Жанр: Мемуары
Век необычайный
...м Первой
Учительницы переулками, задами, садами и дворами вышли к... дубу.
- Это самый древний житель нашего города, - сказала она.
Может быть она сказала не теми словами, но суть я запомнил навсегда. А суть
заключалась в том, что этот дуб - остаток священной рощи кривичей, которые жили в
Гнездово, неподалеку от Смоленска, где и до сей поры сохранились их гигантские
могильные курганы. И что вполне возможно, что Смоленска в те времена еще не было,
что появился он позднее, когда по Днепру наладилась регулярная торговля, и именно
здесь, в сосновых берегах удобнее всего было смолить суда после длинных и тяжелых
волоков. Смолили суда, молились богам в священной дубраве и плыли дальше из Варяг в
Греки. И постепенно вырос город, в названии которого сохранился как труд его древних
жителей, так и аромат его красных боров.
Я прикоснулся к дубу раньше, чем учительница велела это сделать. Ей-Богу, я и до сего
дня помню грубую теплоту его многовековой брони: теплоту пота и крови моих предков,
вечно живую теплоту Истории. Тогда я впервые прикоснулся к Прошлому, ощутил это
Прошлое, проникся его величием и стал безмерно богатым. А сейчас с горечью думаю,
что было бы со мной, если бы я не встретился со своей Первой Учительницей, которая
видела долг свой не в том, чтобы, нафаршировав детей знаниями, изготовить из них
роботов-специалистов, а в том, чтобы воспитать из них Граждан Отечества своего. Низко
кланяюсь светлой памяти Вашей, учительница Первая моя!
История разлита во времени и пространстве. Извлечь ее из времени могут только знания,
а вот ощутить ее дыхание в пространстве можно и не обладая ими. Есть счастливые
города и страны, где дышит историей каждый камень, и счастливые камни,
сконцентрировавшие историю. Камни Смоленской крепости, кривые Варяжские улочки
древнего города, старый дуб на Покровской горе, Гнездовские курганы и сам воздух
Смоленска питали меня Историей, и я чувствовал ее и любил ее, еще не зная, что это -
наука, а не только богиня.
В Лопатинском саду сохранились остатки темницы, где томился Кочубей со своим
верным Искрой. Я касался решеток, за которые держался он, ожидая решения своей
судьбы.
Любимый смолянами сквер, ныне прозаически названный именем Глинки, в моем
детстве хранил древнее название: Блонье. Блонье... болонье... заболонь... Да,
"заболонье", то есть, наиболее укрытое место крепости, куда не долетали стрелы
осаждающих и где прятались дети и женщины во время осад.
При впадении Смядыни в Днепр изменник-повар зарезал муромского князя Глеба, брата
Бориса. Оба они стали первыми русскими святыми, а Смядынь - это окраина Смоленска.
Огромная смоленская крепость, в моем детстве почти замыкавшая старый город, была
постоянным местом игр и источником легенд. О кладах, о подземных ходах, о
прикованных скелетах. Само место располагало к сочинительству, но ведь детское
сочинительство - первая ступенька взрослого творчества.
Безликость современного города, удобного лишь для спешащих на работу взрослых, для
транспорта, ремонта да надзора, тяжело ударила по неповторимости детства: все стали
"родом из Черемушек". Что будут вспоминать выросшие в казарменно распланированных
микро и макро районах дети? Какая разница между 8-й улицей Строителей и 5-й улицей
Созидателей? Стандартизация детства неминуемо приводит к стандартизации человека.
Так не в этом ли причина, что ностальгия перестала быть русской национальной
болезнью?
Место рождения играет совершенно особую роль во всей последующей жизни человека.
Чаще всего она не осознается, эта уже сыгранная роль, но Маленький Человек должен
получить свою пещеру и свою Бекки Течер, свой клад и своего индейца Джо, иначе
детство его будет заведомо ограбленным. Образы детства всю жизнь живут в человеке,
и - кто знает?.. - не они ли последними заглядывают в его тускнеющие глаза?..
Пойте гимны земле вашего Детства, ибо это и есть ваша Родина. Пойте себе, своим детям
и детям ваших детей, влюбляя их в то, что они обязаны любить, беречь и защищать пуще
собственной жизни.
Когда?
Время пульсирует в истории, имея свои приливы и отливы. В приливы Время само
подталкивает человека, и здесь все зависит от того, чем человека снабдили в детстве:
воздушными пузырями идеалов или чугунными веригами материальной озабоченности.
При отливе человеку суждено преодолевать инерцию времени и, как ни странно, гири
материальных приоритетов здесь способны помочь больше идеалистических пузырей, так
как с ними легче устоять на ногах. Если посмотреть на родную историю с этих позиций,
то можно обнаружить, что во времена духовных подъемов (то есть, приливов времени)
поставленных целей легче добиваются идеалисты, а в периоды духовных провалов
(отливов) вперед густо выходят прагматики. Конечно, ребенку неведомо, в какой период
он появился на свет, но на то ему и родители, чтобы верно оценить его возможности и
воспитать свое чадо либо в любви к воздушным замкам, либо в уменьи просчитать ходы и
сосчитать доходы.
Каждый человек носит в себе три ипостаси времени: прошлое - родители, настоящее -
он сам, будущее - его дети. Он существует в трех временных пространствах, как правило,
не замечая этого. Осмысленность подобному существованию дает только культура, если
не понимать под этим укоренившегося представления, будто культура есть сфера
развлечения. Подобное представление характеризует всего лишь уровень потребления
культуры, но никак не ее самою. А фундамент культуры - семья. Не театр, не
библиотека, не университет - только семья. Каким она его создала, таким он и проживет
свою жизнь, наматывая образование, опыт, систему общения, искусство и религию на уже
откованный в раннем детстве стерженек. Шпульку, на которую наматываются
разноцветные обрывки пряжи, называемой его личной жизнью.
Для того, чтобы уничтожить культуру, проще всего уничтожить семью. Так и поступали
всю историю варвары, борясь с культурой стран, которые они завоевывали. К примеру,
болгарских мальчиков из дворянских семей турки отправляли в янычары, а девочек - в
гаремы. Именно благодаря этой системе турецкое иго и сумело просуществовать в
Болгарии свыше трех веков. Разрушение семей высшего слоя культуры данного народа
позволяет завоевателям чувствовать себя комфортно, вольготно и спокойно.
Я родился в самом начале этого процесса, когда большевики уже начали опробывать
систему долговременной борьбы с более высокой культурой народов, населяющих
Россию. Стихийная ярость перевозбужденных масс, наконец-то дорвавшихся до
безнаказанного террора и грабежа, стала неспешно, но весьма твердо укладываться в
порядок, которым центральная власть могла бы спокойно манипулировать, а уж тем
более - контролировать его и направлять. Стихию требовалось загнать в русло, однако
естественного русла уже не существовало, и вырыли прямолинейную канаву, столь же
полезную обществу, сколь полезным оказался Беломоро-Балтийский канал имени
товарища Сталина. Если не принимать в расчет того, для чего роют все канавы: для
канализации отходов. Что понимала под отходами советская власть, объяснять не
требуется.
Конечно, человек бессилен в выборе времени своего появления на свет. Но обречен
находить свое место во времени, которого не выбирал. В этом есть какая-то высшая
несправедливость, но в этой несправедливости есть логика, а потому человек
воспринимает ее, не бунтуя. Он никогда, насколько мне известно, не расстраивается по
поводу даты своего рождения, зато весьма часто бывает недоволен местом, где ему
довелось родиться. Например, Александр Сергеевич записал в сердцах: "Сдогадал меня
черт родиться в России с душою и талантом!..".
Захватившие власть большевики, правящая верхушка которых готовила переворот за
фронтами воюющей России, интуитивно чувствовали правоту Пушкина. Выезд за границы
захваченного ими пространства был
категорически воспрещен. Народу? Нет, они отрицали само это понятие, как отрицали его
все правоверные марксисты. Населению?.. Точнее было бы сказать "населению
географии", поскольку само понятие населения представляет собой некое единство,
некую общность, что ли. И все силы и средства вкладывали в то, чтобы разрушить,
уничтожить это внутреннее единство, заменив географию идеологией, имеющей строгие
берега, но не обладающую территорией, как таковой.
Эта задача облегчалась самим населением, растерявшим ориентиры как общественной
морали, так и личной нравственности в безумной и бессмысленной гражданской войне.
Цена человеческой жизни стоила дешевле патрона, а человеческое достоинство и честное
слово вообще не котировались на рынке озверелой борьбы за власть в огромной,
голодной, раздетой и разутой стране, продуваемой всеми ветрами со всех сторон.
Ружейными ветрами гасили не только свечи в канделябрах, но и лучины в
полуразваленных избах, и братские могилы затмили собою кладбища. Людей
расстреливали из наганов и винтовок, пулеметов и пушек, травили газами и морили
голодом. После расстрела царской семьи Россия надолго заболела гемофилией.
Теперь-то, когда, казалось бы, шоры сняты, кабинетная идеология вполне предсказуемо
стала крестьянской, а ничего, кроме идеологии, от самого-то крестьянства не осталось,
можно понять, что такое вообще гражданская война.
Гражданская война всегда есть столкновение двух культур. В странах, в которых давно
господствует одна культура во всех сферах жизни никаких гражданских войн не бывало
уже триста лет. России не повезло. Освободив крестьян от тысячелетнего рабства в 1861м
году, она так и не успела создать единого культурного пространства за считанные 56
лет (всего-то полтора поколения!) собственной свободы. Это и позволило кучке
деклассированных фанатиков в 1917-м году захватить власть.
Так затонул русский "Титаник", который Русь строила тысячу лет. Нет, он не наткнулся
на айсберг - его потопила команда, расстрелявшая капитанский мостик и растерзавшая
офицеров. Советская власть из обломков погубленного государственного корабля
соорудила некое подобие его по немецким чертежам, но и второй "Титаник" пошел ко
дну от перегрева котлов и общего обнищания экипажа. Это произошло без стрельбы,
карательных экспедиций, виселиц и даже обычных шемякиных судов. Не потому, что
новое поколение пело новые песни, а потому, что оно пело песни иные. А когда
пассажиры, уцепившиеся за обломки бывшего "Титаника №2" поют в иных ритмах,
нежели бывшие обитатели капитанского мостика, ни о каком строительстве нового
плавсредства не может быть и речи. Каждый спасается в одиночку, а это признак времен
смутных и непредсказуемых.
Признак для народа, утратившего основу собственной культуры. Такой основой, таким
фундаментом, на котором народ веками возводит храмы национальной культуры, является
история. Российская империя прекрасно понимала значение собственной истории, не
жалея ни средств, ни сил для ее широкого распространения среди образованной части
населения. Она преподавалась не только в гимназиях, но и в реальных училищах, в
городских школах и на всех факультетах многочисленных университетов. Именно тогда
возникали школы виднейших русских историков, не утратившие своего значения и в наши
дни.
Узурпировавшие власть большевики в силу усредненной образованности их первого
руководящего состава полностью отдавали себе отчетв особом значении истории для
России. Для начала они решили вообще ее не преподавать в школах, заменив изучение
истории неким расплывчатым обществоведением. Только незадолго до войны появился
школьный учебник Панкратовой, одобренный властью. Это был поверхностный пересказ
русской истории, основанный на мифологизированной борьбе классов. Если при этом
учесть, что подавляющее большинство населения было крестьянским как по трудовому
признаку, так и по психологии, то большевики сыграли беспроигрышно, получив через
поколение молодежь, в большинстве своем и не подозревающую, что у народа,
оказывается, есть прошлое - его биография.
А после войны, когда стали исчезать последние представители русской интеллигенции,
история превратилась в ряд расхожих мифов, основанных большей частью на бульварных
романах. В качестве примера достаточно привести громоздкий, несуразно большой для
центра города памятник актеру Симонову, сыгравшему Петра Первого в фильме В.
Петрова, водруженный на испанскую каравеллу. А ведь Москва никогда не ставила Петру
никаких памятников, немотря на то, что он здесь родился, был крещен, венчан и
коронован на царство. Девять тысяч московских стрельцов, зарезанных на Красной
площади по личному приказу Петра, не позволяли московским властям кощунствовать.
Они знали историю своего города.
Если подытожить прожитое мною время, то можно утверждать, что я родился в среде
провинциальной интеллигенции, большую часть жизни просуществовал при советской
интеллигенции (т.е. интеллигенции вне национальности, а стало быть, и вне какой бы то
ни было национальной культуры), а помирать мне, видимо, придется при полном
торжестве российского обывателя. Тому доказательством тоска, которую я испытываю,
слушая речи наших депутатов, доклады наших генералов, комментарии ведущих почти
всех телевизионных программ и густой заряд обывательщины в самом простом, старорусском
смысле этого слова, который извергается с экранов ТВ ежевечерне.
Время моей жизни, спроецированное на прожитую жизнь, представляет картину весьма
странную. По этой картине получается, что время мое шло как бы назад, из общества
демократического в общество средневекового абсолюта.
И это составляет основной фон моих размышлений. Комментариев к прожитой жизни,
поскольку комментарии возникают только на базе размышлений.
Время, как социальная функция, на моих глазах откатилось назад.
Время - назад!
Количество времени естественно переходит в качество, и тогда время мы именуем
Временами. Времена первобытные, рабовладельческие, феодальные. Я долго не мог
понять, как могли наши "вожди" (пользуюсь официальной терминологией довоенного
времени), биографии которых мы учили в школах и знали, что все они родом из России,
как могли они разрушить собственный дом, начав это разрушение с фундамента. Здесь не
могла помочь никакая, даже немецкая кабинетная философия То, что большевики
сотворили с одной из богатейших стран Европы невозможно объяснить, придерживаясь
рамок современности.
Я нашел этому объяснение, когда собирал материал о нашествии татаро-монголов. С этой
целью я объездил страны, которые на собственном горьком опыте знали, что такое
иноземное иго. Я посетил Армению, Грецию и Болгарию. Я увидел много общего в этих
странах, но самое главное узнал на симпозиуме, посвященном проблемам турецкого ига,
который собрали по моей просьбе. Я уже писал об этом в начале повествования, а посему
отсылаю назад читателя, коему интересно разобраться, как было интересно мне. Повторю
лишь вывод: РОССИЕЙ ВОСЕМЬ ДЕСЯТКОВ ЛЕТ ПРАВИЛИ ОККУПАНТЫ.
В разгар террора я был еще мальчишкой, ночные аресты и выселения моей семьи
вплотную не коснулись, нас еще прижигали где-то рядом с сердцем. Дядек и теток,
двоюродных братьев и сестер. А детское сердце способно болеть только от своей боли.
Это - спасительная реакция, а нам кажется, что дети немыслимо жестокие существа.
По рассказам старших, кинофильмам, книгам, статьям, а, главное, по редким передачам
на телевидении вы знаете о том, что было время террора. Было время, был террор, были
палачи, жертвы и - толпа. Та же самая, которая подкладывала дровишки в костер Жанны
д-Арк: психология толп не меняется во времени. В отличие от детской самозащитной
жестокости, она лишена способности взрослеть, постепенно из наивной простоты
превращаясь в тупую дремучесть.
Я - видел, а в детстве видеть и наблюдать - глаголы одинаковые, и то, что кропотливо
записывает наблюдатель, куда более кропотливо и старательно записывает ничем не
замутненная память ребенка. И я не буду рассказывать того, чего я не видел - я расскажу
то, что на всю жизнь записала моя память.
- Борька, возле костела могилы разрывают!..
И я помчался: все дети безгрешно любознательны. Территория смоленского костела
охранялась милицией, но на мальчишек никто особого внимания не обращал. Мы
спрятались за кладбищенскими памятниками совсем близко от разрываемой могилы, и
нам слышны были не только удары заступов, но и голоса самих гробокопателей.
- Глянь, зуб золотой. И перстень.
И летели наверх челюсти и кисти, а наверху костоломы клещами вырывали золотые зубы
и ломали полусгнившие кости. Снимали перстни и кольца, нательные крестики и
медальоны, которые вручали ответработнику в кожаной куртке.
Когда разрушали Даниловский собор в Москве, отважные чекисты нашли железный
перстенек. По счастью - железный, а потому и не представляющей ценности с
чекистской точки зрения. И историкам удалось убедить передать этот перстень им. Это
был перстень Веневитинова, который ему когда-то подарили, найдя при раскопках
Помпеи. Но, повторюсь, к счастью это ведомство Страха ничего не знала ни о Помпее, ни
тем более о Веневитинове.
А в Воронеже Чугуновское кладбище разрывали подряд, не щадя даже окраинных,
заведомо бедных могил: а вдруг и там золотишко завалялось? Но тоже вполне
организованно, под четким руководством бдительных органов, хотя и без особой охраны.
Я стоял совсем рядом с могилой, смотрел, как старательно перетряхивают прах в поисках
чего-либо полезного для победы мирового коммунизма, и мне было страшно. Страшно и
горько, хорошо помню и до сей поры..
Вероятно и в этих деяниях мы были впереди планеты всей, поскольку оно было
санкционировано Советской властью Да, массовое уничтожение церквей, почти
поголовное превращение монастырей в застенки, взрыв Храма Христа Спасителя, как
апофеоз этого озверелого варварства, были чудовищными преступлениями. И все же
повсеместное глумление над могилами давно почивших предков наших куда более
страшное и гнусное деяние, ибо ничто не разрушает нравственность так, как кощунство.
Кощунство и святотатство, издревле воспринимаемые нашим народом, как наитягчайшие
грехи, были превращены коммунистами в обыденную работу "для пользы дела".
Великий русский историк Ключевский сказал:
"Ворота Лавры Преподобного затворятся и лампады загаснут над его
гробницей только тогда, когда мы растратим без остатка весь духовный
нравственный запас, завещанный нам нашими великими строителями земли
Русской, как Преподобный Сергий".
Уже в июле 1920 года Наркомюст распорядился о "ликвидации всех и всяческих мощей",
и первой была вскрыта могила величайшего гражданина России, инициатора и
вдохновителя Куликовской битвы Сергия Радонежского. Кощунственное перетряхивание
праха национального героя и русского святого было не просто прилюдным, но и
снималось на кинопленку в назидание потомству, которое отныне обрекали жить вне
христианской морали, без нравственной опоры и понятия личного греха.
Так начинали наши завоеватели и оккупанты. А продолжили с еще большим размахом.
Всего два примера.
Гробница первого Гражданина России Кузьмы Минина разрушена и уничтожена в
середине тридцатых годов. А на месте Спасо-Преображенского собора, в крипте которого
благодарная Родина определила ему некогда вечный последний приют, выстроен Дом
Советов. Характерно, что в "Путеводителе по Волге" за 1937 год в разделе "Город
Горький" нет даже упоминания о самом Кузьме Минине.
Могила любимца А.В. Суворова героя Отечественной войны 1812 года князя Петра
Илларионовича Багратиона на Бородинском поле была не только ограблена, но и
взорвана, дабы и костей легендарного полководца не осталось нам в наследство.
Взорвана, а задним числом восстановлена, но и восстановлена-то не на том месте, где
была...
Конечно, об этом я узнал позднее, а тогда, в смоленском детстве у меня были примеры не
такие глобальные, но зато вполне конеретные.
На углу улицы Декабристов и Большой Советской стоял старинный двухэтажный дом. И
однажды, возвращаясь из школы, я увидел, как из него прямо на обледенелую улицу
выбрасывают роскошные тома толстых книг. Я поднял одну из них и полистал. Она была
на непонятном мне языке, но на столь хорошей бумаге, что оставить ее валяться посреди
мостовой я никак не мог. Я с детства любил книги не только за их содержание, но и за
форму: книга всегда была для меня предметом поклонения. А тут книги бросали с
крыльца на мостовую, не глядя, куда она упадет. Хуже, чем дрова.
Тома были такими тяжелыми, что я смог донести до дома только два, зажав их под
мышками. Сбросил у порога, побежал назад, чтобы захватить еще, но книги эти уже
грузили в грязные розвальни, швыряя их туда, как булыжники.
Вечером я показал их отцу.
- Латынь и древнегреческий, - сказал он. - Собираешься учить мертвые языки?
- Книги, - туманно пояснил я.
- Это верно, - отец почему-то вздохнул. - Книги надо беречь.
Теперь-то я понимаю, что победившая культура упрощала побежденную до своего уровня.
И в конце концов достигла сокрушительной победы...
Меня готовили к школе так, как если бы я поступал в классическую гимназию. Правда,
языки мне давались с огромным трудом - они почему-то всю жизнь мне плохо
давались - но никаких скидок не было. Если вспомнить, что первый класс классической
гимназии был - приблизительно - равен пятому классу советской школы того периода,
то в мне в общем-то там нечего было делать первые четыре года. Я не только умел читать
и писать, но и знал все правила арифметики, имел представление о физике и химии, с
упоением читал популярные книжки о зверях и растениях - Россия выпускала их во
множестве - а уж об истории и говорить не приходится.
Кроме того я увлекся книгами о великих путешественниках. Приметив это, отец - а он
всегда замечал мои увлечения - откуда-то притащил огромную карту мира, и ознакомил
меня с азами географии. И я увлеченно прокладывал на карте пути Колумба и Магеллана,
капитана Кука и Васко да Гамы. И все пути - подаренными отцом командирскими
разноцветными карандашами.
И тут мне несказанно повезло. Летом 1935-го года отец получил месячный отпуск (едва
ли не впервые с 1914-го) и взял меня с собою а Крым. И я увидел море, о котором столько
мечтал и столько читал. Оно было тихим и покойным, а я долго не мог оторвать от него
глаз.
Мы прошли с отцом от Байдарских ворот до Алушты по замысловатому серпантину
старой дороги, куски которой еще сохранились и сейчас возле Фороса. Мы шли, никуда не
торопясь, отец учил меня ловить крабов, которых мы варили в котелке на костре, нырять в
волну и категорически запрещал забираться в сады и виноградники, которых никто не
сторожил. А под вечер мы заходили в любое селение, где нас и кормили, и поили, и
укладывали спать. Это были либо татарские аулы, либо греческие деревни, и я запомнил
их по вкусу. По кисловатому, разбавленному специально для меня татарскому вину,
горькому молоку греческих коров и ароматным взварам айсоров.
Русские на побережьи жили тогда, в основном, в городах да при санаториях, потому что
принцип частной собственности инерционно еще продолжал существовать. Россия,
захватывая сопредельные территории, никогда не нарушала его, став могучей империей,
но так и не превратившись в оккупанта.
Это и позволяло ее населению сохранять дружбу и взаимное уважение. И в каком бы
селении мы не останавливались, нас встречали в самом почетном доме, куда степенно
приходили татары и греки, армяне и айсоры, и другие соседи, Бог весть, каких
национальностей. Не сразу, разумеется - они были на редкость деликатны - а после
того, как доотвала кормили нас. Потом меня отправляли к ребятишкам, а отец оставался с
мужчинами пить вино, рассказывать "о текущем моменте", как это тогда называлось, и
отвечать на бесчисленные вопросы. А я не знал ни татарского, ни греческого, но детский
язык одинаков во всем мире.
Тогда Крым был цветущим садом. Татары издревле долбили ямы в скалистом грунте,
возили плодородную землю из-за Яйлы и выращимали груши и яблоки, каких я более
нигде не встречал. А греки создали сотни сортов десертного винограда и делали вина, от
которых остались одни названия Это был единственный в мире заповедник высочайшей
садоводческой культуры глубокой древности. Его не смогли уничтожить ни нашествия
готов, ни Османская, ни русская Империи, потому что берегли его наредкость
трудолюбивое и удивительно разноплеменное население.
Его уничтожили мы. Советская власть выслала все это разноплеменное население в
Казахстанские пустынные степи. А возвращенных в конце концов татар так и не пустили
на побережье. Там свои отдыхают, родные трудящиеся. И Крым погиб навсегда...
Отца уговаривали подготовить меня к сдаче экзаменов сразу в пятый или, хотя бы, в
четвертый класс, но он категорически отказался. Он уже понял, что в Советской России
беспощадно убирают самые высокие колоски, и не хотел высовываться. Во имя семьи.
И я пошел в первый класс, поскольку в то время еще существовали "нулевки" для
абсолютно неграмотных детей. Делать в школе мне было совершенно нечего, но я
терпеливо высиживал два урока до большой перемены. На ней каждому выдавали
тонюсенький кусочек хлеба с постным маслом, и жертвовать этим угощением я не мог.
Детство было голодным, хотя мне всегда подсовывали лучшие кусочки за столом.
А тут еще начался настоящий голод, который затронул и Смоленщину, потому что в нее
бежали из Украины и южных областей, несмотря на все чекистские заслоны. Смоленск
заполонили толпы ходячих полутрупов, бездомных и никому ненужных детей. Зима
выдалась на редкость суровой, и я бегал в школу, порою перепрыгивая через замерзших
людей. А жилплощади катастрофически не хватало, расселить хотя бы детей было негде,
кроме как в школах. И их отдали под детские приемники, а нас, школьников, потеснили
до того, что мы сидели за партой по-трое. Мы сидели по-трое, а вши ходили по нашим
телам, как им было сподручнее, и вскоре я подцепил натуральный сыпной тиф, правда, в
легкой форме.
И не вспоминал бы об этом, если бы несчастье не обернулось для меня необыкновенным
счастьем. Напуганный моей болезнью отец где-то раздобыл путевку на сорок пять дней в
Крым. Он любил его куда больше Кавка
...Закладка в соц.сетях
