Жанр: Мемуары
Век необычайный
... Дарья
Матвеевна была очень гостеприимна и домовита, чудовищно гордилась своей новой
родней и всегда приглашала в Высокое. Дед пил ежедень, а когда не пил -молчал, но при
всех вариантах не стремился навстречу взрослым детям и подрастающим внукам. Скорее
он избегал их, делая исключение только для моей мамы. С нею он разговаривал, если был
в начале запоя, или молча разглядывал ее, если находился в кратком периоде трезвости.
Он перенес внимание к ней и на ее детей - на Галю и на меня; я жил у него года три, что
ли, когда у моего отца был период частых переводов по службе. Дед научил меня читать и
слушать, молчать и спрашивать, а это - великие науки детства. Лет в шесть, когда отец
прочно осел в Смоленске и даже получил квартиру от штаба Белорусского Военного
Округа, меня от деда забрали, а вскоре Иван Иванович умер. Я был маленьким, но
почему - то помню его. По крайней мере, ясно помню три или четыре эпизода.
У деда была белая лошадь Светланка (тогда это имя еще не стало в России женским), на
которой он ездил по утрам в седле, если стояла хорошая погода. В дождь ему закладывали
пролетку, но в тот день, который мне помнится, дождя не было, потому что дед взял меня
на руки, уже сидя в седле. И Светланка куда-то зарысила, а я запомнил это утро, потому
что не боялся. Даже когда дед пересадил меня вперед и только придерживал рукой. И я
помню чувство своей небоязни, потому что очень верил деду.
Как-то деревенские ребятишки, дружбу с которыми дед всегда приветствовал, попросили
меня надергать волос для лесок из белого хвоста Светланки. И я пошел дергать, а у
Светланки был в то время маленький жеребенок. И увидев, что я оказался от него в
опасной близости, Светланка отбросила меня копытом. Именно отбросила, а не ударила:
кобылка была сообразительная. Но я испугался и заорал, и дед сразу же кинулся ко мне.
Вероятно, помнится потому, что от деда исходил густой запах табака. Отец мой тоже
курил всю жизнь, но запах его был иным, почему, вероятно, я и запомнил.
Дом в Высоком был кирпичным, с четыремя колоннами у парадного входа. От него шли
два деревянных крыла, куда вели два лестничных марша, между которыми стоял белый
концертный рояль. Дед купил его для того, чтобы бабка музицировала и распевала свои
песни, но почему он стоял тогда в маленьком холле при входе, я не знаю. Может быть, дед
сослал его из гостиной после последнего бабкиного побега, что при его характере, думаю,
допустимо. Как бы там ни было, а располагался он там, и на его крышке осенью всегда
стояла большая ваза с самыми красивыми яблоками. В огромном саду было множество
плодовых деревьев, яблоки и груши никогда полностью не собирали, почему мне,
вероятно, и снился когда-то заваленный листвой осенний сад.
И мне вдруг захотелось во что бы то ни стало достать самое красивое яблоко. А взрослых
не было, да они мне и не были нужны для моей почти преступной цели. Я подволок к
роялю нечто весьма шаткое, кое-как взгромоздился, потянулся за вазой, ухватил ее за
край, и тут сооружение подо мною рухнуло. Я свалился на пол, не отпустив во время вазы,
она упала, осколки и яблоки посыпались на пол, а в дверях возник дед. На сей раз он не
торопился меня поднимать, а сказал весьма укоризненно (странно, порою я слышу эти
спокойные укоризненные интонации и до сих пор):
- Видишь, Боря, что происходит, когда берут без спросу.
И еще я помню библиотеку. Она представлялась мне огромной, но вероятно потому, что
сам я был маленьким. Смутно помню читающего в кресле деда и себя самого,
разглядывающего картинки в книжках у его ног. Эти книжки - полная, роскошно
изданная серия для юношества - дед распорядился передать мне, и однажды в Смоленск
приехала подвода с тремя ящиками дедовского завещания. К сожалению, они сгорели в
Воронеже, но я помню их. Даже картинки в них помню.
А библиотека досталась дяде Володе, маминому брату. Он решил стать букинистом и
торговал в павильоне на Блоньи. Правда, недолго и, к счастью, без последствий, потому
что уже кончался НЭП.
Да, только Эля и ее дети имели право на внимание деда и даже на его ласку, потому что
мама была очень похожа на свою мать. Полугречанку, полушансонетку, полудурную и
полухорошую стихийную язычницу. Похожа, правда, не более чем копия на оригинал:
только внешне, не унаследовав от своей матери поразительного таланта всю жизнь
прожить полуженщиной-полуребенком с характером удивительно легкомысленным и
удивительно чистым.
17 января 1993 года я трясся в уазике, который вел глава администрации Ельнинского
района Смоленской области Тимофей Васильевич. А вокруг были заметенные поля да
бесконечные березняки, деревни попадались редко, и новые избы в этих деревнях
особенно бросались в глаза, потому что был этот край опустошен и заброшен, беден и
неуютен, как и вся наша Великороссия, центр кристаллизации русского народа, безумным
и безнравственным решением сверху превращенный в пустынную, обезлюдевшую часть
суши, названную Нечерноземьем. Здесь много лет укрупняли и разукрупняли, начисто
сводили обжитые места и перепахивали кладбища, что-то начинали и не заканчивали,
забывая о людях, как забыли Фирса в вишневом саду. И эти всеми забытые Фирсы обеих
полов тихо и покорно доживали свой век, и дети здесь были редки, как великодушие в
наши дни. И если в Ельнинском уезде сто лет назад проживало 142 250 душ обоего пола,
то теперь доживает 19 тысяч.
- В селе Высоком церкви нет и никогда не было, - сказал мне по дороге Тимофей
Васильевич. - Ближайшая церковь - в селе Уварово, и ваш дед мог быть похоронен
только там. Однако церковь была закрыта в начале восьмидесятых годов, начала
действовать недавно, архивы неизвестно где, но будем искать.
Уваровская церковь оказалась маленькой, приземистой и старой - конца 18-го - начала
19-го столетий. Кладбище за нею существовало, но ни крестов, ни могил не
просматривалось под сплошным снегом: на нем давно не хоронили, и никто не навещал
своих близких. Мы попали к концу службы, что шла в наспех отремонтированном правом
приделе, прихожан оказалось на редкость мало и, в основном, старушки. Пожилой
священник приехал недавно и ничего не знал. Я стал толковать что-то о народнике
Алексееве, но Тимофей Васильевич перебил меня:
- Ну, а тут-то кем был ваш дед?
- Помещиком, - со всей вложенной в меня советской застенчивостью признался я.
- Это проще. Про народников мои старушки и слыхом не слыхивали, а помещика, поди,
не забыли.
Не забыли. И с помощью некоего Алексея Васильевича, на которого указали старушки, мы
быстро установили, что Иван Иванович Алексеев, помещик села Высокое, действительно
похоронен здесь, при Уваровской церкви, но крест с могилы пропал, а место ее Алексей
Васильевич готов показать, когда растает снег.
- А дом ваш я помню, - вдруг сказал он мне. - Белый, в два этажа.
На окраине села Высокого меня ожидала большая куча битого кирпича: все, что осталось
от дома, где я когда-то учился ходить. Но еще сохранились остатки двух аллей. Не помню,
но говорили, что я, забыв о всех, начал вдруг метаться по снегу среди этих остатков...
На обратном пути я молчал, и сопровождающие ко мне не обращались, понимая, что
происходит в душе моей. А я переживал огромное потрясение: я нашел свой корень.
Нашел не рассудочно, не умом, не в архивах: я ощутил его всем своим существом,
чувствами, подкоркой. Генетическая нить вдруг обрела физическую реальность, которой
я, офицерский сын, обитатель военных городков и гарнизонов, был лишен, казалось,
навсегда. Я - горожанин, мне в полной мере свойственны как достоинства, так и
недостатки городского жителя, но тогда, подпрыгивая на ухабах в уазике, я с горечью
думал, насколько же город беспощаден к родовым корням своих собственных сограждан.
Я вспомнил отцовский гроб, уплывший от меня на лифте Донского крематория, и гроб
матери, через десять лет повторивший тот же последний... нет, не путь - спуск в никуда,
в ничто. Я не бросил горсти земли на их гробы, их прах не растворился в почве, у них -
захоронения урн, а не могилы. И у меня осталась память, только - память, а не реально
существующие места их последнего упокоения. Это были даже не мысли, а скорее -
чувства. Предмыслие.
Я прожил достаточно длинную жизнь, чтобы ощутить, а не просто логически осмыслить
все три этапа, три поколения русской интеллигенции от ее зарождения до гибели через
ступени конфронтации, унижения, физического уничтожения, мучительного
конформизма уцелевших до возрождения веры в гражданские права и горького
понимания, что интеллигенция так и осталась невостребованной. Ведь необходимость и
сила русской интеллигенции была в ее понимании своего гражданского долга перед
родиной, а не просто в исполнении тех служебных функций, которые столь характерны
для западных интеллектуалов и которые силой насаждала Советская власть. Ее вызвал к
жизни отнюдь не зарождающийся рынок России, а общественная потребность, жажда
внести свой вклад прежде всего в гражданское становление общества.
Толстой яростно спорил с официальной церковью вовсе не потому, что его обуяла
гордыня. Феодальное построение церкви, феодальное мышление ее пастырей, наконец,
феодальная зависимость церковных структур уже не отвечали изменившимся
потребностям общества, начинали сковывать как личную свободу, так и личную
инициативу русской буржуазии. Личность не только способна обходиться без
посредников между Богом и своею душой, но и обязана: это главное условие ее
дальнейшего развития - вот основной мотив Толстовского религиозного учения.
Совершенствование личности без полуграмотных попов, без лживых иерархов, без
средневековой мишуры богослужения - в этом он видел завтрашний день православного
христианства, без которого, по его глубокому убеждению, русский народ никак не может
обойтись.
А русская адвокатура, столь богатая яркими талантами? Впервые за все время
существования нашего народа она открыто выступила в защиту личности против
государства, взывая прежде всего к гражданскому чувству присяжных, как то случилось в
знаменитом "Деле Бейлиса".
А русская журналистика, представленная такими именами, как Короленко, Гиляровский,
Дорошевич? Полистайте журналы того времени: великосветские сплетни и даже
государственный официоз отходят на второй план, потесненные статьями и очерками о
быте простых людей, о которых авторы всегда рассказывают через личность, утверждая
ее, как основную ценность нашего народа.
А русское купечество, из среды которого вдруг вышла целая когорта меценатов и - ни
одного "спонсора"? Миллионы, еще вчера преподносившиеся церкви для спасения
многорешной души, вдруг переадресуются русскому искусству для спасения души народа
без тени самоутверждения, не ради тщеславия или, Боже упаси, прибыли. И здесь -
борьба за личность, за ее просвещение, развитие и конечное торжество.
Русская интеллигенция была востребована историей для святой цели: выявить личность в
каждом человеке, восславить ее, укрепить нравственно, вооружить не раболепием
православия, а мужеством индивидуальности. А ныне то тут, то там начинают мелькать
статейки об историческом преступлении русской интеллигенции: их пишут холопы, так и
не ставшие интеллигентами. Бог им судья, хотя невежество оскорбительно не для
почивших, а для живущих. Русская интеллигенция породила не только Чернышевского с
топором и Ленина с его невероятной харизмой и искривленными немецкими идеями, но
и Герцена, утверждавшего, что для торжества демократии необходимо сначала вырастить
демократов. Я мог бы привести массу примеров, но стоит ли? Интеллигентом нельзя
стать, даже получив дюжину дипломов с отличием: для России это - нравственная
категория, а не мера образовательного ценза.
И эта высочайшая нравственность русской интеллигенции, ее чувство сопричастности с
судьбою народа были отринуты левыми экстремистами, захватившими власть. Для них
все было ясно, все - объяснимо, а потому они не просто не нуждались в личности - они
считали своей задачей ее разрушение. Послушный специалист для них всегда был
предпочтительнее думающего, сомневающегося и страдающего интеллигента, а потому
второе поколение русской интеллигенции - поколение моих отцов - было поставлено
перед дилеммой: либо конформистское служение властям, либо - уничтожение. А под
уничтожением Советская власть всегда понимала не только самого строптивого, но и его
семью, что проводилось в жизнь с железной непреложностью. Судите людей по
внутренним обстоятельствам того времени, в котором довелось им жить и страдать.
Русский народ не может существовать без собственной интеллигенции в исторически
сложившемся ее понимании не в силу некой богоизбранности, а потому лишь, что без нее
он утрачивает смысл собственного существования, вследствие чего никак не в силах
повзрослеть. Нам свойственна детская непосредственность, детское бескорыстие, детская
доверчивость и детская жестокость: любой русский всегда моложе своего сверстника за
рубежом, будь то немец или японец, француз или американец. А детству нужен пример
для подражания - вот основа нашей страсти как создавать себе кумиров, так и
оплевывать их. Пушкин называл наш народ народом младенческим, вовсе не имея в виду
его возраст: немцы, итальянцы, греки, не говоря уж об американцах, стали нациями куда
позже, нежели мы. Наш народ вернулся русским народом с поля Куликова, то есть более
шести веков назад. И за шесть веков мы так и не повзрослели, ибо постоянно, поколение
за поколением опекались батюшками: батюшкой был Государь, барин, священник. Мы
росли под патронажем этих "батюшек", работали на них, воевали за них и умирали,
забытые ими. И мы привыкли к постоянной опеке, привыкли перекладывать свои заботы
на их ответственность, привыкли просить их поддержки, помощи или хотя бы совета, и
спасти нас от этого иждивенчества может только собственная интеллигенция. Она
возродит в каждом из нас дремлющую личность, объяснит нам ее величайшую ценность и
уникальность, приучит смело опираться на собственные способности и силы, а не
ожидать советов, одобрения или поддержки очередного "батюшки". И она придет, эта
новая интеллигенция, она возьмет на себя тяжкий крест нравственного возрождения
народа, избавив его от далеко небескорыстного патронажа "батюшек властных структур".
Я твердо верю в это.
Надо знать корни свои, особенно если они хоть в какой-то степени сопричастны истории
твоего государства. Однако история в России всегда была наукой дворянской, а ее
скверное изложение в школах более отпугивало детей, нежели привлекало, и в конце
концов мы получили народ, в массе своей не обладающий исторической памятью. Мы
черпаем исторические знания чаще всего из кинематографа, куда реже - из
посредственных исторических романов, не понимая ни закономерности собственной
истории, ни тем паче ее логики.
Но вернемся к деду, чтобы перейти к истории моей матушки. Единственного человека,
которого он любил.
Дед пил, не теряя здравого ума, много лет, а начал заговариваться во вполне трезвом виде.
Дело в том, что по возвращению из нетей - это почему-то совпало с окончанием
гражданской войны - бабка с самыми благими намерениями решила нанести визит
мужу, с которым, правда, была разведена уже новой властью. И нанесла: Дарья Матвеевна
рассказывала, что влетела она со щебетом и сияющей улыбкой, а дед встал, простер руку и
выкинул свой кремень:
- Вон!..
Бабка ушла, а дед стал малость заговариваться. Но все проходило, когда он видел мою
маму, потому что она была похожа на бабушку.
Повторюсь: к сожалению, только внешне. Бестолковое, по сути, сиротское детство - а
детство всегда при всей его хрупкости остается фундаментом характера - не могло
пройти даром. Матушка выросла истеричной, подозрительной, скорее мрачной, чем
веселой. Все это с лихвой компенсировалось ее самоотверженной любовью к детям. Мама
прожила свою жизнь только ради нас, во имя нас и для нас, исполнив до конца свой
материнский долг. Поэтому мы с сестрой почти не ощущали ее тяжелого, надрывного
характера - матушка обрушивала его на отца. И - странное дело! - отец тоже оказался
святым. В иной, разумеется, форме. Ему не приходилось прощать, а только терпеть, но у
святости разные жанры.
- Из колокольчика вырвали язычок, - со вздохом сказала мне тетя Таня, когда гостила у
нас на даче, а отца уже не было в живых.
В восемнадцатом году маму арестовали, как заложницу. Смоленскому ЧК было известно,
что ее муж - царский офицер, но почему-то совершенно неизвестно, что он еще в
семнадцатом перешел вместе с ротой в Красную Армию. А тут вскрыли какой-то
очередной заговор и стали брать всех по спискам с общим ультиматумом: "не
сознаетесь - расстрел". Сознаваться было не в чем, и маму ночью повели расстреливать
куда-то за башню Веселуха. Однако почему-то не расстреляли, а привезли назад, в
тюрьму. На следующий день пришло сообщение об отце, маму отпустили, но еще в камере
она подцепила бушевавшую в Смоленске оспу и угодила в больницу. Умирать второй раз.
Это было уже слишком, и мама сломалась. Стала мрачной, неразговорчивой, углубленной
в собственные думы, и совершенно разучилась улыбаться, а уж смеяться - тем более:
кажется, я ни разу не слышал, чтобы мама смеялась в голос, от души. А в двадцатом у нее
бурно стала развиваться чахотка (так тогда именовали особенно тяжелую и быстротечную
форму туберкулеза). Форма была открытой, мама кашляла кровью, и дни ее были сочтены.
Маму и меня спас тихий совет участкового врача доктора Янсена:
- Рожайте, Эля. Роды - великое чудо.
Терять маме было уже нечего, и она - рискнула. И это действительно оказалось чудом:
туберкулез начал рубцеваться, и когда мне было лет двенадцать, меня и маму сняли с
учета в тубдиспансере. Мама прожила 86 лет, напрочь забыв, что когда-то была
смертельно больна, а я был лишен женского молока с колыбели. Однако даже мое
рождение не вернуло маме улыбку и не смягчило ее постоянно напряженный взгляд.
Я столь подробно рассказываю истории отца и матери по двум причинам. Одна ясна: дети
всегда зеркало своих родителей. Если родители не поленились и умело и тщательно
отполировали это зеркало - они увидят в нем свой улучшенный вариант. Если же зеркало
осталось кривым, мутным, покрытым вздутыми пузырями, оно отразит лишь пороки своих
родителей в заведомо уродливой форме. Вопрос "Чей ты родом?" имеет прямое
отношение к качеству человеческого материала. И это является второй причиной столь
пространного пролога собственной жизни.
Я написал "пролог" и подумал, что история родителей всегда ПРОЛОГ твоей жизни, а
твоя жизнь - ЭПИЛОГ жизни твоих родителей. То, что заключено меж прологом и
эпилогом и есть собственная твоя жизнь, жанр которой чаще всего ты определяешь сам,
опираясь на фундамент семейного воспитания. Она может оказаться драмой или
трагедией, фарсом или опереттой, комедией или героической песней, эпическим
сказанием или... Словом, ты и только ты - за редким исключением! - пишешь сам свою
собственную жизнь ровно один раз и всегда - набело, а потому постарайся не ошибиться
с жанром. Можно натворить массу ошибок: если жанр выбран правильно, ты извлечешь
уроки из этих ошибок и более их не повторишь. Если же ты ошибся в жанре, все
житейские ошибки начинают суммироваться, расти, как снежный ком, и в конце концов
задушат тебя. Подобные ошибки жизнь никогда не прощает человеку.
Но вернемся к причинам, побудившим меня писать столь пространный пролог
собственной жизни. Первая не требовала разъяснений, и я лишь напомнил о ней; вторая
мне кажется гораздо серьезнее. Оговорюсь сразу: я никоим образом не претендую на
научную форму своих суждений. Нет, я - писатель, и что бы я ни утверждал, я утверждаю
только, как писатель. То есть, от "Я", а не от "МЫ", не собираясь выдавать свои
собственные соображения за абсолютную истину.
Моя юность прошла под зловещей тенью Лысенковко-Мичуринского учения о приоритете
влияния внешней среды над всеми остальными влияниями. Генетика официально
именовалась "буржуазной лженаукой", "менделизм" был ругательством, и с теми, кто
публично не отрекался от генетики и ее пророков, поступали как с еретиками в средние
века. Остервенение, с которым Лысенковцы боролись против сторонников иных учений,
поразительно по своей жестокости, массированности и последовательности: вероятно, в
цивилизованные времена ни с одним научным течением не расправлялись столь
беспощадно. Долгое время я не понимал причин этого ожесточения и, естественно,
пытался как-то себе его объяснить, поскольку элементарная грзыня за место под
Солнцем - то бишь, Сталиным - меня устроить не могла: еще живы были если не
русские интеллигенты, то их дети. И пришел к следующему выводу.
Учение Лысенко обречено было возникнуть. Оно закономерно, ибо его породила
социальная революция, уничтожившая все сословия, а в особых условиях России (всего-то
полвека назад крепостничество было законно, традиционно, привычно, а потому и
нравственно) идея равенства не могла не породить попытки теоретического обоснования,
что равенство это не просто юридически-экономическое, но и абсолютное. Сын
крепостного холопа и сын столбового дворянина просто обязаны были быть хотя бы
равными, а что утверждала генетика? А эта вредная наука как раз-то и утверждала, что
генетической отбор заведомо делает людей неравными. Она предполагала лишь равенство
почвы под посев, но ведь сама-то почва заведомо различна, и при одинаковом севе на
черноземе вырастет иное, нежели на подзоле или на солончаках. Генетика научно
узаконивала неравенство рождения, отдавая предпочтение родовым признакам, то есть,
объективно утверждала, что дворянскому сыну легче стать ученым или политическим
деятелем, чем сыну крестьянина. А лысенковская теория не просто приравнивала этих
сыновей, но особо подчеркивала значение внешней среды, то есть, теоретически отдавала
предпочтение сыну трудового рода. Вот в этой внезапно прорвавшейся примитивно
понятой классовости и был заключен смертный приговор не только науке, но и ее
адептам. Генетика объявлялась ложным учением, а исповедующие ее -еретиками.
Победивший класс не желал признавать за побежденными никаких положительных
качеств даже в чисто теоретическом плане.
И - напрасно. Я говорю не столько о принесенных в жертву людях, сколько о
нереализованных возможностях. Равенство конституционное не есть равенство
возможностей, а есть равенство реализации этих возможностей. Каждое общество
взращивает свои элитные группы, и не надо кричать по этому поводу. Надо просто как
можно скорее выращивать свою элиту, поскольку элиты в конечном итоге и определяют
культурный потенциал государства: количество населения никогда еще не переходило в
качество этого населения.
Как-то старший сын Льва Николаевича Толстого Сергей Львович - в данном случае я
опираюсь не на семейные воспоминания, а на записки самого Сергея Львовича -
спросил своего батюшку, чем определяется культурный уровень ( "культурность", как
тогда говорили) народа? Может быть, грамотностью населения? И Толстой твердо и
недвусмысленно сказал, что нет, не грамотностью, а лишь образованностью и
нравственным богатством высшего слоя населения. Культурная мощь нации - в ее
Гималаях, а не в средне-статистическом абстрактном гражданине при всех его значках,
дипломах и ученых званиях.
Революция и воспоследствавшая за нею гражданская война, а, в особенности, Сталинские
репресии практически уничтожили культурную мощь России. Цивилизованные страны
перестали воспринимать нас, как свою составную культурную часть: такова, увы,
данность сегодняшнего дня. Телевидение обнажило сущность этого явления: наша элита,
как правило, с трудом выражает свои мысли, исключения лишь подтверждают правило. К
сожалению, это с особой резкостью заметно, когда генералы пытаются объяснить свои
действия. Их солдатское косноязычие пугающе безграмотно, запас слов минимален,
почему они и прибегают чаще всего к уставным понятиям и терминам.
Резкое снижение культурного уровня офицерского корпуса России явилось результатом
Великой Отечественной войны: даже жесточайшая сталинская чистка армии 1938-39 гг.
заложила лишь основы этого падения. Огромные потери офицерского корпуса убитыми,
ранеными и плененными в сорок первом году создали острейшую проблему нехватки
офицерских кадров среднего звена. Ее вынужденно решили снижением образовательного
ценза при поступлении в училища, куда стали принимать молодежь с семью классами
образования при минимальных сроках обучения (четыре месяца в пехотных училищах, а
на курсах младших лейтенантов - даже три). Из этих скороспелых лейтенантов вышло
немало отважных и умелых командиров взводов и рот, но, увы, командиров
малограмотных. Именно они победоносно закончили войну, но к роли военных
руководителей мирного времени оказались абсолютно неподготовленными.
Здесь следует учесть, что в своем подавляющем большинстве они оказались
представителями иной культуры - не той, которая обычно поставляла офицеров как для
царской, так и для Красной армий. Сам курс обучения, во многом скопированный с
юнкерских училищ, был рассчитан на более высокий образовательный ценз и совершенно
иное воспитание. В войну некогда было смотреть ни на образование, ни на воспитание,
но когда она закончилась, выявились все, доселе скрытые пороки.
Наспех обученные офицеры военного времени признавали только приоритет физической
силы, с откровенной неприязнью относились к интеллигенции и ругались, как
уголовники, искренне полагая это проявлением сильного мужского характера. Кровью и
отвагой заработав собственные ордена, они откровенно манкировали строевой службой,
передоверяя сержантскому составу - то есть, людям таким же, как и они, но лишенным
даже зачатков какого бы то ни было образования - солдат в казармах и нехотя занимаясь
ими только на плацу или на стрельбищах. Именно это и привело к возникновению
"дедовщины" - явления, которое было абсолютно неизвестно ни в царской, ни в Красной
армиях. Эта "дедовщина" проявляется и сегодня, поскольку приток как в офицерский, так
и в сержа
...Закладка в соц.сетях
