких духом, выпивших пять-шесть кружек пива. Тому, кто их
надевает, даже окончательные уроды кажутся вполне приличными людьми.
Увы, мое предложение не нашло отклика у руководства клуба. По их мнению,
пива и удобных часов работы бара вполне достаточно. Я предупредил
управляющего, что они рискуют упустить уникальную возможность быть не как
все, но был не понят и решил больше не спорить. Мы вышли из
Гленбурна
и
поймали такси.
Дома у Полы я взглянул на часы. Было полтретьего ночи, и о том, чтобы спать,
не могло быть и речи. Я подумал о спящей Элис и ощутил безумное желание
позвонить ей. Честное слово, я хотел обнять ее и сказать:
Я тебя люблю
,
хотя, разумеется, понимал, что торопить события не следует.
Вошла Пола с бокалом пива, купленного по дороге в каком-то сомнительном
ларьке. И я, и Джерард категорически против того, чтобы пить пиво прямо из
бутылки — слишком это вульгарно. Представьте себе малого в бейсболке задом
наперед, потягивающего пиво из горлышка, привалясь к боку джипа, и,
возможно, поймете, что нам не нравится. Хотя пить из маленьких бутылочек
сидр, вино или другие крепкие напитки не возбраняется и даже приветствуется.
В этом есть некая элегантная бесшабашность, к которой мы все стремимся.
Пола, как всегда чисто вымытая, ибо в ванную отправилась прямо с порога,
села рядом и засмеялась.
— Я такая пьяная, — призналась она, тяжело привалясь ко мне.
— Ну, ну, — погладил я ее по голове, — пара часов, и все
пройдет.
Она улыбнулась. Я с некоторой тревогой заметил, что моя рука обнимает ее, и
стал срочно искать безопасную тему для беседы.
— Как тебе удалось так долго продержаться с Джерардом?
— Сама не знаю. У него есть свои достоинства, а больше никого в тот
момент рядом не было. Ты ведь был недоступен, помнишь?
Она положила руку мне на колено и заглядывала в глаза, чуть покачиваясь, как
питон перед кроликом. Ладно, вот и оправдание — хищная самка и беспомощный
самец. Не переживай, сынок, на твоем месте так поступил бы каждый. Всемирный
суд по изменам за такое много не дает.
— Пола, я и сейчас недоступен, — сказал я, кладя руки ей на плечи,
чтобы не дать приблизиться.
Она подалась вперед, и я еле удержался, чтобы не оттолкнуть ее грубо.
— А по-моему, очень даже доступен, — жарко и влажно шепнула она
прямо мне в ухо. Если придется заниматься с ней сексом, подумал я, надо
найти такое положение, чтобы она не могла на меня дышать, — и тут же
внутренне содрогнулся, поняв, какая жуткая мысль пришла мне в голову. Пола,
с которой меня связывают отношения чисто дружеские, притом бывшая подружка
моего лучшего друга, сидит рядом, а я думаю о том, чтобы затащить ее в
постель, хотя и особой симпатии к ней не испытываю и совсем недавно встретил
девушку своей мечты! К моему ужасу, я почувствовал возбуждение. Все это было
столь чудовищно, что казалось нормальным. Разъезжать на угнанном автомобиле
ведь тоже весело. Я где-то читал о невестах, что сбегают в день свадьбы,
прямо из-под венца, с другом жениха. Уверен, такое случается в жизни, и
виною тому не влечение к другому человеку, а пьянящее чувство риска. Тем не
менее я был бы очень рад, если б сумел вовремя остановиться.
— Это тебе только кажется, — улыбнулся я, мечтая исчезнуть,
раствориться в воздухе и возникнуть подальше отсюда, рядом с Элис.
Затем задумался, действительно ли я хочу трахнуть Полу. Но с женщинами, как
правило, совершенно неважно, чего хочешь ты сам. Я знал от других ребят — я
говорю
ребят
, хотя всем нам уже по тридцать с лишним и мы вот-вот дорастем
до мысли завести собственных детей, — а также по опыту, что в таких
случаях надо только действовать, а на последствия плюнуть. Так, когда
альпиниста Мэллори спросили, почему он хотел покорить Эверест, он ответил:
Потому что он существует
. Вот по принципу Мэллори мы и спим с женщинами.
Когда сознание вернулось ко мне, мы с Полой, полураздетые, лежали на диване
и ее руки блуждали по моим штанам.
Она целовала меня взасос, и я стоически терпел. Следующие мои заявления,
увы, не отличались оригинальностью. Набор слов, который мужчины считают
своим долгом произносить ввиду надвигающейся интимной близости, весьма
ограничен. Под номером три в списке фигурирует тошнотворное
Я тебя хочу
(кажется, я тоже это сказал). Номер два — попытка показать себя человеком
тонко чувствующим —
Если ты не хочешь, можем ничего не делать
. Далее в
лучшем случае следует горькая обида, если женщина поняла сказанное
буквально. Но строчка номер один, лидер хит-парада с доисторических
времен, — то, что сказал, а точнее, стыдливо пробубнил я:
— Ты ведь никому не расскажешь, да?
Я представил себя Элис и нашего первенца на отдыхе, в Корнуолле. Ну, на том,
что я фантазирую лучше всех, я никогда не настаивал. Тем не менее мои
прежние выдумки о том, как я меняю одну девушку за другой, меркнут в
сравнении с фантазией о прочных и долгих отношениях. Я поцеловал Полу в
грудь, втянул губами сосок. Тоска по Элис нахлынула с новой силой, я хотел
Элис — и никого кроме, только Элис, всегда Элис. Пола одобрительно
застонала. О чем бы я ни думал раньше, теперь я точно знал: я влюблен.
— Что? — спросила она.
— Неважно, — пробормотал я. Мне хотелось заставить ее подписать
обет молчания ее же собственной кровью.
Почему я не отпрянул, не выбежал из квартиры, не поехал домой предаваться
новым мечтам о семейном счастье? Ей-богу, из элементарной вежливости. И,
пожалуй, из нехарактерного для меня чувства профессиональной гордости. Секс
— единственная область моей жизни, где я, как говорят психологи, реализован.
Во всех остальных я фонтанирую идеями, но не действую, а в сексе внимателен
к каждой мелочи. Поле не придется жаловаться на недоделки и брак в программы
по защите прав потребителей.
Да и на практическом уровне шансы, что она проболтается кому-нибудь, намного
выше, если я выполню работу не до конца. Почувствовав себя нежеланной, она
обидится и пойдет изливать душу подружкам; очень может быть, очередной раз
поплачется в жилетку Лидии. Значит, я на волосок от катастрофы: один пьяный
вечер, одна ссора — и все, привет.
А главное — я был запрограммирован получать от этого удовольствие. Ведь мы
моемся, острим, наряжаемся и зарабатываем деньги только ради секса. Без него
нет самоуважения, и нет смысла вести себя так, будто оно у вас есть.
Я начал неловко стаскивать с Полы юбку, чувствуя себя подростком, под
страхом сурового наказания убирающим комнату.
Мы еще раз поцеловались; губы у нее были солеными, с каким-то странным
привкусом. Наверное, даже если глаза и уши скажут вам, что вы друг другу
подходите, остальные органы чувств безошибочно дадут знать, если это не так.
С Полой все могло бы получиться, но ее запах и вкус очень меня
расхолаживали. Они не были неприятны, но если аромат духов и сигарет Элис
хотелось собрать в склянку и взять с собой, запах Полы отпугивал меня, хотя
другим, должно быть, он понравился бы. Самое точное объяснение, которое я
могу подобрать, — корица. Многие любят, как пахнет корица, а я терпеть
не могу.
Только не подумайте, будто я хочу оклеветать Полу. Она чудесная девушка, и
на физиологическом уровне я вполне получал удовольствие от того, чем
занимался, хотя носом старался не дышать. Для меня нормально подобное
состояние во время близости, как, впрочем, и для огромного большинства
мужчин. Всегда есть какая-нибудь мелочь, с которой приходится мириться:
прыщи на спине, шумное дыхание, неопрятность, излишняя развязность, странное
телосложение, внешняя некрасивость... Знаю, я сейчас говорю, как Джерард,
но, поверьте, все это совершенно меня не задевало, пока я не встретил Элис.
Прежде я без проблем спал с некрасивыми девушками: им просто приходилось
стараться чуть больше, чем красивым, дабы оправдать мой интерес к ним. С
появлением Элис это стало невозможно. Я прошел долгий путь от нервной дрожи
перед свиданием до чтения заглавий на корешках стоящих на полках книг, чтобы
не заснуть во время секса. С Элис я забывал обо всем, с ней время
останавливалось. Один миг совершенного блаженства затмил для меня, как и для
Джерарда, все остальные. Но, в отличие от Джерарда, я верил в его
повторение. Я снова мысленно отметил, что пора написать Эмили. Вот только
трудно отмечать что-либо мысленно, если мысли путаются от избытка пива, и
наутро уже не разберешь, что отмечал.
— Ты не будешь потом жалеть? — спросил я, отстраняясь. Хорошо бы
она ответила:
Да, лучше давай оденемся и забудем. Ну, пока, звони
.
— Нет, — нежно глядя на меня, ответила она.
— Молодец.
Мне хотелось бежать от нее со всех ног. Я мог бы, конечно, соврать ради
приличия, чтобы показаться вам лучше, чем я есть, но не буду. Я умею очень
ловко подменять недовольство собой злостью на других и, разумеется, страшно
разозлился на Полу. Не за то, что соблазнила меня, — я мог бы уйти в
любое время, — а за то, что поставила под угрозу лучший роман моей
жизни. За то, что оказалась рядом. Она подбила меня изменить Элис и, что еще
хуже, себе самому. Я не мог поверить собственной глупости, но эта глупость в
человеческом обличье лежала подо мной, трепеща от нетерпения.
— Сейчас достану презерватив, — сказала моя глупость, и я вяло
согласился.
Во время полового акта — только этим антисептическим, медицинским термином
могу я обозначить произошедшее — меня не покидало ощущение, будто я кого-то
насилую, причем не Полу.
14
В ЛЮБВИ И НА ВОЙНЕ Около семи утра я ушел, сказав, что перед работой надо еще успеть домой
переодеться. Хотелось позвонить Элис и убедиться, что жизнь моя пока что не
летит под откос, но было слишком рано.
Услышать ее голос, успокоиться ее неведением, проверить себя — хорошо ли
умею лгать. Я спустился в метро — к счастью, от жалких многоэтажек Ноттинг-
Хилла, где живет Пола, до станции недалеко — и, мучимый похмельем, сел в
поезд до Фулхэма. Глаза жгло, будто в них насыпали песку, в ноздрях все еще
стоял запах Полы, и мне казалось, что даже мой пот пахнет каким-то
антисептиком. Пришлось подняться наверх на остановку раньше, в Вест-
Бромптоне, чтобы не испачкать вагон. Меня стошнило, я сел на скамеечку,
вдыхая свежесть летнего утра. Во рту страшно пересохло, адски хотелось пить.
Было только полвосьмого, но я все же решил позвонить Элис с мобильного
телефона, чтобы проверить, смогла ли она каким-нибудь необъяснимым образом,
например, с помощью телепатии, узнать о моей неверности. Телефон у меня был
пижонский, с речевым набором. На имя Элис я его уже запрограммировал, и с
третьей попытки он набрал ее номер. После пяти долгих гудков трубку взял
Джерард. В других обстоятельствах я бы предположил, что по ошибке позвонил к
себе домой, но на дисплее мобильника весело мигало имя Элис и ее же телефон.
— Джерард, ты, что ли? — спросил я.
— Да, Гарри, я. Прежде всего: могу я попросить тебя никогда больше не
набирать этот номер? Элис теперь моя. Все схвачено.
Шестеренки в моем мозгу бешено вертелись, но, видно, цепная передача,
соединявшая их с языком, как-то нарушилась. Я просто не знал, что сказать, и
не мог даже определить, слышу ли эхо в трубке или мой собственный голос
повторяет:
— Все схвачено?
— Да, ей нужен я, а не ты. Извини.
— С чего ты так решил?
— Этой ночью я... — в трубке что-то грохнуло, — спал с нею.
Конец фразы он прошипел еле слышным шепотом, каким, должно быть,
переговариваются воры-виртуозы, пробираясь мимо спящих охранников.
— Элис дома? — спокойно спросил я.
Связь прервалась. Я нажал кнопку повторного набора и завопил в микрофон:
Элис, Элис, Элис
.
Абонент недоступен
, — высветилось на дисплее, и я
вздрогнул, точно ужаленный: неужели это он обо мне и Элис?
Хотелось немедленно бежать туда, но я знал, что так можно все испортить.
Охолони, велел я себе, роняя трубку на платформу.
План привести себя в порядок и поспать по возвращении домой подлежал
пересмотру. Я подобрал телефон, который, по счастью, работал, и поехал в
Фулхэм.
По платформе к выходу в город текли плотным потоком труженики, чудом
вырвавшиеся из вагонной давки. В толпе мелькали клетчатые пиджаки, розовые
сорочки банковских служащих, лица и газеты, запонки, элегантные юбки и
грубые башмаки жителей пригорода, едущих на работу в центр; все были свежи,
надушены, не маялись похмельем. На станцию входили новые ряды сознательных
граждан, бодрых и готовых штурмовать вагоны. К концу поездки вид у них будет
как после схватки с медведем. Я почувствовал, что у меня все это позади, и
мне стало несколько лучше. Дружбе с Джерардом конец, средства на переезд
есть, твердое намерение сменить квартиру — тоже. Перед глазами возникла
картина: вот я уезжаю от начинающих актрисулек и полуизвестных непризнанных
гениев Фулхэма туда, где мне будет хорошо. Может, в Брикстон? Или Хэкни,
тоже неплохо. Ночные клубы против теннисных, дворняги против лабрадоров,
круглосуточные кафе против средиземноморской кухни, добро против зла.
Дома меня ждала маленькая радость: Джерардова коробка для завтрака по-
прежнему стояла в кухне. Есть всякую гадость в столовой он не стал бы ни под
каким видом, следовательно, либо не пошел сегодня на работу (о сострадании к
больным и умирающим см. выше), либо вот-вот появится, в каковом случае я
приложу все усилия, чтобы неотложная помощь товарищей по бригаде
понадобилась ему самому. На обеденном столе белело несколько бланков на
открытие вклада, заполненных на имя Джерарда. Я их бегло пролистал. Джерард
собрался положить в банк всю свою долю наследства. Я небрежно порвал листки,
сунул в мусорное ведро и сверху полил остатками кока-колы из стоявшей тут же
банки. Затем подумал, достал то, что не успело намокнуть, бросил в раковину,
подпалил зажигалкой, включил воду и оставил так минут на пять для верности.
Потом убрал остатки в ведро. Я получил особое удовольствие от своих
стараний. Они будут вознаграждены еще и тем, что Джерарду потребуется не
менее трех часов, чтобы заполнить бумаги заново. Думаю, он воздаст должное
моему вниманию к мелочам.
Хотя, если он действительно был с Элис, торжествовать мне придется не более,
чем Наполеону, убеждающему супругу в том, что, несмотря на результат,
технически сражение при Ватерлоо было спланировано безупречно. Нет, нет,
чует мое сердце, Элис нужен только я.
И потом, этого просто не может быть. Она так запала на меня, и я знал,
знал, что она не из тех, кто прыгает в постель к любому
оказавшемуся рядом. Он всего лишь напросился к ней в гости, а там ныл и
канючил до тех пор, пока она не позволила ему переночевать на диване. Я
твердо это знал! Для Эл
...Закладка в соц.сетях
