Жанр: Мемуары
Век необычайный
...зского побережья, и я унаследовал эту отцовскую
любовь. В детский санаторий Хоста, если я не напутал с названием.. И мама отвезла меня
в Крым, едва я начал самостоятельно передвигаться..
Этот санаторий располагался в старинном имении, сохранившем в те времена сады и
виноградники. Через виноградники он примыкал к знаменитому Артеку, а сады
спускались почти до Грузуфа. Я пытался впоследствии разыскать этот райский уголок, но
мои поиски успехом не увенчались. Подозреваю, что через Хосту пролегла
автомагистраль Симферополь - Ялта, а во имя столь грандиозных проектов не щадили
никакого прошлого.
В школе мне было невыносимо скучно, по крайней мере, до восьмого класса. Я знал
почти все, что там преподавали, а потому маялся, делал домашние задания на уроках, и в
конце концов начал убегать. Не только из школы, но и из дома.
В первый раз я решился на столь дерзкое предприятие в пятом классе. Я бежал в Италию,
чтобы самому посмотреть на Везувий, потому что очень увлекался тогда Спатаком.
Бежать я почему-то решил через Смоленск, но этот маршрут быстро вычислили дома, и
меня нашел на Белорусском вокзале муж моей сестры Гали Борис Иванович. Дома меня
слегка пожурили, но пыла самостоятельных странствий погасить не смогли, и я вторично
совершил побег в седьмом классе, когда мы уже жили в Воронеже. Я возмечтал добраться
до Тбилиси и предложить киностудии "Грузия-фильм" свои услуги в качестве актера. Я
добирался до станции назначения на пригородных поездах, точно рассчитав, что в них
меня искать не будут. Этот побег был более продолжительным, поскольку задержали
меня в Россоши на вокзале, посадили на поезд до Воронежа и наказали проводнику не
спускать с меня глаз. И опять меня лишь слегка пожурили, но этого оказалось достаточно,
и в бега я больше не стремился.
Сейчас, думая об этих побегах, я понимаю, что мною руководила жажда
самоутверждения. Полагаю, что это чувство понимали и мои родители, прощая мне все
нервотрепки, которые я им доставлял. И я угомонился.
В восьмом классе мы с Колей Плужниковым, моим самым близким другом, стали
выпускать рукописный журнал. Как он назывался, я уж сейчас не помню, а вот наши
псевдонимы остались в памяти. Я свои рассказы подписывал "А. Зюйд-Вестов", а Коля
писал стихи под именем Олега Громославцева. Особой славы мы не стяжали, но одно из
Колиных стихотворений было перепечатано Воронежской молодежной газетой, и я люто
завидовал Кольке...
Он не вернулся с войны. И я назвал героя романа "В списках не значился" его именем:
Николай Плужников.
А о втором школьном друге Володе Подворчаном мне сказали, что он погиб на Кубани. И
я его не искал, но он сам нашел меня после публикации в "Юности" повести "А зори
здесь тихие...". Он остался в живых, но потерял в бою ногу, а живет в маленьком городке
Пены Курской области. Мы с Зоренькой приезжали к нему, а теперь ежегодно
встречаемся в Москве на его дне рождения в ноябре.
Я надел военную форму в седьмом классе. Разумеется, отцовскую и слегка ушитую, но не
снимал ее вплоть до войны. И Володя сделал то же самое, взяв старую форму у дяди.
Вечерами мы очень любили гулять неподалеку от военного училища, потому что
встречные курсанты нам на всякий случай - кто там в сумерках разберет! - старательно
козыряли, и мы небрежно прикладывали руки к фуражкам.
Это была веселая забава, а до войны еще было время. А время юности - всегда
бесконечность. Так уж она устроена, эта сиреневая пора человеческого бытия.
В сороковом году наша школа по какому-то там обмену послала желающих под Калач. В
свою очередь казачата из какой-то станицы приехали к нам. Я выразил горячее желание и
поехал под Калач. В донскую станицу, имя которой, к сожалению, уже забыл.
Это была честная работа от зари до зари. Поначалу я очень уставал, но потом втянулся и
работал, как все мои казачьи сверстники. Кормили там два раза в день густым
наваристым борщом, не считая лежавшего на деревянных выскобленных столах
"приварка". Хлеба, вареного мяса, кур и яиц вкрутую, сала и овощей разного рода, среди
которых особенно запомнились огромные плошки с крупным нечищеным чесноком. На
этих двухразовых обедах не было никакого ограничения как в еде, так и в "приварке", и я
вернулся с шеей, плавно переходящей в плечи.
Но еще до возвращения меня определили возить зерно. Бричку насыпали вровень с
бортами, и волы неторопливо тащились через степь сорок верст до элеватора.
Пока дорога шла через свекольные поля, приходилось смотреть в оба, потому что волов
неудержимо тянуло к свекольной ботве. Зато когда кончались поля и по обе стороны
дороги начиналась нескончаемая, выгоревшая на донском солнце степь, волов напрочь
переставали интересовать окрестности. Их вообще ничего не интересовало, кроме еды.
Бричка медленно ползет по степной, покрытой толстым слоем нежнейшей пыли дороге, а
я смотрю в черное ночное небо. С него часто срываются звезды, чертя краткий миг своего
существования, и я лениво раздумываю, как же похож этот миг на человеческую жизнь.
Если она удалась. Если высветила хотя бы крохотную траекторию пути представителя
всего человечества в черной бездне бытия...
Я ведь не знал, да и не мог знать, что через год я буду видеть те же звезды в окружении и
молить Бога, чтобы он послал хотя бы две-три темных ночи. Мы взываем к звездам,
исходя из личных, всегда корыстных интересов. Но тогда, когда я смотрел в небо, лежа на
теплом зерне, я был великодушен, думая не о себе, а о человечестве в целом. Чего не
приходит в голову в шестнадцать лет!
Признаться, там я влюбился в свою ровесницу, с которой так и не перемолвился ни
единым словечком. Не только потому, что девушки взрослеют гораздо быстрее юношей во
всех смыслах, но и потому, что я и от природы был наделен повышенной застенчивостью.
А тут - казачка, которая по всем статьям считается девушкой на выданьи без учета
образовательного ценза. Естественно, она чувствовала мой повышенный интерес - все
девушки на свете наделены этим чувством - а поскольку была заводилой среди девушек
на току, то я подвергался совершенно неожиданным атакам. То в меня летела полная
лопата зерна, то моя собственная лопата вдруг ломалась пополам, то меня походя
сваливали на груду половы, а сверху оказывалось такое количество девичьих упругостей,
что я с трудом выбирался из-под них, красный совсем не от затраченных усилий. А
сколько было хохота, соленых шуток казаков, тут же поддержанных девицами,
розыгрышей и прочей веселой игры, которую так немыслимо трудно принимать, когда
тебе - шестнадцать!
Именно это и послужило причиной, почему я чуть ли не по два раза на дню обращался к
своему бригадиру. Я был согласен на любую работу, только не на току! И в конце концов
получил унылых волов и бричку, до бортов наполненную зерном...
Ах, если бы можно было вернуться в то счастливое время!..
Наконец мы прибываем на элеватор, и наступает час мук.
Никто мне не помогает, потому что все заняты на токах. Все решительно, даже дети. Я
знал, на что я иду, ребята меня предупредили, но терпеть насмешки от девчонок я больше
не мог. И теперь тружусь в поте лица, как то и было предписано Адаму.
Сначала я пересыпаю зерно из брички в мешки. Распределив его по чувалам, волоком
оттаскиваю к весовщику и предъявляю. Он кочевряжится, поскольку мешки получаются
неодинакового веса, но я чуть ли не слезно его уговариваю, упирая на то, что я - одинодинешенек.
В конце концов он соглашается, ставит клейма, и я опять же волоком
оттаскиваю свои мешки к началу восхождения на Голгофу.
Потом долго брожу, разыскивая пенек или что-либо на него похожее. У меня нет
помощника, который бы взваливал чувал на мои плечи, и мне нужно некое
приспособление. В конце концов мне везет, и я качу толстый обрубок бревна к моим
мешкам. Здесь я устанавливаю его на торец, ставлю на него чувал, а уж потом, крякнув,
взваливаю этот 75-килограммовый чувалище на собственную городскую спину. И,
покачиваясь, иду по крутым сходням на второй этаж к прожорливому зеву ссыпки. На
обратном пути сдаю пустой мешок и получаю квиток, удостоверяющий, что по крайней
мере 75 кг зерна сданы государству.
Поклон тебе до земли, отец, за то, что ты с детства настойчиво прививал мне чувство
долга. Сначала - перед семьей, как то всегда водилось в дворянских провинциальных
семьях без всяких громких фраз. Потом - знакомство с историей, и ты не замечаешь, как
незаметно долг перед семьей перерастает в долг перед Россией. Неоплатный долг русской
интеллигенции...
Чувство долга - единственное, что поддерживает меня на сходнях с грузом в три
четверти центнера на плечах. Если бы не это чувство - я бы не дошел. Я бы бросил
мешок с зерном к чертовой матери...
Нет, русская интеллигенция совсем не аморфные, кислосладкие мечтатели Чехова. Антон
Павлович, как мне кажется, всю жизнь втайне завидовал настоящей русской дворянской
интеллигенции, но будучи мещанином города Таганрога, и помыслить не мог о
причастности к ней. И изливал самого себя в своих беспомощных героях, поскольку
дворянская интеллигенция России всегда ставила долг перед Отечеством на первое место.
Она ощущала свою огромную ответственность перед прошлым, поскольку вся русская
культура была дворянской.
И я, задыхаясь и изнемогая, волок чувалы...
Из-за этого рекордного урожая наш класс вернулся в школу что-то около двадцатого
сентября. С опозданием на три недели, зато с благодарностью от колхоза. И тут
выяснилось, что школа не учится, а деятельно готовится к двухдневной общегородской
репетиции по противовоздушной обороне. С затемнениями, запрещением позже десяти
вечера появляться на улицах без особого пропуска, тревогами и прочими удовольствиями.
И теперь, когда я читаю в серьезных трудах по Истории Великой Отечественной войны
(естественно, издания Сталинского периода) что, де, мы к войне не готовились, что
фашистская Германия напала на нашу ультра-мирную страну вероломно и внезапно, я
улыбаюсь. Историей вертели, как то было выгодно правящей верхушке и продолжают ту
же традицию и сегодня.
Мы нагло лжем собственному народу не потому, что наивно полагаем, будто эта ложь во
благо государства, а потому, что власть большевиков в конечном итоге выродилась во
власть обывателей с крестьянской психологией, освобожденной от христианской морали.
Нынешняя безмысленная суета вокруг русской Церкви только подтверждает это. Так
веруют не христиане, воспитанные с детства на Заповедях Христа, а язычники,
полагающие, что крестного знамения достаточно, чтобы искупить все грехи разом.
Вернемся в роковой для нас сороковой год. Больше всего этой кутерьмой с учебными
тревогами, затемнениями и патрулями на улицах были, естественно, довольны мы.
Школьники старших классов, которые писали сочинения по "Герою нашего времени" в
противогазах. Трубка при этом отсоединялась от громоздкого фильтра и лежала в сумке
рядом с ним. Мы дышали вполне нормально, а списывали, как хотели, потому что
преподавательница тоже была в противогазе, но ей приходилось страдать, так как трубку
она отсоединить не осмеливались (еще донесут, не дай Бог!). Проку от этой
государственной затеи было нуль, зато шумихи и всяческих удовольствий нам хватало.
Однако показуха закончилась, а у нас отменили уроки физкультуры. Вместо нее ввели
"Военное дело" и впервые отделили мальчиков от девочек.
Нас учили строевой подготовке, винтовке образца 1892 дробь тридцатого года и
обращению с пулеметом как с ручным, так и со станковым. Мы разбирали и чистили это
оружие, выполняли строевые команды и бегали кроссы по пересеченной местности.
Девочки учились оказывать первую помощь, делать уколы, перевязывать раненых и
вытаскивать их из-под огня.
И закончили мы свой девятый класс на месяц раньше без экзаменов; нам просто зачли
четвертные отметки. Не знаю, так было во всех городах, или нам просто повезло
А повезло нам, как я теперь понимаю, благодаря хаотичной застройке купеческого города
Воронежа. Его центральный (и очень большой) квартал, ограниченный улицами Карла
Маркса, Кольцовской, Комиссаржевской и Энгельса, лишь со стороны указанных улиц
был застроен кирпичными зданиями в два-три этажа. Внутри же его стояли деревянные
дома и сараи, потому что во дворах держали всякого рода живность. Кур, уток, индюков,
свиней и даже овец. Все это требовало дворовых подсобных помещений, которые были
чрезвычайно опасны из-за возможных пожаров. Вот их-то и решено было ликвидировать в
первую очередь, для чего и мобилизовали комсомольцев из школ этого квартала. Так
сказать, по месту жительства.
Я попал старшим одной из пятерок. Мы ходили по дворам, уговаривали хозяев живности
убрать свои сарайчики, но толку из этого не вышло. Хозяева встречали нас в штыки,
немедленно писали коллективные письма в Обком партии, а поскольку инициатива эта
была местной, то Обком предпочитал не создавать ненужного шума. Шли вялые отписки,
создавались какие-то комиссии, кому-то разрешали держать живность в дворовых
сарайчиках, кому-то - не разрешали. Избирательность вообще характерна для Советской
системы, никакого равенства не существует, но существуют родственники, знакомые,
земляки и т.д. и т.п. Уже тогда, по крайней мере в провинции, проявилось то, что
махровым цветом расцвело сегодня. Устройство родственников и земляков на должности,
предоставление им мелких льгот - признак все той же крестьянской культуры,
подмявшей под себя дворянский менталитет России с его долгом перед Отечеством, а не
перед соседом по хате.
Это наше бурное начинание тогда захлебнулось, но с началом войны и, что куда
существеннее, приказом сверху возникло с новой силой. До ухода на фронт, т.е. до 4-го
июля, я деятельно занимался разгромом частного сектора в центре города, но на сей раз с
моей группой ходили либо представители милиции, либо чиновники из райкома партии.
Я уже где-то писал, как я встретил войну, но повторюсь для гладкости изложения.
Тот воскресный день выдался в Воронеже на редкость жарким. Где-то на краю горизонта
темнели облака, но в городе было душно. И мы со школьными друзьями решили идти
купаться. Но пока собирались, облака стали тучами, а когда поравнялись с нашей бывшей
(7-и летней) школой, хлынул дождь. Мы спратались на крыльце под навесом, а гроза
грохотала во всю мощь, и, помнится, мы этому буйно радовались. Но вдруг открылась
дверь школы, и наш бывший директор Николай Григорьевич выглянул из нее, Лицо его
было серым, это я помню точно.
- Война, мальчики... - сказал он.
А мы заорали "Ура!"...
Из четырех мальчишек, глупо оравших "Ура" на крыльце школы, в живых остался я один.
Купаться мы раздумали и ринулись по домам. Обрадовать матерей, что наконец-таки
началась.. Мы еще не знали, не понимали и представить себе не могли, что это событие
на века войдет в историю, как Великая Отечественная война.
Дома я застал маму, которая разглядывала большую карту Европейской части СССР - у
нас дома было множество карт, потому что я их любил и собирал. Я восторженно
сообщил, что наконец-то началась война, мама странно посмотрела на меня и вышла из
комнаты. А я сразу же подошел к расстеленной на столе карте.
На ее глянцевитой поверхности остались два пятнышка. Следы ее слез. И я понял - нет,
не понял, а почувствовал - что мое детство занончилось. Его провожали две маминых
слезинки...
Часть вторая.
Незабудки на минном поле
Глава первая
За неделю до начала войны отца перевели в Днепропетровск, и он уехал принимать дела.
Я уже писал, как встретил сообщение о начале войны. Тогда мы еще не знали, где
проходит фронт (Я-то знал! Знал, что фронт проходит по территории бывшей Польши,
потому что свято верил в идиотскую концепцию "Бить врага на его территории"), и
поэтому отметил только города, о которых сообщили, что они подверглись налету
германской авиации. А потом опять куда-то побежал, то ли потому, что мне не сиделось
дома, то ли в предчувствии, что с завтрашнего дня сидеть мне в нем не придется.
На следующее утро поступило распоряжение о сдаче всеми гражданами приемников и
велосипедов, а меня вызвали телефонным звонком в Райком комсомола. К тому времени я
был заместителем секретаря школьной комсомольской организации, но секретарь уехала
на лето с родителями, почему и востребовали заместителя. Я отнес на пункт приема
отцовский приемник и личный велосипед, получил справку и умчался в райком.
- Завтра к девяти - в Обком партии, - сказал мне секретарь.
Боже, как я возгордился! Я говорил всем, к месту и не к месту, что вызван в Обком на
совещание. Мама обеспокоенно спрашивала, зачем вызван-то, но я и сам не знал, зачем
вдруг понадобился, но напускал на себя таинственный вид.
В зале заседаний Обкома нас, комсомольцев, запихали на балконы, но и это не могло
принизить самого факта моего присутствия на важном совещании. Какой-то очень
серьезный человек, скучно читая по бумажке, докладывал, что наша армия пока отступает
в полном порядке, но фашисты все же продвигаются, занимая наши города и целые
районы. И что местные партийные и комсомольские органы не успевают с эвакуацией
партийного и государственного имущества, архивов и ценностей, и в этом им должна
помочь комсомольская организация города Воронежа.
Признаться, я слушал плохо, все еще пребывая в эйфории по поводу моего - первого в
жизни! - присутствия на столь важном, секретном, по сути государственном совещании.
А потому уловил лишь общий смысл доклада, что пока дела наши складываются неважно,
и очень удивился вопросу комсомольского вождя в перерыве:
- Понял свою задачу?
- Разъяснять? - спросил я.
- Нет! - он досадливо отмахнулся. - Отбери ребят, которым уже исполнилось
восемнадцать, и завтра к девяти список передай в райком комсомола.
- А если спросят, зачем?
- Для эвакуации архивов и ценностей из временно оккупированной прифронтовой
полосы. Желательно добровольцев.
Прифронтовая полоса!
Это было самым главным в поставленной мне задаче. После совещания в Обкоме я собрал
десятиклассников в школе, лично пробежавшись по адресам. Я знал их, но не дружил,
поскольку десятиклассники всегда держались обособленно. И слушали мое сообщение с
какой-то обособленной иронией, но пять человек я все же наскреб. Добавил себя самого,
и утром явился в Обком комсомола со списком.
- А тебе сколько лет? - спросил уже надолго успевший невыспаться секретарь.
- Будет восемнадцать.
- Вот когда будет, тогда и запишешься.
И вычеркнул мою фамилию из списка счастливчиков, которые ехали в прифронтовую
полосу. И неизвестно, как бы сложилась вся моя жизнь, и какой длины она бы оказалась,
если бы машинистка не потребовала диктовать ей принесенные списки. Я немедленно
вызвался диктовать, уселся рядом с нею и назвал свою фамилию совсем в другом списке.
По-моему, даже не в школьном.
Я очень боялся, что меня выловят и опять вычеркнут, но всем было уже не до проверок.
Во второй половине дня фашистский самолет без всяких помех сбросил несколько бомб
на Воронеж и преспокойно улетел. И все бросились смотреть, что он там натворил
своими бомбами.
Я тоже побежал, но после того, как лично отнес список на подпись Первому секретарю,
поскольку все разбежались. Он подписал, и я, счастливый, помчался домой. Обрадовать
маму.
Мама не обрадовалась, а вздохнула и горько покачала головой.
На следующий день я получил в Обкоме вожделенную справку, в которой почему-то было
написано, что я "боец Истребительного батальона Воронежского Обкома комсомола".
Почему нас так обозвали, я не знаю, но сочетание "Истребительный батальон" звучало
весьма лестно. Два дня я всем подряд показывал эту справку, а потом нас,
"истребителей", собрали, сообщили, что следует взять с собой, и отпустили по домам.
Брать с собой следовало кружку-ложку, смену белья, теплую куртку или свитер и
туалетные принадлежности. Мама приготовила вещи, а я, кроме того, взял с собою
чистую манерку с солью, которую отец всегда брал в командировки. На сей раз он ее не
взял, потому что ехал на новое место службы, а мне выпало нечто вроде командировки, и
я таким образом получал некие права на манерку. Надел черные сатиновые брюки с
застежками на щиколотках, называвшиеся тогда спортивными, и сатиновую стального
цвета рубашку с карманом, в котором хранился комсомольский билет с выданной
Обкомом комсомола справкой. Все остальное прекрасно уместилось в отцовский
вещмешок, хранившийся в кладовке чуть ли не с времен гражданской войны, и утром 3-го
июля 1941 года я прибыл в Обком. Один, поскольку с трудом, но все же уговорил маму не
провожать меня.
В Обкоме мы торчали довольно долго: то ли не подали состав под погрузку, то ли что-то
решали и утрясали. В час дня нас покормили обедом в столовой, построили в колонну и
повели на вокзал. А все провожатые - среди них особенно много было девушек, в том
числе и из нашей школы - сопровождали нас, грустно стуча каблучками по булыжникам
мостовых. А на вокзальной площади окружили колонну и - молчали. А мы пели
"Орленка" и "Каховку".
Наконец ко вторым путям подали эшелон из теплушек и одного - штабного -
пассажирского вагона. Нас повели к составу через ворота, и девушки шли за нами. А
потом вдруг хлынул проливной дождь. Мы стояли на платформе, потому что еще не
прозвучала команда на погрузку, а девушки стояли чуть поодаль, на первой платформе, и
легкие их платьица мокли под проливным дождем. Они чувствовали, до ужаса ясно
чувствовали, что очень многие из нас никогда не вернутся домой. А мы ничего не
чувствовали, кроме радостного оживления, но уже, правда, молчали. Молчали потому, что
поданый эшелон оказался зримой чертой, через которую нам сейчас суждено было
переступить. Шагнуть в иной мир. Жестокий, взрослый, военный.
Двери в этот мир были уже распахнуты настежь, но нас почему-то все еще держали под
дождем на платформе. Мы не могли понять, почему, уже начали было ворчать, и тут из
репродукторов громко, на весь вокзал зазвучал знакомый глуховатый голос с кавказским
акцентом.
- Дорогие братья и сестры!
Выступал Сталин. Это было его первое выступление после двенадцатидневного молчания,
и он впервые так тепло, по-родственному к нам обратился. Мы вытянулись по стойке
"смирно", дождь лил, как из ведра, но мы слушали своего Вождя, не шелохнувшись.
Он говорил о смертельной опасности, нависшей над нашей Родиной, о тяжести первых
сражений, об отступлении и оставленных городах. Он призывал к мужеству и
самоотверженности, к организации борьбы в тылу врага, к своевременной эвакуации
промышленности и уничтожении того, что невозможно вывести в тыл.
-Земля должна гореть под ногами фашистских захватчиков!
Мы вразнобой, но весьма воодушевленно заорали "Ура!", заглушив последующие слова,
но нас за это, помнится, похвалили.
По окончании выступления Сталина нас, вымокших до нитки, стали наконец-то грузить в
теплушки. Никаких нар не было, а пол был застлан гнилым сеном. Я возмутился и, бросив
в угол вещмешок, побежал в штабной вагон. Там я с излишней горячностью выступил с
требованием выдать нам одеяла или заменить сено. Я сказал, что товарищ Сталин лично
приказал проявлять заботу о советском человеке, что в вагонах - сквозняк, а мы насквозь
промокли, что в результате вместо здоровых помощников партия и комсомол получат
эшелон сопливых мальчишек, что...
И тут в штабной вагон вошел военный комендант станции майор Емельянов. Они были
друзьями с отцом еще с гражданской, часто ходили друг к другу в гости, и я хорошо знал
его сына Вадима, который был младше меня на три года, но умел ловить рыбу мне на
зависть.
- Мать знает, что ты уезжаешь?
- Знает.
- Командирский сын, - пояснил Емельянов. - Рекомендую старшим по вагону. Одеял у
меня нет, но два брезента выдам. Пришли ребят в комендатуру.
Никто в вагоне моему назначению не воспротивился, выделенные мною ребята
притащили брезенты, начали устраиваться, и эшелон вскоре тронулся, неизвестно куда.
Мы разделись практически донага, кто-то из старших ребят - впрочем, все они были
старше меня - поднес мне полстакана водки в благодарность за брезенты. Мы выпили,
закусили хлебом и салом, и пели под грохот колес, пока я не уснул.
Ехали мы медленно, подолгу останавливаясь на запасных путях станций и даже разъездов
и пропуская воинские эшелоны. В мои обязанности входило выделять дежурных по вагону
и по доставке бачков с полными двухразовыми обедами, поддерживать порядок и следить,
чтобы никто не отстал. Кормили нас горохом с тушенкой да макаронами, но зато вволю, а
погода стояла на редкость жаркой, и мы блаженствовали, открыв настежь обе двери. У
меня в вагоне ссор не случалось, никто не отстал, и через три, что ли, дня мы прибыли на
Павелецкий вокзал Москвы.
Эшелон остановился на запасных путях далеко от вокзала, но на мое счастье среди моих
подчиненных любителей познакомиться со столицей не оказалось, кроме меня самого. В
Москве совсем недалеко от Павелецкого у Новоспасского моста на территории Главной
Насосной станции жила моя сестра Галя вместе с мужем, Борисом Ивановичем, в то
время главным инженером этой самой станции. Я долго и нудно просил разрешения
отлучиться на часок, не получил его и вернулся в вагон.
Почему мне не дали увольнительной, не знаю, поскольку паровоз был отцеплен и, судя по
всему, продолжать путешествие мы не торопились. Однако я был хорошо приучен отцом к
дисциплине, особенно не огорчался и до ночи пересказывал своим ребятам "Туговдушителей"
Луи Жаколио.
Потом прицепили паровоз, нас стали куда-то дергать, стук и грохот мешали рассказу, и
мы завалились спать.
Проснулся я на подъезде к какому-то большому городу, и еще издалека, не доезжая до
вокзалов, понял, что наш эшелон прибывает в мой родной город Смоленск.
Боже мой, сколько я мечтал о городе своего детства и даже убегал в него из Москвы, но
был своевременно пойман еще на Белорусском вокзале. Сколько раз он мне снился,
сколько раз я о нем рассказывал друзьям, рисовал планы его крепости и Лопатинского
сада, назубок знал его историю. Знал я и область, поскольку мы с отцом изъездили ее на
старом "Руссобалте" времен гражданской войны.
Как только эшелон останови
...Закладка в соц.сетях
