Жанр: Мемуары
Век необычайный
...нтский составы по-прежнему идет из провинции.
А вот город устранился от военных училищ, хотя до войны лишь единицы из моих
школьных товарищей не мечтали стать командирами Красной Армии. Это произошло не
без помощи девичьих глаз, условно говоря. Именно девушки, их предпочтительный выбор
определяют для юношей престижность тех или иных профессий. До войны в массе своей
девушки бредили молодыми людьми в военной форме, однако после войны их отношение
резко изменилось. Появилось увлечение геологами и журналистами, физиками и
лириками, и армейские офицеры выпали из мечтаний девушек практически до наших
дней.
Я то и дело отступаю от изложения, хотя мне очень хочется рассказать и о том, где я
родился, и о том, что для меня значило время моего появления на свет. Как то, так и
другое в огромной степени определяет личность, ее пристрастия, симпатии и антипатии,
но я сдерживаю сам себя. Мне все время кажется, что я еще не полностью рассказал о
своих родителях, в конечном итоге и сделавших из меня то, что я есть.
К великому своему счастью я родился в те времена, когда русская интеллигенция ставила
воспитание личности на первое место, полагая все остальное лишь обучением, то есть,
чем-то вторичным, поскольку воспитание есть основа, некая шпулька, на которую можно
наматывать нити образования и знаний. А коли нет этой шпульки, коли поленились
родители или попросту не смогли ее вложить в ребенка, то и не будет многоцветия
знаний, они станут рассыпаться и путаться, мешая друг другу. Однако Советская власть
весьма основательно разрушала семьи как в городе, так и на селе, не уставая при этом
утверждать, что воспитание подрастающего поколения в прочных руках государства.
Боже, кого только нам не предлагали в роли воспитателей! Школу и пионерскую
организацию, комсомол и великие стройки Коммунизма, армию и рабочий коллектив... И
так далее, список этот бесконечен, потому что он придуман в кабинетах. Воспитывает
только семья, и более никто, даже церковь не может претендовать на роль воспитателя.
По той простой причине, что воспитание личности заканчивается в возрасте пяти-шести
лет, после чего следует обучение. Иного пути воспитания просто не существует.
Я родился в год смерти Ленина, и меня воспитывали еще по старинке, как то было
принято в провинциальных семьях русской интеллигенции, почему я, безусловно, человек
конца 19-го столетия. И по любви к литературе, и по уважению к истории, и по вере в
человека, и по абсолютному неуменью врать. Сочинять - святое дело, потому что в
сочинительстве нет корысти, но - лгать... В детстве мама объяснила, что у меня на лбу
все написано, и я чуть ли не до седых волос испытывал непреодолимое желание прикрыть
ладонью лоб, если мне случалось говорить неправду.
Советская власть претендовала на только на безраздельное правление страной и
народами, ее населяющими, но и на исторический процесс складывания нации.
Теоретически это было подготовлено работой Сталина "Марксизм и национальный
вопрос". То, что история творила тысячелетиями, большевики, опираясь на
предложенный рецепт, отважно решили создать в ближайшем будущем. И надо
признаться, что во многом им это удалось, потому что строили они отнюдь не на пустом
месте. И дело не в том, что они пустили в ход старый материал - дело в том, что они
беспощадно, до грунта расчистили площадку под будущее строительство. Как выяснилось,
не столь уж важно, что свет пронзает тьму: куда важнее, что тьма поглощает свет. Расчет
строился именно на этом свойстве вечной борьбы света и тьмы.
Одним из первых известных зарубежных писателей большевистскую Россию посетил
знаменитый фантаст Герберт Уэльс. Свои впечатления он выразил в записках, названных
им весьма многозначительно: "Россия во мгле". Эта работа впервые была издана в СССР
только накануне перестройки, из чего напрашивается вывод, что Уэльс зорко подметил
российскую будущность, хотя вернее было бы назвать эту работу "Россия во тьме".
Собирая материал для романа "Были и небыли", я несколько раз посетил Болгарию. Меня
интересовала не только военная кампания, но и само турецкое иго, и, в особенности, его
приметы, годные для иных стран, переживших нечто аналогичное. Греция, Армения,
Россия, если иметь в виду расхожее представление о татаро-монгольском нашествии.
Болгары вняли моей просьбе, созвав что-то вроде семинара историков. И на этом
семинаре выяснилось нечто, доселе мне неизвестное.
Историки единодушно сошлись во мнении об основных общих признаках любого ига. Вот
его основные приметы:
Геноцид против коренного населения.
Поголовное уничтожение дворянства, как касты военных вождей.
Унижение основной религии, церквей, монастырей и священников.
В самом деле, ни Болгария, ни Греция, ни Армения не имеют сегодня родового
дворянства. Христианские храмы в этих странах - естественно, те, которые строились во
времена чужеземного ига - заведомо ниже, нежели не только минареты, но даже мечети.
Во всех трех странах вам приведут сотни примеров уничтоженных монастырей, церквей и
священнослужителей. Но самое любопытное заключалось в том, что татаро-монгольское
иго на Руси под эту классификацию никак не подпадает. Русских дворян татары не
уничтожали, церкви и монастыри не трогали (исключение - стремительный набег Батухана,
что произошло еще до установления "ига"). И мало того, что не трогали, а вообще не
собирали с них никаких налогов, что и позволило русской церкви наконец-таки
избавиться от Двоеверия. Из этого болгарские историки сделали вывод, что никакого ига
на Руси не существовало, а была лишь вассальная зависимость от Золотой Орды. Русь
платила дань, а за это татарские войска охраняли ее границы, что и дало возможность
Российскому государству не воевать более ста лет.
Однако эти же самые признаки ига полностью сошлись на временах господства
большевиков. Дворянство было практически уничтожено, храмы повсеместно
закрывались, а то и попросту взрывались, священнослужителей отправляли в концлагеря,
с религией всех конфессий (а в особенности - с православием) власть боролась жестоко
и неустанно. Из песни слова не выбросишь, что было, то было. А было самое, что ни на
есть, натуральное иго со всеми его приметами. Единственный в истории пример
покорения собственного народа.
Вот на политической и экономической базе абсолютного властвования партия
большевиков и начала создавать нового человека под новые условия существования. С
этой целью заодно с дворянством была уничтожена и русская интеллигенция
недворянского происхождения. Для власти это решение было мудрым: своеобразие
народа, его менталитет и нравственная общность определяются позицией интеллигенции.
Уберите ее, и вы получите специалистов узкого профиля, скорее исполняющих роль
интеллигенции, нежели являющих ее. Они полностью зависят от властей всех уровней и
калибров, не только получая зарплату, квартиры и тому подобное, но и обеспеченное
место работы: лаборатории и институты для ученых, школы для учителей, различные
союзы для творческих работников. При этом все издательства, выставочные залы,
организация концертной деятельности, заказы на архитектурные проекты и скульптурные
композиции разного назначения - то есть, все, решительно все принадлежит
государству. Естественно, что в этих условиях все работники интеллектуальной сферы
становятся служащими самого государства, не имея никаких возможностей на
самоорганизацию помимо чисто профессиональных союзов и обществ, взять которые под
жесткий большевистский контроль не составляет труда. Что и было сделано в Советском
Союзе.
Одновременно с этим большевики развернули многолетнюю последовательную атаку на
старую русскую интеллигенцию. В каких грехах ее только не обвиняли! В фильмах моего
детства и юности носителем двоедушия, трусости и потенциальной готовности к
предательству непременнейшим образом оказывался жалкий интеллигент в очках. То же
самое происходило в романах, повестях, пьесах, не говоря уже о многочисленных статьях,
брошюрах и прочих видах псевдоисторических работ. Оголтелая борьба с
космополитизмом преследовала те же цели, а не только внедрение государственного
антисемитизма в сознание народа: посмотрите списки деятелей культуры, подвергнутых
остракизму в те времена. Большевики и после войны последовательно уничтожали
уцелевшие ростки старой интеллигенции, добиваясь абсолютной замены ее последних
представителей на послушных советских работников умственного труда, для чего и была
спланирована и жестко проведена борьба с вейсманизмом - морганизмом, напраленная
уже на подрастающее поколение детей старой русской интеллигенции.
О том, насколько это удалось, судите сами по современным статьям, в которых попрежнему
обливается грязью интеллигенция, по выступлениям по телевидению, по
воинствующей агрессивности Думы, в которой, к величайшему сожалению,
интеллигентов можно перечесть по пальцам. Антиинтеллигентская истерия правит бал и
сегодня, особенно - во втором поколении советских интеллигентов, которые не
стесняются декларировать чисто советский лозунг о приоритете пользы перед
нравственностью.
Небольшой экскурс в историю. Западная Европа получила в наследство от Католической
церкви Римское право, в котором приоритетом являлись права личности. Древняя Русь,
приняв христианство византийского толка, приняла и Византийское право, в котором
приоритетом оказались не права личности, а безусловное право деспота, государя, царя -
то есть, приоритет власти. На этом представлении о преимуществе государственных прав
над правами личности и существовала Россия вплоть до Судебной реформы Александра
Второго. Однако реформы эти, обеспечившие самый демократический суд в России, в
дикие глубины страны, а тем паче, в глубины населяющих ее темных душ, проникнуть еще
не успели. (Это сохранилось, как реликт, и до наших дней в отношении массы населения к
адвокатуре и неумении пользоваться ее услугами). А тут объявились большевики,
решительно повернувшие к византийскому пониманию приоритетного права государства.
Мы унаследовали его в форме массового сознания, что в судах правды нет. И это массовое
сознание нет-нет, а проявляется и в печати, и в выступлениях по телевидению, и в
Думских дебатах, а в особенности - в пренебрежении к презумпции невиновности, о
которой и не подозревает большинство населения вообще. Именно это отношение к
презумпции невиновности (которого, кстати, не знает право Византийское) и порождает
многочисленные сообщения как в печати, так и по телевидению о несметных суммах
вкладов коррумпированных чиновников в зарубежных банках, став орудием в борьбе
групп и кланов. Именно на разности исходных принципов и основываются наши
разногласия, как только заходит разговор об ущемлении прав человека.
Византийское право, привнесенное на иную почву, породило отторжение в виде кодекса
завышенной нравственности, который Церковь все время пытается присвоить себе под
названием "Духовности", и которой не знает Западная Европа по той причине, что при
наличии судебной защиты личности подобная стихийно народная форма борьбы ей
попросту не нужна. У нас с европейцами заведомо иные подходы к судопроизводству, его
целям и задачам. То, что для нас - государственная необходимость, Европа упорно
воспринимает как попрание прав личности. И будет воспринимать, даже если мы станем
вдруг самой любимой страной в европейском содружестве.
Эту разницу в подходах усилил наш многолетний и весьма тесный контакт с Золотой
Ордой. Дело в том, что наши правители - а Московские князья в особенности -
соблазнились простотой отношений меж властью и дворянством, которые были вполне
естественными для Золотой Орды и сводились к формуле - ХАН ЕСТЬ ХАН ДЛЯ ВСЕХ.
Это развязывало многие узелки родственных отношений меж ветвями многочисленных
князейРюриковичей: по русским традициям их казнить публично было затруднительно, а
по татарским - достаточно одного повеления великого князя, даже Думу собирать не
надо. Это окончательно было введено в обиход еще при деде Ивана Грозного Иване
Васильевиче Третьем, широко использовалось его сыном Василием и обрело массовость
при внуке Иване Грозном.
Посол Римского императора Максимилиана при дворе Московского великого князя
Василия Третьего Сигизмунд Герберштейн был поражен как невероятной жестокостью
Московского владыки, так и полной, рабской покорностью московского люда. Если
Государь не признавал ни судов, ни хоть каких-то прав своих бояр и дворян, то и сами
бояре и дворяне сносили его жестокости без каких бы то ни было попыток доказать
собственную правоту, не только безропотно ложась на плаху или отправляясь в застенок,
но и не пытаясь хоть как-то уберечь собственные семьи от тех же застенков, разорения и
ссылок. Вдосталь наглядевшись этого при дворе Московского владыки, Герберштейн
записал в своих заметках:
"Неизвестно, или народ по своей загрубелости требует себе в государи тирана, или от
тирании государя самый народ становится таким бесчувственным и жестоким".
Думается, что подобная запись была бы повторена, если бы Герберштейн приехал послом
в тридцатых годах Двадцатого столетия. И тирана мы дружно восхваляли, и сами были
чудовищно бесчувственны и жестоки по отношению к родным, знакомым и друзьям,
попавшим в жернова ЧК-НКВД.
А вот суеты - житейской, столь свойственной обывателю - в Сталинские времена не
было. Все отбирал страх. Все. Когда человеку по настоящему страшно, он перестает
суетиться. Он выживает в своей норе, беспокоясь не о приобретениях, а лишь о той
единственной утрате, цена которой - жизнь.
Суета возникла позже, когда мало-помалу начал исчезать страх, а в магазинах что-то
появилось вместе с небольшим количеством денег, которых при Сталине хватало только
на прокорм. Вот тогда пришла суета - достать, добыть, приобрести через знакомства, и
лучшим из знакомств стали знакомства с продавцами. Наступило время их расцвета - мы
стали единственной страной в мире, где торговые работники оказались элитой общества.
Но были и те, кто и не подумал суетиться, добывать, доставать. И я опять расскажу о том,
кого лучше всех знал.
Янь
Отец умер 11 мая 1968 года в возрасте 76-и лет. Я уже писал об этом, но не писал о том,
что менее, чем за год до своей кончины батюшка совершил традиционное путешествие в
гости к старому другу. Друг жил в Гороховце под Горьким, и отец каждое лето
отправлялся к нему за четыреста верст на личном транспорте: на велосипеде с
моторчиком. Большего он осилить не мог - да и не стремился - хотя очень любил
технику и имел водительские права еще с гражданской войны. И не просто имел, но и
водил автомашины, и обучал "автоделу", как это тогда называлось, в те времена, когда
Горьковский автомобильный завод существовал еще в проектах.
А вот личной машины у него не было. Никогда. Он довольствовался велосипедом, получал
от этого невероятное удовлетворение, и в этом тоже сказывался его неординарный - и
неоднозначный - характер.
Совсем недавно - шестидесятые годы. В полном разгаре потрясавшая своими
масштабами лакейская, потная, натужная борьба за престижность. Уже полушубки
покупаются не для тепла, а чтобы было "как у людей". Уже на владельца "Запорожца"
смотрят с ироническим прищуром, уже с первых петухов занимают очередь за
золотишком. Уже пудами скупают книги отнюдь не для удовлетворения духовной
потребности, а - "для стенки". Уже... Сами можете подставить свои примеры выхода
сытого мещанина в дубленке и при личной машине на авансцену жизни, оттеснив усталых
интеллигентов. С какой спокойной мудростью отец не замечал холуйского стремления
"достать", "добыть", "купить", "продать", а если суммировать - "чтоб как у людей".
Чтоб жена в кольцах и дочь в дубленке, чтоб "сам" в машине, а дом - в книгах, которых
никто никогда не раскрывает. Насколько же отец со своим велосипедом был свободнее
этого мещанского стада, оставшись добровольным патрицием в среде добровольных
рабов. И какой же надо обладать душой, чтобы выдержать чудовищное давление пресса,
имя которому - "как все!".
Я рос на улицах Смоленска куда быстрее и интенсивнее, чем дома. Как только мы
переехали с Покровской горы в центр, на Декабристов дом 2 дробь 61, так покой дворов,
садов, сараев и ничейных оврагов, в которых мирно паслись козы, сменился мощеным
двором, с трех сторон замкнутым трехэтажным зданием, а с четвертой - единой
системой бесконечных сараев. А шелест листвы, кудахтанье кур и нервозные вопли коз -
грохотом ошинованных колес, стуком копыт, скрипом, криками, ржанием, отдаленными
трамвайными звонками и клаксонами редких автомашин. В миниатюре я как бы переехал
из усадьбы в столицу, шагнув из деревенской поэзии в трезвую городскую прозу.
Основным транспортом гористого Смоленска были в ту пору ломовики.
Так именовались грузовые извозчики. Летом - на огромных платформах с обязательным
ручным тормозом; зимой - на тех же платформах, поставленных на полозья, где роль
тормоза выполнял железный лом, которым придерживали сани на спусках. Лошади,
лошади, лошади - сквозь все мое детство прошли лошадиные морды и крупы, лошадиный
храп и ржание, лошадиная преданность работе и лошадиные страдания на обледенелых
кручах. Тысячи лошадей летом и зимой сновали по всему городу, и город звенел от
воробьиного чириканья: их подкармливали лошади, щедро рассыпая овес из торб, и те
времена были золотым веком воробьиного племени. Впрочем, лошадиного тоже, потому
что я не могу припомнить, чтобы грубый - в фольклор вошедший грубостью своей! -
ломовой извозчик не поделился бы со своей лошадью ломтем хлеба с солью. Даже когда
бывал пьян, ибо пили они тоже "как ломовые".
В те давно прошедшие времена любая домашняя животина была необходима человеку, как
помощник в нелегкой жизни. Животное, содержавшееся для развлечения, умиления, а тем
паче - престижа, было редчайшим исключением и оценивалось, в общем,
неодобрительно. К людям с подобными причудами относились иронически, и по
завышенным меркам тогдашней нравственности отношение это было справедливым. В
стране не хватало еды, и дети зачастую голодали куда страшнее бездомных собак. Но к
своим помощникам, к тем, кто трудился рядом человек относился со справедливой
добротой, с детства привыкая делить с ними кусок хлеба. И животные облагораживали
человека, делая его не просто добрым, но требовательным, как к себе самому. И не было
того массового умилительного восторга перед, скажем, собакой, судьба которой резко
ухудшилась несмотря на все внешние признаки благополучия. Ухудшилась потому, что
собака, перестав быть членом трудового коллектива, превратилась в игрушку, и судьба ее
ныне зависит не от ее старания, а от каприза хозяина.
А машины были чрезвычайно редки. Мы знали их наперечет, тем более, что на бортах они
имели точные адреса: "Завод имени Калинина" или "Льнокомбинат". С началом
шпиономании, беспрестанно подогреваемой властями, надписи на бортах исчезли, но мы
все равно знали, что, скажем, к "Язу" Льнокомбината прицепиться можно (шофер
остановит, если заорешь), а к "Форду" горперевозок лучше не подходить, потому что
увезет черт-те куда несмотря на все твои крики.
Любопытно, что городские власти города Смоленска получили светофоры куда раньше,
чем автомашины, и немедленно установили их на всех перекрестках. Светофоры были
двух типов: с четыремя циферблатами, причем каждый - из двух секторов: красного и
зеленого, разделенных желтыми просветами. По этим циферблатам безостановочно
ползла стрелка, и движение регулировалось цветом сектора, в котором стрелка в данный
момент находилась. Вторым типом был обычный трехцветный с ручным переключением,
но их было куда меньше. Почти повсеместно висели стрелочные светофоры, и было очень
солидно, когда стрелка бродила по красному сектору, а лошади терпеливо ждали, когда
она переберется на зеленый, хотя на поперечной улице никого решительно не было. В
этом желании во что бы то ни стало регулировать то, чего пока еще нет, уже заключалось
нечто в высшей степени символическое.
А потом произошло событие невероятное. Где-то в начале тридцатых штаб Белорусского
Военного Округа, который размещался в Смоленске (в нем тогда служил отец) начал
получать машины отечественного производства: легковые ГАЗ-А и грузовые ГАЗ-АА.
Штабное начальство тут же решило списать в утиль все автостарье. Однако узнав об этом,
отец предложил им не выбрасывать эти развалюхи, а отремонтировать и на их базе
создать клуб любителей автодела. Отца кто-то поддержал и... и передал в его
распоряжение три списанных машины и даже бывший каретный сарай для их хранения.
Он находился напротив стадиона с памятником-часовней в честь погибших во время
Отечественной войны 1812 года и уцелел до сей поры.
Три машины: грузовой "Уайт", столь же древний "Бенц" (еще без Даймлера) и
знаменитая русская легковая машина "Руссобалт" - все дореволюционных времен.
Каждая машина отличалась не только маркой, формой и назначением, но имела и свои
индивидуальные особенности. Я излазил их вдоль и поперек, постоянно торчал в гараже,
подсказывал на экзаменах бойцам-автолюбителям, помогал отцу, чем мог, и сейчас хочу
представить каждую машину, как друга далекого детства.
"Уайт" имел грузошины. То есть, не обычный баллон с камерой и покрышкой, а
металлические колеса, облитые резиной, как танковые катки. Поэтому летом на нем
немилосердно трясло, а зимой он скользил и терял управление на всех горках, а поскольку
в Смоленске были одни горки, то зимой отец пользовался им очень редко. Кроме того, он
имел настолько низкие борта, что отец всегда сажал людей на пол. Шоферской кабины у
него не было, сидение было жестким, а руль располагался точно по оси машины. Однако
управление было простым, и отец именно на нем учил свлих автолюбителей.
Насколько "Уайт" представлялся несуразно длинным, настолько "Бенц" казался
несуразно коротким, даже кургузым. Его основной чертой была цепная передача, а так
как тормоза располагались на карданном валу, то в случае обрыва цепи машина
становилась абсолютно неуправляемой. Это было особенно пикантно, если взять во
внимание крутые, длинные и несуразно кривые смоленские горки.
Второй особенностью был автомобильный сигнал. Он проживал отдельно от машины и
представлял собою маленькую сирену с ручкой вроде вентиля, который надо было
вращать. Естественно, водитель не мог подавать сигналов, и сирена вручалась пассажиру.
А поскольку несмотря на неимоверное количество светофоров смоляне ходили, как
хотели, то наша сирена все время судорожно подвывала, и мальчишки всего города
безошибочно определяли:
- Борькин папка на драндулете шпарит!
Сложно было, когда роль сигнальщика доставалась маме. Она была, мягко говоря,
человеком взнервленным, легко выходила из равновесия, норовила держаться двумя
руками и вертеть сирену оказывалось некому. А люди блуждали буквально под колесами,
и тогда мама кричала во всю мощь своих слабеньких легких:
- Гражданочка! Мадам! Товарищ! Пожалуйста! Оглянитесь!..
Сидение "Бенца" в отличие от аскетичного "Уайта" было пухлым от обилия нежнейших
пружин, и на каждом ухабе пассажиры взлетали выше кузова. Отец при этом держался за
руль, женщины - за свои юбки, а меня ловил тот, у кого была свободная рука.
"Руссобалт" - широко известный автомобиль и сегодня. Он - непременный участник
почти всех фильмов о гражданской войне. Водительский салон его имел только одну
дверцу - с левой стороны, а за бортом правой на подножке размещался рычаг
переключения передач. Салон был просторен, и можно было сидеть, вытянув ноги. Мы
ездили на нем только летом, потому что верх у него был брезентовым, и пассажиры
мерзли из-за вечного сквозняка.
Правда, отец куда чаще лежал под машинами, чем ездил на них. Это служило поводом
постоянных шуток, но отец разделял шутки в свой адрес. Он выпросил в штабе
совершеннейший металлолом, который красноармейцы на руках перекатили в каретный
сарай, ставший отцовским гаражом. И можно представить, сколько сил, терпения и
времени затратил отец, чтобы вдохнуть жизнь в эти автотрупы. Но он никогда не бросал
начатого дела, упорно веря, что все решается желанием да трудом. И ему всегда доставало
труда и желания.
В нашем гараже не было ни окон, ни электричества: только настежь распахнутые
двустворчатые ворота. Пол был цементным, слева от входа находился верстак, прямо -
все три машины, а справа - ящик с песком и бочка с бензином. Автоколонок тогда не
существовало, бензин отцу отпускали по наряду на весь месяц, и приходилось хранить его
в гараже. И однажды мы чудом не взлетели на воздух.
Случилось это поздней осенью, и ворота были закрыты. На верстаке горел фонарь
"Летучая мышь", отец лежал под машиной на войлочной кошме, и регулировал сцепление
капризного "бенца". Это была тонкая работа, а потому рядом на полу стояла керосиновая
лампа. А я курсировал между верстаком и машиной, подавая отцу требуемые
инструменты, и тут погас фонарь.
- Спички на верстаке, - сказал отец. - Сможешь сам зажечь?
- Смогу, - ответил я и наступил на керосиновую лампу.
Раздался хруст и звон, по кошме побежали огненные ручейки, а я почему-то заорал от
восторга. И сквозь крик расслышал напряженный, но вполне спокойный отцовский голос:
- Открой ворота и беги. Открой ворота и беги.
Как позднее выяснилось, отец рванулся из-под машины, но зацепился гимнастеркой за
рычаг. Пока я в дрожащем свете начинающегося пожара открывал тяжелые створки ворот,
а отец, разодрав до горла гимнастерку, выкатился из-под машины, занялась бочка с
бензином. Помню, что вспыхнула она вдруг, а я еще только распахивал ворота. Бочка была
огромной, отец не мог повалить ее и раскачивал с канта на кант. Бензин выплескивался,
на отце горели обрывки гимнастерки и - руки. Конечно, это еще не руки горели - горел
бензин на руках - но я и сейчас вижу бегающие голубоватые язычки пламени на его
ладонях. Наконец, он повалил бочку на бок, крикнул, чтобы я спрятался в дальнем углу, и
торопливо покатил бочку во двор. Там она и рванула, как хорошая бомба, но отец за
секунду до взрыва умудрился упасть за угол
...Закладка в соц.сетях
