Жанр: Мемуары
Век необычайный
...и. Газеты, естественно, печатали материалы, посвященные
Сталину, многочисленные соболезнования и письма трудящихся. Завод кое-как работал, в
магазинах по-прежнему ничего не было, кроме водки и почему-то турецкого чая.
Потом пришли похороны, на которые ехали не только со всей страны, но и со всего мира.
Полагалось ехать на похороны делегациями, но из Горького многие отправились на свой
страх и риск. Много ли было задавлено в этой добровольной Ходынке, не знаю. Во всяком
случае с Автозавода вроде бы никто не пострадал.
- Теперь что-то должно измениться, - говорил Федор Федорович. - Ну, не может не
измениться, не может!
Однако через полмесяца все встало на свои места настолько, что меня вызвали в райком.
Естественно, через парторганизацию, естественно, я шел не один, а с майором Турчиным,
поскольку был всего лишь "обвиняемым по "делу...".
В райкоме нас попросили подождать в коридоре, пока не вызовут. И мы сели в этом
обычном для советских людей месте вечного ожидания и молчали, как удавленники. Я
вообще с Турчиным не разговаривал, а лишь односложно отвечал на вопросы, как
старшему по званию. Он был довольно общительным, за словом в карман не лез, но со
смертью Сталина что-то если не скончалось, то померкло в его душе. Он притих, стал
задумчивым и молчаливым.
Теперь-то я понимаю, почему он так потрясенно переживал смерть великого вождя. Это
был Вождь его племени, глашатай его идей или, по крайности, его лозунгов, это был его
Гарант правильности выбранного пути. И вдруг его не стало. И выяснилось, что умер не
только и, может быть, даже не столько Сталин, сколько приказало жить Его Время.
Страшное, сочиненное им черное время России начало отступать за горизонт, и Турчин
скорбел по нему, такому понятному, родному и удобному своему Личному Времени.
Конечно, я не думал об этом в коридоре райкомовского ожидания. Это все пришло позже,
когда улеглась муть. А тогда я просто хотел, чтобы меня поскорее вызвали, чтобы Турчин
поскорее доложил, и чтобы я поскорее пошел домой.
Наконец, то вызвали. Турчин подхватил свою папочку и шустро нырнул в кабинет. А я
прошел следом.
Вошли в кабинет, где за столом сидели какие-то партийные деятели. Сесть нас не
пригласили, мы остались стоять у дверей, Турчин развязал свою папочку, а секретарша
сказала:
- 18-й пункт повестки дня. Персональное дело коммуниста Васильева...
- Что-то слышал, - сказал сидевший в центре стола и протянул руку. - Дайте-ка сюда
вашу папочку.
Турчин с готовностью передал ему папку. Центральный - обозначим его так - мельком
пролистал ее, сказал ворчливо:
- Чуть что не по нас - сразу на вылет. Дурная практика избавляться от молодых
коммунистов при первой же их ошибке. В данном случае было бы хуже, если бы он сделал
этот доклад. Однако, товарищ... мм... - он заглянул в папку. - Васильев, выполнять
партийные поручения следует беспрекословно. Делаем вам замечание без занесения в
Личное дело и можете быть свободны.
Мы молча вышли в коридор, столкнувшись плечами в дверях, и Турчин, обмякнув, вдруг
опустился на стул. Он был подавлен, растерян, огорчен настолько, что ему стало понастоящему
плохо.
Каюсь, я не помог ему. Я сказал вахтеру, что гражданину требуется помощь, и вышел из
райкома в одиночестве.
9
После похорон Сталина провокация с врачами-убийцами в обществе стала таять, как
мартовский снег. Все разговоры об этом как-то сами собой начали приобретать характер
почти неприличный, и даже на Автозаводе, в среде малоинтеллигентной, а потому
склонной к антисемитизму, об этом уже и не упоминали. Альберт Львович спокойно
ходил в поликлинику, и очередь в его кабинет была существенно больше, нежели к иным
врачам. Все приходило в норму, а кошмар недавней провокации рассеивался, как
удушливый дым.
В начале апреля я закончил первую в своей жизни реальную пьесу, читал ее друзьям, и
она нравилась. В конце концов я и сам поверил, что у меня пьеса получилась, назвал ее
"Танкисты" и отправил по почте в Центральный театр Советской Армии. Так сказать, по
принадлежности.
А 15-го апреля, когда я утром пришел на работу, мне позвонили из КонструкторскоЭкспериментального
Отдела (КЭО), где, в основном, трудились выпускники Бауманского
института, с которыми мы дружили, и с торжествующим воплем заорали:
- К нам! Немедленно!..
Я тотчас же прибежал: благо, было недалеко.
Едва я вошел, как ко мне бросились с криком "Ура!". Бросились все и чуть ли не начали
качать меня на руках. Я с трудом высвободился:
- В чем дело, ребята?
- Дело врачей-убийц - провокация КГБ! В "Правде" - передовая!
С этой газетой я пошел в приемку. Шел и думал, как я отхлестаю ею Турчина по щекам.
Вошел, Турчин был один, но... Но это был совсем не прежний Турчин. Он был смят,
перепуган и жалок куда в большей степени, нежели по выходу из райкомовского
кабинета. Я молча швырнул газету на стол перед его носом и вышел из кабинета.
Так закончился самый, пожалуй, трудный период в нашей с Зоренькой жизни. И где бы
мы с нею были, если бы Сталин так вовремя не помер...
"Согласно сталинскому сценарию должен был состояться суд над "врачамиубийцами",
который приговорил бы их к смерти. Казнь должна была
состояться на Лобном месте на Красной площади. Некоторых
"преступников" следовало казнить, других позволить разъяренной толпе
отбить у охраны и растерзать... Затем толпа должна была устроить в Москве
и других городах еврейские погромы. Спасая евреев от справделивого гнева
народов СССР, их предстояло собрать в пунктах концентрации и эшелонами
выслать в Сибирь...
... Утверждая сценарий депортации, он (Сталин) распорядился: "Доехать до
места должно не более половины". По дороге предполагались "стихийные"
проявления народного гнева - нападения на эшелоны и убийства
депортируемых.
...Один из старых железнодорожников, живущий в Ташкенте, рассказывал
мне, что в конце февраля 1953 года действительно были приготовлены
вагоны для высылки евреев и уже были составлены списки высылаемых, о
чем ему сообщил начальник областного МГБ" (Борев. "Сталиниада".)
В конце апреля я получил телеграмму из ЦТСА:
"ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО. СЕГЕДИ".
Я не знал, что такое "Сегеди" (потом выяснилось, что такова фамилия завлита ЦТСА), но
очень обрадовался. В апреле просить разрешения на поездку в Москву было бесполезно:
завод гнал план, и мы работали по две смены. Однако перед майскими праздниками
горячка резко схлынула, и я рискнул написать полковнику Лисину рапорт с просьбой
разрешить мне поездку в Москву на четыре дня: с 1-го по 4-е включительно. В качестве
аргумента я продемонстрировал полковнику телеграмму и получил разрешение.
3-го мая театр не работал, получив выходной за праздничные дни. У меня оставалось еще
4-е, щедро пожертвованное мне полковником Лисиным, но я очень, помнится,
тревожился, удасться ли мне повидаться с завлитом. Он мог оказаться в отгуле, и тогда
вся моя командировка была бессмысленной. С трепетом в душе я к двенадцати отправился
в ЦТСА. Сегеди, естественно, не было, но литературная часть работала. Я получил
пропуск и предстал перед вторым завлитом Оскаром Пильдоном. Он обрадовался моему
появлению, сказал, что у театра самые серьезные намерения относительно моей пьесы,
выяснил, что я вечером должен уехать, и тут же созвонился с руководителем ЦТСА
Алексеем Дмитриевичем Поповым. И он распорядился доставить меня к нему.
И Оскар повел меня в кабинет Алексея Дмитриевича по совершенно пустому театру.
Впрочем, где-то слышались голоса.
Значительно позднее я писал об этой встрече и для музея ЦТСА, и для Бахрушинского
музея одно и то же. А оно заключалось в том, что я практически ничего не запомнил,
потому что был как бы малость не в себе от такой встречи. Мне, испытателю боевых
машин, и во сне не могло присниться, что я буду когда-нибудь разговаривать с великим
режиссером и еще более великим актером. И то, что я написал для музеев, было правдой.
Я отчетливо помню, как Алексей Дмитриевич бегал по своему на редкость тесному
кабинетику и горячо, неистово, что ли, рассказывал мне, что я написал. Он играл все
роли, что-то мне втолковывал, но я ничего не помню. Помню одну фразу, все мне
объяснившую:
- Ты написал пьесу, сидя в зрительном зале. А пьесы пишут, стоя на сцене.
А в конце он велел Оскару выписать мне постоянный пропуск, чтобы я ходил в театр
каждый день. На спектакли, прогоны, репетиции и просто так, чтобы понять, что такое
театр, как он организован, как работает, и каковы роли режиссеров и актеров в этой
работе.
Тут мне пришлось сказать, что я работаю на Горьковском Автозаводе, а потому вынужден
отказаться от пропуска. Алексей Дмитриевич развел руками:
- А вот в этом тебе самому придется разбираться. И чем скорее, тем лучше. Потому что
ты написал пьесу не соображая, как это делается. И она не сделанная, а - написанная.
Я вернулся в Горький, по утрам ходил принимать детали в подведомственном мне цехе, а
вечерами переделывал пьесу по тем замечаниям, которые получил от Оскара Пильдона.
Подумывал о демобилизации, но поскольку я закончил Бронетанковую акедемию, мне
полагалось служить двадцать пять лет, как тому гипотетическому николаевскому солдату,
о котором так любят рассказывать на школьных уроках истории.
Так бы я, наверно, и служил, если бы Хрущев не пообещал в ООН сократить 80 тысяч
советских офицеров. Об этом было широко объявлено, как о важнейшем шаге навстречу
окончанию Холодной войны, и я решился написать рапорт, в котором сослался на свое
жгучее желание "заняться литературным трудом", плохо представляя себе, что это такое,
и - на слова Хрущева.
В приемке, прямо скажем, обрадовались моему желанию добровольно уйти из армии. И я
их понимаю: иметь перед глазами объект собственного подлого поведения по меньшей
мере неприятно. А тут "объект" добровольно намеревается исчезнуть с глаз долой, а,
следовательно, и из сердца - вон, что звучит в полном соответствии с нашим
менталитетом.
Лисин без разговоров подписал мой рапорт, приложил к нему нелестную для меня
характеристику и отправил "Дело" по инстанциям. Вскоре воспоследствовал мой вызов в
Москву, где и начались мои хождения по генеральским кабинетам.
В очень неприятной беготне по генеральским кабинетам, где хозяева изощрялись в
сержантской матерщине, существовала одна, единственная и доселе мною неизведанная
светлая сторона. Поскольку генералы занимались не только мною, но и еще какими-то
там делами, то бегал я к ним не каждый день, а только в назначенные. И промежуток
между этими назначенными свиданиями с матерящимися золотопогонниками оказался
моей, личной, никогда невиданной мною свободой.
В перерывах между посещениями высокого начальства я полностью располагал собою и
делал, что хочу. Хотел - ехал в ЦТСА, где уже подружился с завлитом Антоном
Дмитриевичем Сегеди. Хотел - писал, читал, ходил в кино или просто болтался по
улицам. Я был свободным человеком, и боялся только, что военное ведомство сделает все,
чтобы вновь отобрать у меня мою личную свободу.
Оно и пыталось сделать все. От сердечных уговоров до топанья сапогами и прямых угроз.
А я талдычил одно и тоже - хочу заниматься литературным трудом. В конце концов в
последнем кабинете опять потопали апогами,опять поорали всласть, и я наконец-таки
получил полную возможность "заниматься литературным трудом".
И первым делом доработал пьесу по замечаниям Алексея Дмитриевича. Заодно пришлось
изменить и название, поскольку театр уже играл пьесу Аграновича и Листова "Летчики".
Иметь в добавок к "Летчикам" еще и "Танкистов" было чересчур, и по согласованию с
театром я изменил название на "Офицер". А вскоре состоялась читка пьесы - первая в
моей жизни! - и спектакль по ней попал в план.
Надо сказать, что театр работал над спектаклем "Офицер" с большим удовольствием и
старанием. Спектакль ставил Ворошилов, заняв в нем много ведущих актеров.
Актерский состав привожу по памяти:
Полковник ВОЛКОВ - Колофидин.
Его жена - Солдатова.
Капитан ГРОМОВ - Сошальский
Его жена - Пастухова.
СТЕПАНОВ - Ситко.
СТРОЙНОВ - Зельдин.
Тер-Тевосян - Иванов.
Его жена - Богданова.
Польщиков - Плужник.
Его жена - Санько
Гуровский - Ракитин.
Микешин - Сомов
Его жена - Сазонова
Зина - Белобородова
Храмцов - Полев.
26-го декабря 1956-го года была назначена генеральная репетиция "для пап и мам". Из
Горького приехала Зоренька. За два часа до начала спектакля: я встречал ее на Курском, и
мы сразу же поехали в ЦТСА.
Боже мой, как же мы были счастливы! Какие планы мы строили, о чем нам мечталось, и
как же мы гордились друг другом!
Вечером Зоренька уезжала в Горький: был конец года, закрывался план. Тогда мы уже
знали, что с редким успехом прошедший прогон будет повторен на следующий день то ли
по просьбе творческих союзов, то ли по просьбе ГлавПУРа. Нас это не беспокоило: вчера
мы впервые почувствовали удачу, и нам море было по колено.
А на следующем прогоне, то есть, на следующий день спектакль "Офицер" был запрещен
Политуправлением СА без объяснения причин. "Не рекомендован к показу". И все.
А может быть, это-то и хорошо, что запретили без всякого объяснения? Если бы надавали
замечаний, я бы растратил уйму времени, пьесу все равно бы угробили (в этом ведомстве
своих мнений не меняют), а я бы привык доделывать да переделывать по указаниям,
слухам, мнениям?.. Знаю множество драматургов, кинодраматургов, даже прозаиков,
которые готовы вывернуть наизнанку собственный замысел, только бы увидеть хотя бы
тень его на сцене, экране, в журнале или в книге. И мне всегда почему-то жаль их.
Признаться, я не знал, что мне делать, но не унывал. У меня не только не было какого бы
то ни было гуманитарного образования, у меня и представлений-то не было, как что-то
писать, исключая первый опыт пьесы. Не знаю, как бы сложилась моя судьба, если бы не
два обстоятельства.
Вероятно, в моей первой пьесе все же что-то содержалось обещающее, потому что ее
намеревался ставить Акимов в Ленинграде и печатать в журнале "Театр" Н.Ф. Погодин,
бывший тогда его главным редактором. Относительно Акимова ничего сказать не могу,
поскольку никаких известий я от него не получал. А от Погодина получил открытку по
почте с приглашением зайти в Редакцию этого журнала на Кузнецком. И отправился туда
на следующий день после того, как получил приглашение.
Там я был сразу же принят Николаем Федоровичем. Приятным, ироничным, хорошо
откормленым, но - с трясущейся головой. Позднее он рассказал, что в свое время пил
неумеренно, и предупреждал, чтобы никто не пошел бы по его стезе. Он вообще любил
давать молодым советы, и кое-какие из них я опубликовал в биографической повести,
сделав из них некое подобие афоризмов. Но это - к слову.
Погодин сказал, что ему приказали рассыпать уже набранную в журнале пьесу "Офицер"
и предложил мне поступить к нему в Сценарную мастерскую при Главкино. Условия:
написать заявку на сценарий, а затем в течении года написать сам сценарий под
руководством кого-либо из мастеров. Там платят вполне приличные стипендии, и он
убежден, что я сценарий сделаю. Я тут же дал согласие, он показал мне в качестве
образцов несколько заявок и велел через неделю принести нечто подобное. Я принес
через три дня заявку о внезапной поездке двух враждующих меж собой шоферов, которую
назвал "Очередной рейс". Он принял заявку, я поступил в Сценарную студию и за полгода
сделал первый в своей жизни киносценарий под тем же названием. Его поставил на
Свердловской студии режиссер Рафаил Гольдин, роли враждующих шоферов играли
Георгий Юматов и Станислав Чекан, а главную женскую роль очень популярная в то
время Изольда Извицкая.
Так я стал сценаристом, и в шестидесятом году был принят в только что образованный
Союз Кинематографистов. В кино я работал с огромным удовольствием не только потому,
что с детства любил его, но и понимая, что это - моя единственная литературная школа,
в которой я приобрету навыки литературной работы.
Я начал писать пьесы просто потому, что ничего иного не умел, а как на сценариста на
меня поглядывали весьма снисходительно. И я понимал, что это - правильно, поскольку
при всей моей любви к кино сценарии у меня получались скверно. Я жаждал
самостоятельности, а в театре на драматурга смотрят совсем по иному, нежели в кино.
Там он традиционно уважаемый человек, тогда как в кино он всегда лишь черновик для
режиссера.
Я очень быстро написал несколько пьес - "Стучите - и откроется", "Веселый тракт",
"Начало", "Отчизна моя, Россия", что-то еще. Договоров со мной не заключали, но
разрешения ( "ЛИТ") давали, и пьесы эти кое-где шли, но мало, а потому и заработок наш
был весьма скромным А мы снимали комнаты, где только могли, что требовало затрат.
Мы нахально записались в жилкооператив, но квадратные метры стоили дорого, и нам
пришлось долго и старательно заниматься литературной поденкой.
И тут нам повезло. Наша добрая знакомая Оттилия Болеславовна Рейзман, известный
фронтовой оператор порекомендовала нас на ЦСДФ (Центральная студия
документальных фильмов). Там выходили еженедельные и ежемесячные киножурналы -
"Новости дня", "Ровесник", "Пионерия", "Иностранная хроника", "Советский Союз" и
другие. Текст в них был закадровым, вот нам и предложили его писать после просмотра
немого варианта.
Мы быстро освоили эту профессию, потеснив многих авторов. Дело было не очень
простым, поскольку требовалось уложить определенное количество слов информации в
зависимости от снятого материала. Однако у нас был не только большой словарный запас,
но и знание, где что искать. Текстами, как правило, занималась Зоренька, а я - писал.
Писал от зари до зари в буквальном смысле слова, потому что учился писать так, чтобы
меня читали. Я начинал и бросал романы и повести, потому что умел только кое-как
строить сюжет, а мне хотелось научиться писать человеческие судьбы и человеческие
характеры.
Сначала я записывал сюжеты, сценки, реплики и удачные фразы на каких-то обрывках,
тетрадках, блокнотах, терял их или забывал, что, как и где именно записано. И тогда я
решил вести дневник хотя бы для того, чтобы не перерывать ворох бумажек.
Вот этот дневник, побуждающий к организованной записи и стал для меня, вчерашнего
испытателя боевых машин, конспектом первых литературных размышлений. Поэтому
позволю себе привести некоторые выдержки из него, чтобы стало ясно, как мне удалось в
конце концов объездить прозу.
Из Дневника.
"Когда костюм хорош, каждый норовит подогнать его по своей фигуре.
"- Вы не представляете себе, какие мы разные. Ведь то, что для вас уже
восток, для нас еше запад...
"УРОЧИЩЕ".
Выпускница биофака МГУ - умненькая, некрасивая, а потому и робкая
девушка получает направление в глухой заповедник. Егерь - красавец,
нахал, сильный и нагловатый. Она влюбляется в него, как в красивое
животное. Он приручает эту девицу. И она - счастлива, а у него этакая
местная Аксинья...
- Знаете, для меня слово "урочище" вроде огромного урока...
Это и будет урок. Жестокий урок. Урок - урочище...
"ДОЛГ"
Некто получил телеграмму о смерти фронтового друга. Друг этот не был
расписан со своею второй женой - фронтовой подругой, которую хорошо
знают его друзья. И сейчас законная жена выгоняет подругу из дома.
Согласна уступить ей комнатку за 5 тыс. рублей. И герой начинает собирать
для нее - израненой инвалидке - эти деньги. И начинает объезжать
друзей, А они - разные, уже забывшие фронотовое братство. А он - не
забыл. Для него помощь - это святой долг.
"Почему мы понимаем друг друга только в беде?" Всерьез стоит подумать
над:
"Моторный завод"
"Урочище"
"Сик транзит..."
"Долг"
"Орден"
"Варганов"
"Великий заговор"
"Семь звонков".
Что-то еще...
Я уже позабыл, о чем намеревался поведать в каждом из перечисленных гипотетических
произведений. Но ведь дорога в литературу всегда вымощена томами ненаписанных
романов...
"Некоторые пионерлагеря покупали на сезон лисят и медвежат для своих
зооуголков во исполнение инструкции о воспитании у детей любви к
родной природе. Когда дети разезжались, оставшиеся вожатые убивали
медвежат на шашлык."
"Сказка о Золотой антилопе, льве - вегетарианце, слоне на пенсии и
носороге-алкоголике: он все время пьет какие-то вонючие болота на-троих.
"Все тратят молодость. Одни на то, чтобы не остаться дураками, другие -
чтобы не остаться в дураках. И последних - куда больше.
"Истинствовать" - совершенно забытый нами глагол.
"Мост через поток жизни когда-то в России именовали нравственностью,
опирающейся на моральные устои. О морали мы говорим часто, а вот о
нравственности - никогда. Почему? Не потому ли, что нравственность
воспитывается только семьей и более никем? А в семье на одну зарплату не
проживешь, мать вынуждена работать тоже - тем паче, что это весьма
престижно - и детей воспитывает улица.
"Унижал душу пьянством и огорчал сердце табаком..."
"В моем детстве хлеб был едой, а вода - питьем. А одежды, которые
носили мы, не рискнет сегодня надеть ни одна хиповая девчонка. А ведь о
хлебе задумываются только тогда, когда его нет".
Час бокала, час булата,
Час любви и час труда.
(кредо русской интеллигенции)
"ДОМ.
"Деревянный дом в Москве. Всех кругом сносят, а дом не трогают. Здесь
живет одинокая женщина, ее взрослые сыновья проживают отдельно, а
она - с самой непутевой и неудачливой дочерью.
Здесь же - еще одна семья, М.б. они дальние родственники.
Ночью, когда непутевая дочь не явилась ночевать, сосед поджигает дом,
старательно и обдуманно устраивая короткое замыкание. Он так поглощен
технической стороной (надо, чтобы все выглядело абсолютно естественно,
для чего он заранее пишет заявления о плохой проводке).
Он - муж дочери соседей, Современный и активный технарь: надо
получить жилье. Он - деловой человек, лишенный сантиментов и
комплексов, Он гордится уменьем все рассчитать и все предугадать, Он
точно рассчитывает неповоротливость бюрократического аппарата и
спокойно пишет свои заявления, заранее зная, что по ним не успеют
принять никакого решения. Он с упоением решает техническую задачу, как
устроить короткое замыкание и при этом не попасться.
И только одного он не учитывает: того, что дочь сбежит на свидание, и
старуха останется одна, потому что всех своих он в накануне отправит на
дачу..."
Ровесницы века
Первую Мировую встретили девочками 14 лет.
Революцию - в 17
Гражданскую - 18, 19, 20
Бандитизм, разруху, голод - 21,22,23
НЭП - 24,25, 26.
Коллективизацию - 30
Индустриализацию - 30-35
Великий террор - 36, 37, 38
Вел. Отеч. войну - 41,42,43,44,45
Вот и вся их женская жизнь...
"Можно представить пьесу, действие которой происходит в аду. Там
встречаются Гитлер, Сталин, Муссолини, Молотов, Черчилль, Гиммлер и
др. Здесь идет анализ истории, споры, столкновения. Сюда время от
времени заглядывает дежурный Черт, вызывая того или иного "на
процедуры", Вызванный возвращается, потирая соответствующее место, и
вновь включается в спор.
Такая безусловная условность возможна только в театре, и в этом
могущество театра."
Неизвестно, как бы сложились наши дела, если бы мы не подружились с Гошей
Беленьким.
Он был года на три старше меня. В 37-м потерял родителей: отца расстреляли, мать
отправили в лагеря. Но Гошу почему-то не тронули. Он закончил четыре курса
Мединститута, ушел на фронт, а по окончанию войны закончил институт. И вот тогда-то
его и арестовали, а отпустили уже во времена Хрущева, и нам повезло с ним
познакомиться. Мы тогда болтались по Москве без прописки в поисках квартиры,
оказались на жительстве в огромной коммуналке в Карманицком переулке. А Беленький
жил на Арбате через квартал от нас. Мы стали встречаться, подружились и как-то он
явился с газетой и молча сунул ее мне под нос.
В газете сообщалось, что Белорусская ССР готовится отметить свой тридцатилетний
юбилей.
- Им сорок лет, нам - сорок тысяч, - пояснил Гоша. - Пора браться за перо.
Я очень быстро оценил как огромную работоспособность моего нового друга, так и его
волевой напор, сдержать который я и не пытался. И еще - веселый, озорной
темперамент, который он унаследовал от еврея-отца и грузинки-матери. Воистину, это
был вулкан.
За свою очень короткую жизнь Георгий Беленький защитил докторскую диссертацию,
написал монографию о генетике, три повести и три киносценария, по которым были
поставлены фильмы, став членом Союза писателей и Союза Кинематографистов.
Но самое главное чудо он сотворил со мной, не словами, а примером доказав, что
взлетаем мы над бытом не на крыльях вдохновения, а стремлением к цели, упорством и
работой. Ежедневной, ежечасной, постоянной ровно настолько, насколько постоянна
выбранная тобою цель.
Таково было первое и, прямо скажем, радостное открытие. Писать так, чтобы по твоим
сценариям снимали фильмы, по пьесам ставили спектакли, а книжки хватали нарасхват.
Я буду загребать кучу денег, мы купим хорошую квартиру, мы...
Что - мы?.. Ведь я уже мечтал стать писателем, а не поставщиком сентиментального
чтива для дам, детективов для ленивых и киноиллюстраций для обывателя. Это никак не
совмещалось с литературными авантюрами моего друга, хотя какой-то приз на конкурсе
мы заработали. И Зоренька мена поддержала.
- Ты станешь писателем. Работай спокойно, только попробуй писать то, что тебе очень
понравилось.
Я стал соображать, что же такое мне очень понравилось, но тут вошло в моду КВН (Клуб
Веселых и Находчивых). Мы тоже увлеклись этой игрой, а так как Зоря работала в
Молодежной редакции, то есть, именно там, где и была придумана эта игра, то стали
увлеченно писать сценарии КВН. Я сделал их довольно много, и какое-то профсоюзное
издание выпустило их в свет для периферийных клубов.
Вот так я и оказался напечатанным, еще не став писателем. И эта книжка мне особенно
дорога.
А тут еще вдруг запустили в производство фильм по моему сценарию "Длинный день". И
мы наконец-то избавились от удручающей бедности, когда приходилось жить на одну
Зоренькину зарплату. В кино сценаристам платили щедро, мы сумели внести решающий
взнос за комиссионную двухкомнатную квартиру, но мне все чаще становилось как-то не
по себе. Я ощущ
...Закладка в соц.сетях
