Жанр: Мемуары
Дочь
...есь он принимает посетителей.
Загорелые толстые ребята встречались нам с матерями, высоко над нами
темнели густо поросшие соснами горы, шумела вода.
И вдруг на минуту мне захотелось остаться жить здесь. Мы сели на
скамеечку около канала, мимо нас беззвучно проплывали по течению одна за
другой баржи с рисом.
Этот канал соединял озеро Бива с Киото, шел сотни миль. Очарование
нарушили откуда-то взявшиеся фотографы.
Пора было собираться домой в Асию. Мы попросили хозяина, чтобы нас
отправили в Киото на барже с рисом. Нас провожали двое членов общества,
молодые японец и японка. Мы сели на скрипящие рисом громадные тюки. Стоя на
носу, человек веслом направлял лодку по течению, и мы тихо поплыли мимо
зеленых берегов, цветущих садов, поросших соснами высоких гор и деревень. И
это опять было прекрасно, как в сказке.
Мы плыли так около часа, и вдруг перед нами выросла крутая гора, мы не
успели опомниться, как лодка наша юркнула в темноту. Лодочник зажег фонарь,
желтый свет осветил сырые осклизлые своды над головой, на нас капала вода.
Навстречу вдоль стены по канату тащили лодки. Голоса перекликавшихся
лодочников гулко неслись по воде. Мы вынырнули на ярко ослепившее глаза
солнце и снова тотчас же увидали впереди другую скалу. На этот раз мы долго
неслись в темноте и, когда выскочили, увидали пристань. Киото.
- Мы хотим показать вам домик, построенный нами для странников, - сказал
нам молодой человек. - Он здесь недалеко.
- Для каких странников?
- Для всех, кто нуждается в крове. Много бедных людей идут по дороге, не
зная, где преклонить голову. Наш домик не отличается роскошью, но все-таки
странник найдет там все, что необходимо ему.
Мы прошли мимо крутых склонов, сплошь заросших цветущими кустами азалий:
белых, оранжевых, розовых, - и стали подниматься по дороге еще выше, в горы.
Перешли по деревянному мосту через ручей и уперлись в ущелье. Здесь, среди
старых, тенистых деревьев, стояла маленькая хижина. Мы разулись и вошли. В
печке лежали обгорелые концы дров, на деревянной полке - котелок, чайник,
солонка с солью, примитивная посуда.
- Здесь кто-то ночевал, - сказал молодой человек и, выйдя на двор,
нарубил дров, сложил их около печки, принес ведро воды, насыпал риса в
котелок.
- Как часто здесь ночуют?
- Почти каждый день.
- А если мы приедем в Киото, мы можем здесь переночевать?
- Конечно, мы будем так рады. Вы всегда найдете здесь воду, дрова и рис.
Самурай
Стояла удушающая жара, жара, которую даже не могут представить себе люди
в других странах, разве только в тропиках. Это самое тяжелое время в Японии.
Начинается оно в июне, длится около трех недель и называется "нюбай". Почти
беспрерывно идет тяжелый, густой дождь, не освежающий, а наоборот, еще
больше насыщающий удушливую атмосферу. От малейшего движения люди
покрываются липким потом: днем, ночью дыханье сперто, вздохнуть полной
грудью нельзя. Просвета, отдыха - нет. Ночью особенно тяжело. Вокруг нашей
кровати, или футона, потому что кроватей у нас нет, - полог, сеток нельзя
вставить в раздвигающиеся бумажные дверцы, заменяющие окна. А если вы еще с
вечера недостаточно аккуратно подоткнете низ полога под футон, - москиты и
комары заедят вас. Спать трудно, но если с вечера вам удалось заснуть, вы
проснетесь среди ночи, вскочите, сядете на постель и начнете судорожно
ловить воздух. Ночная рубашка, волосы, подушка - все мокрое, хоть выжимай.
Но выжимать или менять белье смысла нет. Через пять минут тело снова
покрывается потом, пот струится по лбу, по шее, по спине.
Нюбай застал нас в Асии. Ольга Петровна и Туся страдали, но не так, как
я, минутами я доходила до полного отчаяния. Я задыхалась, как рыба без воды,
каждый день болела голова, хотелось бежать куда-нибудь, выскочить из этой
пелены удушающей, горячей сырости, но бежать было некуда.
Мне пришлось поехать по делу в Кобе. Вместе с прогулкой на станцию
поездка занимала около часа. Дойдя до станции, я уже почувствовала себя так
плохо, что хотела вернуться, но, пересилив себя, поехала. Последнее, что я
помню, - это станцию Кобе и вопрос кондуктора, где я живу. Он взял мне
обратный билет, посадил в поезд и, когда поезд пришел в Асию, усадил меня в
такси и отправил домой.
Какое было блаженство, когда нюбай кончился и наступило настоящее лето.
Стало ясно, жарко, но уже не парило. Люди вывешивали на солнце отсыревшие
кимоно, вытаскивали на улицу футоны, рассыпали рис, муку, сахар. За это
дождливое время все пропиталось сыростью, вещи, башмаки покрылись плесенью.
Как раз во время нюбая приехал молодой человек с письмом от Куроды-сан.
Курода-сан писал, что молодой человек этот - кооператор. Он вместе с другими
кооператорами и городом хочет устроить лекцию о моем отце в маленьком
городке Гифу. "Я рекомендую его вам, - писал Курода-сан. - Он хороший
молодой человек, благородный, потомок самурая".
Потомок самурая, конфузясь, с трудом подыскивая английские слова,
добавил, что городской голова и члены правления кооператива приглашают нас
всех троих в Гифу, что они оплатят нашу поездку, гостиницу и заплатят 100
иен за лекцию. Кроме того, они надеются, что мы сделаем им честь и поедем с
ними посмотреть на ночную ловлю рыбы на реке Нагара, которой славится их
город. Мы поблагодарили и обещали приехать. Но за несколько дней до поездки
мне стало так плохо, что я послала телеграмму, что не смогу приехать, но
вслед за этим выглянуло солнце, мне стало лучше, и я вдогонку послала вторую
телеграмму, что мы приедем.
Нас встретил на станции потомок самурая. Вид у него был странный,
растерянный. Он торопился, волновался, беспрестанно приглаживал
растрепавшиеся волосы, отчего, спускаясь, широкий рукав кимоно обнажал очень
тонкую, с острым локтем и синими жилками, руку, и, не знаю почему, мне было
жалко его.
Замечали ли вы, что человек, у которого много денег, расплачивается
всегда не спеша, движения его спокойны, уверенны, если он даже забыл кошелек
дома, он нисколько не смущается и голосом, внушающим полное доверие,
говорит, что заплатит завтра... У человека же, не имеющего денег, всегда вид
суетливый, он торопится расплатиться, и, если у него не хватит копейки, он
волнуется и старается убедить кого-то, кто и не думает подозревать его, что
он непременно привезет эту копейку, что ему очень неловко, что он забыл
деньги дома.
Когда самурай расплачивался за такси, я подумала, что денег у него нет, и
мне было неприятно. Но это смутно промелькнувшее ощущение неприятного
забылось, когда мы приехали в гостиницу и нас провели в комнату, выходившую
террасой на реку. Стремглав, бурля и пенясь, неслась вода. Кривые, изогнутые
ветви сосен с мягко падающей бахромой игл протягивались над рекой. По реке,
вниз по течению, неслись длинные, с загнутыми кверху носами лодки, другие,
бешено борясь с течением, переплывали на ту сторону, куда влекли, манили
крутые, поросшие лесом горы. У пристани, пониже гостиницы, раскачивались на
воде большие крутые лодки, украшенные разноцветными фонариками, - плавучие
чайные домики.
Неприятное ощущение снова появилось, когда пришел молодой человек с
толстым японцем, похожим на коммивояжера, в засаленном пиджаке, лоснящемся
жилете и больших круглых очках.
- Переводчик, - сказал потомок самурая, - он будет переводить вашу
лекцию.
- Да, я знаю, - сказал переводчик, - Толстой был знаменитый русский граф.
- И, блеснув таким образом своей ученостью, толстый человек сквозь огромные
очки самодовольно взглянул на самурая, на меня и пухлым, с ямочками, кулаком
уперся в жирный бок.
Он попросил у меня рукопись и тут же стал переводить лекцию на японский
язык. От его вопросов кровь бросилась мне в голову. В его толстых блестящих
устах простое упрощалось до азбуки, недоговоренное получало оформление и
превращалось в пошлость, вульгарность, такую же, как его лиловый, с белыми
горошками, галстук, как все его существо! И как только этот галстук, эти
обвислые щеки и пошлость уживались рядом с горами, соснами, бешеной рекой и
потомком самурая!
Я должна была читать в три, я была готова без четверти. Японцы аккуратны.
Но в три часа никого еще не было, ни переводчика, ни молодого человека.
Половина четвертого, четыре. Я начала уже серьезно волноваться, неприятное
чувство, что случилось что-то, росло. Они пришли в половине пятого, посадили
меня в такси и повезли.
Зал был полупустой, публика странная. Здесь были мальчики с иероглифами
на спинах, торговцы и торговки с корзинами, древние старушки, старички. Люди
выходили, приходили снова, как будто случайно заходили с улицы, отдыхали и
опять уходили. Переводчик размахивал руками, кричал до хрипоты, стучал
кулаком по столу, в двух, трех местах люди грубо смеялись, а так как
смешного как будто и не было, смех этот больно резал мне слух. Я никогда не
чувствовала себя глупее. Мне казалось, что нет ничего общего между тем, что
говорила я и о чем кричал лиловый с горошками галстук. Перед самым концом я
сделала последнее усилие, стараясь поднять настроение. Напрасно. Люди сидели
на своих местах с тем же скучающим, безразличным видом. Ни публика, ни
толстый человек не поняли, что я кончила. Но я больше не могла оставаться на
эстраде и ушла. Толстый человек подождал, оглянулся кругом и, увидав, что
меня нет, тоже сошел со ступенек. Кто-то нерешительно хлопнул, никто не
поддержал, и хлопок одиноко замер. Потягиваясь и позевывая, люди стали
расходиться. Вороша волосы, криво, болезненно улыбаясь, самурай подошел ко
мне.
- Что же все это значит? - спрашивали мы друг друга. - Где же
кооператоры, городские власти? Что это была за странная публика? Может быть,
молодой человек потерпел неудачу и не знает, как оплатить расходы?
Мы решили ехать в Асию как можно скорее. Но весь вечер мы тщетно прождали
самурая - он исчез. Когда мы сказали хозяину, что хотим уехать, он
решительно замотал головой, давая нам понять, что сделать этого никак
нельзя. Но утром, когда юноша снова появился, я решительно потребовала,
чтобы он отправил нас сейчас же домой.
- Я не могу этого сделать, - сказал самурай, и на щеках его зарделись два
красных пятна.
- Почему же? Если вы потерпели неудачу с лекцией, мы заплатим за
гостиницу, но мы не можем дольше здесь оставаться, мы должны уехать...
- Умоляю вас! Не делайте этого, не позорьте меня! Я должен исполнить свое
обещание до конца... Я не могу сказать всего, но только верьте мне. Я
опечален, очень опечален, все ничто в сравнении с тем, что я потерял друзей,
которым верил. Но если вы сейчас уедете, это будет для меня последним
ужасным ударом, пожалуйста, умоляю вас...
У него был вид человека на краю отчаяния. Впалые щеки горели, под глазами
темно.
- Простите, я, должно быть, болен... Я не спал уже несколько ночей, я
ничего не могу есть... - И он опять исчез.
Его не было сутки, двое. Мы чувствовали себя брошенными. С каждым днем
счет в гостинице увеличивался, а так как денег у нас вообще было очень мало
и мы не знали, чем все это кончится, мы стали серьезно беспокоиться. Нам еще
давали есть три раза в день, но с каждым днем обеды и ужины становились
проще и скуднее. Мы спросили хозяина, когда приедет наш молодой человек, но
он только рукой махнул.
Самурай появился на четвертый день. Он казался веселее, улыбался, заказал
хороший обед и сам обедал с нами. "Может быть, все благополучно, - думали
мы, - может быть, нам только казалось, что случилось что-то..."
- Куда вы ездили? - спросила я его.
- Приятель заболел и вызвал меня, - сказал он.
- Когда мы можем ехать домой? - спросила я.
- Я завтра посажу вас на поезд.
Мы уехали из Гифу на другой день. Самурай провожал нас. Мы взяли билеты,
сели в поезд. И когда поезд уже тронулся и самурай простился с нами, в окно
влетел конверт. Юноша бросил его нам и сам исчез. Это были деньги за дорогу.
- Что случилось? - спросила я у Куроды-сан, когда мы встретились с ним. -
Почему вы писали мне, что городские власти, председатель кооператива и
другие влиятельные лица города приглашали нас, а между тем мы видели только
одного молодого человека, и он казался таким смущенным.
- Да, я знаю, - перебил меня Курода-сан. - Юноша был у меня и поделился
своим горем. Вышло недоразумение. Они получили вашу первую телеграмму,
вторую же не получили, ее продержал в кармане один из служащих кооператива.
Они отменили лекцию. Когда вторая телеграмма была получена, было поздно
что-либо делать, публику нельзя было собрать. Увидав, что лекция
провалилась, председатель кооператива и другие струсили и спрятались.
Молодой человек решил вынести все трудности на своих плечах. Ему пришлось
оплатить зал. Публики не было. Чтобы вам не было неприятно читать при пустом
зале, он стал загонять людей с улицы бесплатно. С громадным трудом он нашел
переводчика, тот переводчик, с которым они сговорились раньше, живет в
другом городе...
- Почему же он просто не отменил лекцию, не телеграфировал?
- Он считал, что вина не ваша, и не хотел этого делать. Он говорит, что
ему тяжелее всего было разочароваться в его друзьях кооператорах, которые в
такую тяжелую минуту бросили его. Материальные потери ничто в сравнении с
его горем. Чтобы уплатить по счетам гостиницы, ему пришлось поехать в родной
город к отцу. Отец его был богатым человеком прежде, но разорился, и
единственное, что у них осталось, это старинные картины. Он продал одну из
них, чтобы расплатиться... Беда еще в том, что хозяин гостиницы не хотел
отпускать его, ему пришлось вас оставить в виде залога. Он обязан еще
уплатить вам за лекцию...
- Ну нет, скажите ему, чтобы он этого не делал...
Но самурай приехал. Смущаясь и краснея, он подал мне конвертик,
перевязанный красным с белым шнурочком - знаком подарка. В конверте были
деньги - сто иен. Я не взяла их.
Через неделю он снова приехал и, кланяясь, положил на татами длинный
пакет, перевязанный подарочным шнурочком. Это было старинное китайское
какемоно. Отказаться от подарка было нельзя. Я взяла картину.
Картина - вид домика в горах - и сейчас находится у меня. Когда я
разворачиваю и смотрю на нее, мне представляется бурное течение Нагары,
столбы огня, дождь огненных искр, птицы на вожжах, мифический человек в
соломенной одежде, и из-за всего этого великолепного зрелища на меня смотрит
робкое, испуганное лицо юноши с взлохмаченными волосами - потомка самурая.
Семья профессора
Каждое утро в доме напротив раздвигалось шоджи и маленькое существо,
точно весенний цветок в своем ярком кимоно, в белом фартучке, с бритым
затылочком, выползало на балкон и кричало тоненьким голосом:
- Тарутая-тан! Тарутая-тан (Толстая-сан).
- Охайо! Кадзу-чан! (Доброе утро!) - кричала я в ответ.
Семья профессора жила через дорогу. У него был
полуяпонский-полуевропейский большой дом, с террасой, балконами, лужайкой
перед домом и множеством цветов.
А через некоторое время няня - добродушная, смешливая Суми-чан -
приходила к нам, таща на спине нашего маленького друга. У кого запас
японских слов был больше - у Кадзу-чан или у нас, - я не знаю, но их было
мало, мы почти что не могли разговаривать, а только улыбались друг другу.
Кадзу-чан сейчас же решительно слезал со спины Суми-чан и, неуверенно семеня
босыми крошечными ножонками - он только недавно научился ходить, - бегал по
татами.
Но и Кадзу-чан, и мне очень хотелось разговаривать, и потому каждый день
повторялось одно и то же.
- Корэ нанни? - спрашивал Кадзу-чан, тыкая пальчиком в незнакомые ему
предметы (что это?).
- Корэ пан (это хлеб), - отвечала я, радуясь, что могу поддержать
разговор.
- Корэ - нэко, - глубокомысленно заявлял Кадзу-чан, указывая на мирно
спящего кота Дэбу-чан. Кот, прикрыв лапкой поднятую вверх морду,
вывернувшись, любит спать на татами, выставив свое черное с белым пузо
теплоте солнечного луча. Кота этого нам подарила сестра профессора, и мы
страшно любили его. И хотя название у него было японское - Дэбу-чан, то есть
толстый господин, разговаривали мы с ним по-русски, и он прекрасно понимал
нас. Он часто гулял с нами, но шел за нами не по улицам, боялся автомобилей
и собак, а по верху улиц, т.е. по крышам, заборам, и никогда не отставал от
нас.
Один раз с котом случилось несчастье, после которого мы еще больше
привязались к нему. В соседнем дворе был колодец, покрытый деревянным
кружком. Дэбу-чан любил сидеть на колодце, и мы никак не могли отучить его
от этой привычки И вот как-то соседи доставали воду и забыли положить круг
на место. Случайно выйдя на двор, мы услышали приглушенные котиные вопли, не
сразу поняли, откуда они, не сразу привязали доску к веревке и опустили в
колодец. Должно быть, кот был некоторое время в воде, он ослабел, никак не
мог уцепиться за доску. Я побежала на соседнюю улицу за рабочими. Слов не
было, и, задыхаясь, я только повторяла:
- Ирошай, дозу, хаяку ирошай! (Идите, пожалуйста, скорей идите!) - и они
побежали за мной.
- Нэко, нэко-сан! - чуть не плача, повторяла Туся. Один из рабочих быстро
скинул с себя куртку, привязал полено к канату, а другой спустил его.
Колодец был очень глубокий, не меньше 30 футов, мне страшно было за японца.
Дэбу-чан, видимо, слабел, крики его были едва слышны, порой замирали совсем,
он тонул. Но вот японец крикнул что-то из колодца, другой стал поднимать
его. Koт лежал на руках японца, но мы были уверены, что он погиб. Он
окоченел, не двигался, глаза были закрыты, ушки прижаты, мокрая шерсть
прилипла, обрисовывая неестественно худое, жалкое тело и тонкий длинный
хвост.
Мы не знали, как благодарить японцев. Я дала им денег и просила сейчас же
выпить сакэ. Тот, который лазил в колодец, был совершенно мокрый. Но японцы
в ужасе замотали головами:
- Ийэ! Ийэ! - повторяли они (нет, нет). И еще что-то говорили, из чего я
только поняла, что они денег взять не могут, потому что спасти кота было их
долгом, они сделали это из уважения к Нэко-сан, то есть к господину коту.
А Нэко-сан отогревался на груди у каждой из нас по очереди. Мы влили в
него сакэ, валерьяновых капель, теплого молока, и каким-то чудом он выжил.
Обычно Дэбу-чан недолго нежился в солнечном луче, когда у нас в доме был
Кадзу-чан. Переваливаясь на непокорных еще ногах, хитро улыбаясь, Кадзу-чан
подкрадывался и тащил кота за хвост. Дэбу-чан вскакивал, дико кричал и бежал
в другую сторону. Падая, снова подымаясь, Кадзу-чан бежал за ним. Кадзу-чан
был ужасно толст и пушист. Может быть, если бы снять с него широкое кимоно,
одеть его по-европейски, Кадзу-чан оказался бы очень стройным мальчиком, но
во всех этих одеждах он казался страшно неуклюжим, и неуклюжесть эта,
пушистость увеличивали его прелестную очаровательность. Он был действительно
очарователен, и это сознавали решительно все; это смутно чувствовал и сам
Кадзу-чан, конечно, больше всех это сознавала сама кроткая Оку-сан - мать.
И вдруг мы лишились общества Кадзу-чан. Случилось это по моей глупой
необдуманности. Таскала я Кадзу-чан на руках и так была увлечена его
очаровательностью, что неожиданно для самой себя, забыв осторожность,
чмокнула его в темнеющий бритый затылок.
Господи! И зачем только я это сделала! Я сейчас же спохватилась, но было
уже поздно! А что я наделала, я мгновенно поняла по лицу Суми-чан. Я никогда
не думала, что у добродушной японки мог быть такой злой, колючий взгляд! Она
покраснела, побурела, все дружественное мгновенно слетело с ее лица, оно
выражало презрение, ненависть. Я почувствовала себя преступницей, когда
Суми-чан, точно охраняя от меня своего питомца, схватила его на руки и
побежала домой, через дорогу, бормоча что-то. Я поняла только одно слово:
"Китанай, китанай!", то есть грязно, грязно!
С тех пор Кадзу-чан не кричал мне больше по утрам: "Тарутая-тан!" И не
приходил к нам в дом. Мы были "китанай". Мне казалось, что и отношение
Оки-сан к нам изменилось, она уже не улыбалась нам так приветливо, как
раньше, в ее обращении с нами была холодность, сдержанность.
Старший сын - надежда и гордость каждой семьи - умер. Профессор рассказал
нам, как это случилось. Мальчик поехал на курорт купаться в море с
товарищами и заболел, сделались боли в животе. Профессор не предполагал, что
сын его серьезно болен, когда получил первую телеграмму. Родители поехали к
сыну, только когда получили вторую телеграмму, что мальчику плохо. Они
перевезли его в Токио в госпиталь, но время для операции было упущено, и
мальчик умер от гнойного воспаления аппендикса и брюшины.
- Я ужасно мучался, упрекал себя в смерти сына, - говорил профессор,
улыбаясь и похохатывая. - Если бы я выехал сейчас же после получения первой
телеграммы, может быть, нам удалось бы его спасти, но я, ха, ха, ха, решил,
что это несерьезно, был занят к тому же и не поехал... - Голос его вдруг
оборвался, он замолчал, но продолжал растягивать рот улыбкой.
Мне было так тяжело слушать этот смех, видеть гримасу, заменяющую улыбку,
что я не выдержала.
- Вам тяжело, почему же вы улыбаетесь? - спросила я его.
- Мы считаем, что не имеем права печалить других своим горем, - сказал он
серьезно. - Поэтому смеемся, когда нам хотелось бы плакать.
Еще когда сын его был жив, профессор ездил в Россию, чтобы пополнить свои
знания русского языка. Говорит он по-русски отлично, почти без акцента,
пожалуй, единственный недостаток его речи - слишком большая старательность в
выговаривании окончаний слов. Профессор знает не только классическую русскую
литературу, но и современную советскую, и мы нашли у него довольно хорошо
составленную библиотеку русских книг.
В Москве профессор познакомился с советским писателем. Это было в то
время, когда в России было очень голодно, провизию доставать было трудно,
особенно тяжело было с детьми - не хватало жиров, молока. У русского
писателя жил племянник, мальчик лет семи, круглый сирота, недокормленный,
как и все.
- Отдай мне племянника на воспитание, - сказал раз профессор своему
приятелю. - Он будет разговаривать с моим старшим сыном по-русски, а я хочу,
чтобы мой сын изучил русский язык и сделался переводчиком и профессором
русской литературы, как я.
- Ну что же, возьми, - ответил писатель.
Это была шутка, но бывает иногда, что шутка вдруг начинает приобретать
смысл, находит оправдание, превращается в серьезное, и вот решается судьба
человека, как в данном случае решилась судьба мальчика Толи.
Профессор привез Толю в Японию, где Толя сейчас же превратился в
Тору-чан. Тору-чан скучал, плакал, ничего, кроме риса, не мог есть, а потом
привык. В школе его прозвали "зеленые глаза".
Учился он плохо, иероглифы не давались ему. Но говорить по-японски он
научился очень быстро и так же быстро стал забывать русский язык, а когда
мальчик умер, особого смысла в пребывании Тору-чан в Японии для профессора
уже не было.
Мне жалко было Толю. Положение его было не из легких. И хотя я никогда не
чувствовала, чтобы к нему были недобры, несправедливы, наоборот, я всегда
поражалась, до какой степени ровно и беспристрастно вела себя Ока-сан по
отношению к не только чужому, но совершенно чуждому ей ребенку, все же Толя
был одинок. Большой, широкоплечий, с большими серо-зелеными глазами,
опушенными длинными, кверху загнутыми ресницами, розовыми, как у грушовки,
щеками, Тору-чан был совсем не похож на японских мальчиков.
Ольга Петровна занималась с Толей русским языком. Он говорил плохо, с
трудом подбирал слова, с акцентом, писал небрежно, с ошибками, уроки мало
интересовали его, может быть, он чувствовал, что они не нужны ему. Но
приблизительно раз в месяц Толя получал длинные нежные письма от бабушки из
Москвы. Он не мог сам читать их и прибегал к нам. Старая бабушка писала ему,
как часто его сестра и она думают о нем, как они надеются, что он помнит еще
Россию, их, просила его не забывать русский язык, чаще читать, чаще писать
ей письма. Она писала, что Толина сестра ходит в школу, учится хорошо и она
надеется, что и Толя учится хорошо, старается...
Не знаю, что чувствовал Толя, когда почти по складам разбирал бабушкины
письма, тосковал ли он по родине, по бабушке, сестре и понимала ли старая
бабушка, такая по письмам русская, представляла ли она себе, что внук ее уже
почти японец, что он выводит иероглифы, ест лопух и сырую рыбу палочками,
что он почти забыл русский язык и охотнее одним взмахом ноги накидывал гэта
вместо нудных башмаков, которые надо было зашнуровывать и расшнуровывать,
называл профессора "диадей", а Оку-сан тетей?
Часто по вечерам, когда профессор и Ока-сан уходили из дому, Тору-чан
оставался за старшего с Суми-чан. Суми-чан заводила граммофон. Тору-чан
любил слушать музыку, но не любил, когда Суми-чан ставила патриотическую
песню, сочиненную в честь победы японцев над русскими.
- Не смей! - кричал Тору-чан. - Не смей ставить эту песню! - Но Суми-чан
любила дразнить Тору-чан.
- Останови сейчас же! - кричал мальчик вне себя, топая ногами. - Если ты
не остановишь, я сейчас уйду, и ты можешь весь вечер сидеть одна.
Суми-чан боялась оставаться одна, боялась доробо-сан - вора-жулика, - и
ей волей-неволей приходилось сдаваться.
Один раз Толя пришел к нам прямо из
...Закладка в соц.сетях
