Жанр: Мемуары
Дочь
...й всеми силами старались внедрить
большевики. Я спешила все бросить и уехать.
Я оторвалась от родной земли, где прожила 45 лет своей жизни, оторвалась
от родных, друзей, от всего, что было мне дорого, от родного отцовского
гнезда, его могилы...
Я прожила 20 месяцев в Японии, где я не знала ни языка, ни обычаев, ни
людей.
А теперь я хочу рассказать, как я сюда приехала, как постепенно привыкла
к стране. Хочу рассказать о тех замечательных людях, которых здесь
встретила, чему я научилась в Америке и как постепенно полюбила эту страну,
которую теперь считаю своей второй родиной. Но родину я не забуду никогда.
Как растут ананасы
На пароходе, каком-то "Мару", - неплохо. Кабинка на четверых, рядом ванны
- морская вода. На палубе чисто, публика разная, большей частью японцы,
филиппинцы. В нашем третьем классе европейцев мало, два русских коммерсанта
из Китая.
Прошли полпути.
Земля. Гонолулу. На пароход взбираются тонкие, великолепно сложенные,
ловкие, как обезьяны, смуглые мужчины в одних трусиках. Пассажиры первого
класса бросают в море монеты. Гавайцы, как утки, ныряют в море и через
секунду выплывают с монетой в зубах. На берегу вереницей выстроились
громадного размера некрасивые женщины, увешанные гирляндами цветов, похожих
на гардении. Не успели мы оглянуться, как толстые женщины и нас увесили
цветами, от приторного запаха которых кружилась голова.
Тепло, но не душно, дышится легко, на душе весело и свободно, ничто не
давит, будущее впереди, надежда на лучшее, а пока что в нашем распоряжении
12 часов, чтобы осмотреть все, что можно, в этом раю и... выкупаться. На
пляже достали купальные костюмы на прокат. Вода теплая, мягко катятся одна
за другой ласковые волны. Молодежь скользит по волнам на морских лыжах.
Вдали яхты, парусные суда, а вдоль берега жестко шелестят листья пальмовых
деревьев.
- Бананы, настоящие бананы, - кричит Мария в полном восторге. - Красные
бананы... А вот это что такое?
Это манго - очень сладкий, но приторный плод.
А когда мы расстались с морем, захотелось увидеть, как растут ананасы, и,
подойдя к полицейскому, мы спросили, как далеко до ананасовых плантаций.
Полицейский удивился, но все-таки очень вежливо нам объяснил, что надо сесть
в трамвай, проехать до конца города, а там идти миль шесть пешком. Далеко,
но нам уж очень хотелось видеть, как растут ананасы. Другого такого случая в
жизни уже не будет...
Шли мы долго. Начался дождь. Брызнул и через минуту перестал. И так
несколько раз. Мокли и сейчас же на жарком солнце высыхали. Должно быть,
мили три прошли, видим, на правой стороне шоссе ферма, дом, пасущиеся рядом
в поле коровы. Решили зайти спросить, далеко ли до плантаций ананасов. Но
только стали подходить к дому, как на нас бросилась свора собак: все разные
- маленькие, большие, лохматые, гладкошерстные, с висячими, стоячими ушами,
черные, белые, рыжие... Мы остановились.
- Что вам угодно? - спросила вышедшая из дома женщина.
- Мы хотим видеть, как растут ананасы, - сказали мы робко. - Вы не
выращиваете ананасов?
Она рассмеялась.
- Нет, у меня молочная ферма. Плантация ананасов гораздо, гораздо дальше,
вы, пожалуй, не дойдете... Мили три...
- Но нам очень хочется посмотреть!
- Так идите прямо по шоссе...
Мы поблагодарили и побрели дальше. Мария уже приустала, но мы упорно шли
вперед. Несколько автомобилей нас обогнали. Один из них остановился.
- Хелло! - В машине сидела точно такая же дама, как на молочной ферме с
собаками, только немного тоньше и моложе. - Моя сестра сказала мне, что две
дамы с девочкой хотят посмотреть, как растут ананасы, и я решила подвезти
вас.
Мы рассыпались в благодарностях, влезли в автомобиль и покатили. В первый
раз в жизни я видела, что машиной управляет женщина.
- Кто вы? Откуда? - спросила дама.
Мы рассказали, что мы сейчас из Японии, но что мы беженцы из России,
направляемся в Америку.
- Вот совпадение, - сказала она. - А я только что читала книгу русского
писателя, "Анну Каренину". Вы, наверно, знакомы с ней?
- Да, - сказала я. - Много раз читала ее. Эту книгу написал мой отец.
- Что? Что вы сказали?
Дж-ж-ж-ж... заскрипели тормоза, и машина круто остановилась. Дама
повернулась лицом ко мне и в упор уставилась на меня своими серыми ласковыми
глазами.
- Что? Здесь, в Гонолулу, я встречаю на дороге женщину, которая хочет
видеть как растут ананасы, и она оказывается дочерью того, чью книгу я
только что кончила и которой я так восхищалась! Это поразительно! Amazing!
Мне даже показалось, что она сразу мне не поверила.
Мы разговорились. К концу дня мы совсем подружились, многое узнали друг
про друга и провели день так интересно, что он долго жил в нашей памяти.
Кусты ананасов были похожи на крупные артишоки с колючими, острыми
листьями. А я-то думала, что ананасы - большие, красивые растенья! Мы были
разочарованы. Но сколько их было! Акры и акры. Они росли здесь в таком же
количестве, как у нас капуста или картошка.
Милая американка повезла нас затем на плантации сахарного тростника,
оттуда на сахарный завод, и закончили мы день у директора сахарного завода,
который угощал нас чаем.
На другое утро мы уже плыли дальше. Наша каюта была увешана целыми
стволами бананов, благоухали манго, ананасы, которых мы накупили за гроши и
которые были сладки, как сахар.
Прощай, Гонолулу, чудесный город! Прощай, милая американская дама! В ней
впервые почувствовала я доброту и гостеприимство, которыми впоследствии мне
пришлось столько раз пользоваться в Соединенных Штатах.
Первая "лекция" на американской земле
В Сан-Франциско нас встретила миссис Стивенсон, представительница моего
лекционного менеджера Фикинса, с которым списывалась по поводу моих лекций
Джейн Аддамс*.
Много, много лет тому назад, когда мне было только 11 лет, Джейн Аддамс
была у моего отца, и я только очень смутно ее помнила. Но из Японии я писала
ей и просила ее устроить мне какой-нибудь заработок в Америке. Мне казалось,
что самое лучшее и, пожалуй, единственное, что я могла делать, если не
говорить о простой физической работе, это читать лекции на тему о моем отце
и о советской России.
Миссис Стивенсон - очень милая, живая американка лет 50-ти, с умными
карими глазами, в которых мелькал огонек не то юмора, не то насмешки над
дикими русскими, которые никак не подходили под трафарет приличных
американок. Ей, наверное, никогда не приходилось встречать лекторов, так
бедно одетых, приехавших в третьем классе. Поговорив с нею, я поняла, что
рассчитывать на какой-либо более или менее существенный заработок от лекций
невозможно. По-видимому, безработица коснулась не только рабочего класса, но
отразилась и на психологии людей состоятельных и интеллигенции. Американцы
поприжали деньги; клубы и организации уменьшили число лекций, и миссис
Стивенсон удалось устроить только одну лекцию об отце в городском зале
Сан-Франциско.
Смущение наше усилилось, когда оказалось, что нас, как третьеклассников,
не выпустят сразу, как выпускали весь первый и второй класс, а повезут на
"Ангельский остров".
Мы были возмущены. Почему такая несправедливость? Почему нас посылают на
остров, в то время как перво- и второклассников выпускают сразу на берег?
Нам объяснили, что всех, кто приехал из Японии в третьем классе,
проверяют, нет ли у них глистов. В Японии поля удобряются человеческим
навозом, и очень часто люди заражаются глистами. Прежде чем впустить
иммигрантов, американские власти должны убедиться, что у них нет глистов.
- Но почему же глисты не смеют заводиться у богатых, а предпочитают жить
в третьеклассниках? - спросила я.
Но этого никто объяснить мне не сумел, даже миссис Стивенсон.
Маленький пароходик привез нас к "Ангельскому острову". Вдали круглый,
как мне показалось, остров, Алькатрас - тюрьма. Одноэтажный дом. Чистые
комнаты, аккуратные кровати, ни пылинки нигде. На окнах решетки. "Как в
тюрьме", - подумала я.
Горько мне стало. Опять вспомнилась советская Россия... "Но ведь мы не
допущены еще в Америку", - утешала я себя.
Наконец мы выдержали этот первый экзамен - к вечеру нас выпустили
чистенькими: мы не могли заразить глистами Соединенные Штаты. Но испытаниям
нашим далеко еще не было конца.
Проверяли глаза. Заставляли читать буквы, слова. Ольга и Мария легко
прошли экзамен, со мною было несколько сложнее.
- Но вы же ничего не видите, - сказал мне врач. - У вас только 26%
зрения. Чем вы будете зарабатывать себе на жизнь?
- Я буду писать, читать лекции...
- Да... Ну, пожалуй, для этого зрения у вас достаточно...
Пропустил.
Но и это было не все. Иммиграционные власти должны были убедиться, что мы
не заразим страну большевизмом.
"Ну, здесь все пойдет просто и легко, - подумала я. - Я приехала в
Америку, чтобы бороться с коммунизмом, читать лекции против большевиков, и
они, конечно, это понимают и немедленно нас отпустят".
Но не тут-то было... Сначала начальник, который меня спрашивал, был очень
строг.
- Я не понимаю, - говорил он. - Почему, раз вы такая противница
большевизма, вы могли прожить на свободе 12 лет и большевики вас не
тронули?
И мне пришлось рассказать ему, как я пять раз была арестована, как мне
помог Ленин и как вышел декрет о том, что толстовские учреждения избавляются
от антирелигиозной пропаганды в память Л.Н.Толстого.
- Почему же все-таки они в конце концов решили вас отпустить?
Я рассказала, как мне пришлось обмануть власть, обещая вернуться через
несколько месяцев, сказав, что мне надо, как директору яснополянской
опытно-показательной станции, изучить школы в Японии и Америке. Я
рассказывала о положении русских крестьян и рабочих, о репрессиях... Я
говорила около двух часов. Это была моя первая и, пожалуй, самая трудная
лекция в Америке.
Чем больше я говорила, тем больше начальник меня расспрашивал. Теперь уже
он был не один, а позвал своего помощника, который также с громадным
интересом слушал мои рассказы, и, когда я кончила, они оба улыбались.
- Теперь я вам признаюсь, - сказал главный начальник, когда допрос был
закончен, - что я никогда не слыхал ничего более интересного. Вы меня
познакомили, как никто другой, с положением в советской России. Я рад, что
вы попали в США, и я надеюсь, что вам будет хорошо в этой стране и вы
сможете просветить наш народ в вопросе коммунизма. Но теперь еще один
последний вопрос, - добавил он, помолчав. - Вы хотите заявить о вашем
желании сделаться американской гражданкой и взять первые бумаги?
- Нет, - сказала я и в ту же минуту почувствовала, что я сделала ужасную
вещь. - "Теперь я пропала, не пропустит", - подумала я.
- Что? Почему вы не хотите стать гражданкой? - спросил он сурово. - Вы
плохо относитесь к нашей стране?
- Нет, нет, - поспешила я сказать. - Но как же я могу сейчас заявить о
своем желании быть гражданкой, когда в душе я еще русская, я живу интересами
своей страны, я все еще надеюсь, что пройдет, может быть, год, два, три,
десять, но что кончатся большевики, и тогда я вернусь в Россию. Как же я
могу обманывать ваше правительство? Взять бумаги, сделаться гражданкой, а
потом уехать обратно в свою страну? Нет, я этого сделать не могу. Когда я
поживу, когда я врасту в эту страну, узнаю ее, полюблю, как свою, и только
тогда - я заявлю о своем намерении сделаться американской гражданкой.
Я замолчала. Молчал и начальник. Потом он повернулся к своему помощнику.
- Что вы об этом думаете?
- Постановка вопроса очень оригинальная, но по-своему она права, - сказал
помощник. - Мне хотелось бы, чтобы все въезжающие в нашу страну относились
так же серьезно к этому вопросу, как она.
- Я тоже так думаю, - сказал главный начальник.
И наконец мы легально вступили на американскую землю. Америка нас
приняла. Миссис Стивенсон повезла нас в первоклассную гостиницу, оплаченную
менеджером. Это было в начале сентября 1931 года.
Погоня за шляпой
Положение наше было серьезное. От 750 долларов, полученных в долг от
мадам Майриш в Японии, оставалось уже очень мало. Надо было во что бы то ни
стало одеться. Я сразу поняла, какое имеет значение в Америке одежда. Надо
было купить пальто, шляпу, перчатки, башмаки... В магазинах разбегались
глаза.
Вот наконец я оделась. Черное шелковое платье, но уже не со стоячим
воротником, а с открытым, модное; башмаки, пальто с дешевым крашеным мехом и
коричневая шляпа "to match"1, как говорят американцы. Но когда мы выходили
из магазина, сильный порыв ветра сдул мою драгоценную шляпу, и понеслась она
прямо на середину улицы. Я бросилась ее спасать, чуть сама не попала под
заскрипевшую, зарычавшую тормозами машину. Все уличное движение
остановилось, высунувшиеся из окон шоферы ругались, но я видела перед собой
только шляпу... На секунду ее бег приостановился, но как только я хотела ее
схватить, новый порыв ветра ее подхватил, и она, подлая, покатилась дальше и
попала прямо под проезжавший автомобиль! Очень было досадно. Шляпа
сплюснулась, превратилась в блин. Расправив ее, как могла, сдунув с нее
пыль, я опять водрузила ее на голову. Нельзя же было покупать новую! Но
можно ли будет в ней читать лекции?
Надо было искать заработка. Наняли квартиру в три комнаты за 60 долларов.
Мария пошла в школу, Ольгу пригласили молокане, русские сектанты, живущие на
высокой горе в Сан-Франциско, учить детей русскому языку.
В молоканах меня поразил невероятный контраст между старым и молодым
поколением. Бородатые старики громадного роста, благообразные, спокойные,
придерживающиеся своей веры, не курящие, не пьющие; женщины в платочках,
раздобревшие на жирных щах и русских ватрушках, и худенькие барышни с
накрашенными губами и ногтями; юноши с нездоровыми лицами и папиросками в
зубах.
- Пойдем, сестра, ко мне, - приглашал меня бородатый молоканин громадного
роста, косая сажень в плечах, - я тебе покажу, как мы живем. "Кара"1 у меня
новая, дом я купил на выплату, а "форничур" самый модерный я уже выплатил.
Вечером было собрание на частной квартире одного молоканина, и меня
просили рассказать о России.
Зная, что молокане в прошлом крестьяне, я старалась в своей беседе
осветить тяжелое положение крестьянства в советской России, описала им
коллективы, невозможность крестьянства пользоваться своими продуктами и
продавать излишки, о запрещении передвигаться с места на место, уходить на
заработки в города, если они того пожелают.
Когда я кончила, на меня набросились несколько человек из молодых. За два
года отсутствия в России я отвыкла от этих агитационных, трафаретных
большевистских речей. Захлебываясь от волнения, нервно закуривая одну
папиросу за другой, они громко и витиевато доказывали, что все, что я
говорила, - была неправда. Крестьяне никогда не жили так хорошо, как теперь.
Народ освободился от царских наймитов, помещиков, которые эксплуатировали
рабочий класс. Народ свободен, правительство снабжает крестьянские колхозы
машинами.
И вспомнила я, как через Москву-реку, по мосту, везли бочку с патокой.
Одна бочка скатилась, упала на мостовую и раскололась. И не успела я
оглянуться, как десятки людей, спеша, обгоняя друг друга, бросились к этой
патоке, собирали ее с мостовой в чашечки, жестянки, в ладони и тут же
поглощали...
Ольга начала свои уроки на молоканской горе. И каждый день она приходила
усталая и расстроенная.
- Ты даже и представить себе не можешь, - говорила она мне, - что это за
дети - распущенные, испорченные, ругаются, плюются во время уроков, а вместе
с тем у девчонок ногти накрашенные, мальчишки курят...
Я не думала, что мне придется иметь с ними дело. Но так случилось, что
Ольга подвернула себе ногу, не могла ходить, и, чтобы не терять заработка, я
отправилась на молоканскую гору учить детей.
Начали мы с диктовки. Но не успела я произнести первую фразу, как вдруг с
задней скамейки мальчишка с необычайной ловкостью запустил в стену
жевательную резинку. Я сделала замечание. Один раз, два. В третий раз в меня
полетела ореховая шелуха... Тогда я взяла одного мальчишку, двух девчонок,
виновных в беспорядке, и, потрясши каждого основательно за ворот, -
выставила за дверь. Водворилась тишина, и я продолжала диктовку. Я была
очень счастлива, когда Ольга выздоровела и смогла возобновить занятия.
- Да ты больно с ними стесняешься, - говорили Ольге родители. - Ты лупи
их как следует, в американской школе и то их лупят, а иначе разве с ними
справишься? Энта учительница лучше умела с ними справляться.
- Ты энту толстую к нам больше не пущай, - жаловались Ольге дети, - она
дерется.
Я должна признаться, что в Сан-Франциско меня поразила распущенность
молодежи. Никогда ничего подобного я не видела. В советской России, правда,
многие женщины курили. Но чтобы курить на улице или при всем честном народе
целоваться и прижиматься друг к другу в парках, в автомобилях, было дело
неслыханное. Я уже не говорю о Японии, где я не видела ни одной курящей
женщины и где поцелуи считаются высшим неприличием, а если и целуются, то
делают это тайно.
"Портовый город, - думала я. - Наверное, на востоке лучше".
- Боюсь за Марию, - говорила Ольга. - Уж очень тут нравы распущены.
Американская тюрьма
Миссис Стивенсон познакомила нас с мистером Барри, человеком лет 50-ти,
корреспондентом одной из сан-францисских газет, радиокомментатором. Мы очень
с ним подружились, и он стал часто заходить к нам, расспрашивая нас о
советской России, о нашей прошлой жизни. Может быть, кое-что из наших
сведений он употреблял в печати или на радио.
Тем временем я подготовлялась к лекции: "Мадам Чэрман"
(председательница)... - я, став в позу, громко повторяла бесчисленное число
раз одно и то же. Бедная Ольга не знала, куда ей деваться от моих речей. Она
затворяла двери, но квартира маленькая, все было слышно. А тут еще м-р Барри
взялся меня учить, как надо произносить речи.
И я зубрила, как ученица, часами, - без конца повторяла одну фразу за
другой.
И вот наконец наступил день лекции в городской зале (Таун-Холл). Публики
было полно. В первом ряду сидел мой учитель - Джон Барри, не сводил глаз с
меня, что никак не содействовало моему спокойствию. Так было страшно, что я
не помню, как я читала, что говорила, знаю только, что от волнения забыла
все уроки Джона Барри. Публика аплодировала, а я кланялась, но Джон Барри
был не очень доволен и сказал, что было неплохо, но что я не обращалась к
последним рядам, как он учил, а к первым, и несколько раз под конец фразы
говорила "ит".
М-р Барри нас часто возил по городу, знакомил с жизнью в Америке.
- Хотите посетить американскую тюрьму? - спросил он меня.
- Да, мне было бы очень интересно сравнить ваши американские тюрьмы с
советскими, в которых мне пришлось сидеть.
И на другой день мы поехали в Сейнт-Квентин, одну из самых больших тюрем
в Америке. Громадные серые здания, часовые кругом, но их немного, гораздо
меньше, чем в советских тюрьмах. Чистота. Большинство заключенных ходят
каждый день на работу. Нас провели не то в контору, не то в приемную и туда
же привели несколько человек заключенных. М-р Барри сказал им, что я
приехала из советской России, что я дочь большого русского писателя Толстого
и что, может быть, они хотят мне задать вопросы на интересующие их темы. Как
всегда в таких случаях, люди не знали, с чего начать, переминались с ноги на
ногу, и всем было неловко.
- Да, - сказала я, - знаю, как должно быть трудно, тяжко ежедневно
смотреть на ту же самую стену, изучить все царапины и трещины на этой стене,
знать, что каждый день повторится одно и то же, что вы увидите тех же людей,
которые скажут вам те же слова, видеть один и тот же кусочек неба из
камеры...
- Да почему вы-то все это знаете? - вдруг перебил меня один из
заключенных постарше.
- Потому что я все это испытала... - сказала я. - Я сидела в тюрьмах при
большевиках.
- Так, значит, вы наш товарищ по заключению, - сказал пожилой, хлопая
меня по плечу.
Лед был разбит, и заключенные, перебивая друг друга, стали задавать мне
бесчисленные вопросы: за что меня посадили в тюрьму? Как долго я там сидела?
Каков тюремный режим?
- Чем вас кормили?
- Утром, - рассказывала я, - полфунта сыроватого хлеба с мякиной,
которого должно хватить на целый день. Пол чайной ложки сахара на целый
день. Жидкий чай. В обед суп из мороженой картофельной шелухи, плохо
отмытой, так что надо было ждать, пока грязь не осядет на дно тарелки,
прежде чем начать его есть, сухая вобла. - Надо было объяснить, что такое
вобла и как надо было бить рыбу обо что-то твердое, прежде чем можно было ее
укусить. - На ужин иногда тот же грязный суп, иногда пшенная каша без масла.
Вот и все.
Заключенные переглянулись.
- А мы получаем даже мороженое по воскресеньям.
- А какие были кровати?
- Не было кроватей. Нары. Три плохо сбитые доски. Тоненькие тюфяки,
набитые стружками, которые проваливались в широкие щели, края больно резали
тело. Я подкладывала под бок подушку, а то образовывались пролежни.
- А у нас удобные кровати, - сказали заключенные.
- Но все же жизнь кончена для нас, - сказал, сильно покраснев, очень
молодой белокурый мальчик с наивными голубыми грустными глазами. - Я учился,
был в колледже, теперь приходится отсиживать три года. Молодость пройдет,
отвыкну заниматься. Пропала жизнь...
- Жизнь не пропала, - сказала я. - Конечно, не знаю, что у вас на
совести...
- Чек подделал, - просто сказал юноша.
- Ну вот видите... Все мы в жизни спотыкаемся, даже падаем. Но это не
значит, что мы и останемся в этом лежачем положении. Вы споткнулись, почему
же вам в жизни не поправиться и не начать ходить твердо, стараясь в
дальнейшем не спотыкаться? Используйте это время. Я знала одного прелестного
юношу в Москве, который был заключен в тюрьму на пять лет только за то, что
он был князь. И за пять лет своего сидения он закончил полное
университетское образование. Почему же вы не сделаете того же и не
продолжите ваши занятия, чтобы потом экстерном держать экзамены?
Мы расстались с заключенными друзьями, юноша долго тряс мою руку.
- Я вам обещаю заниматься, даю слово... - Видимо, ему нужно было дать это
слово для самоутверждения, чтобы самому убедиться, что он его сдержит.
Было уже 12 часов. Мы пошли в женскую столовую. Чистота, светло,
раздавали суп, на второе какое-то мясо с зеленью. "Как в ресторане", -
подумала я. И невольно воображение рисовало советские тюрьмы...
Нам позволили посетить и некоторые камеры пожизненно заключенных. Одна
камера меня особенно поразила. Это была чистенькая, светлая комнатка. На
окне с решетками распевала канарейка. Повсюду множество книг, чистая,
удобная кровать. И молодая, очень молодая девушка, пожизненно заключенная за
убийство. Я пробовала с ней заговорить. Она не ответила. По сжатым губам,
серьезному, почти злому выражению лица я видела, что наше посещение ей было
неприятно.
Когда мы уходили, Джон Барри мне сказал, что группа мужчин, с которыми я
говорила утром, просила, чтобы разрешили мне вечером прочитать лекцию
большой группе заключенных, но смотритель не позволил.
Мормоны
От лекции и от Ольгиных уроков накопилось немного денег, и мы двинулись
из Сан-Франциско на восток.
У меня была лекция в Солт-Лэйк-Сити, в царстве мормонов. На вырученные с
этого выступления деньги мы должны были ехать дальше, я - в Чикаго, где у
меня предвиделись еще две лекции и где я была приглашена остановиться у
знаменитой Джейн Аддамс, а Ольга и Мария - прямо в Филадельфию, к одной
американке и ее племяннице, где обещали стол и квартиру в обмен за работу по
хозяйству.
Солт-Лэйк-Сити совсем особенный город, расположенный около большого
свинцово-серого солончакового озера, с серыми, скучными, плоскими, точно
мертвыми, берегами. В городе чуть ли не самый громадный в мире храм
"Табернакл", построенный мормонами, в котором с утра до ночи играл
первоклассный музыкант классические вещи на колоссальном органе. Воображение
рисовало этих сильных, но страшных людей, которые, руководимые своими
вождями, Джозефом Смитом и Бриггамом Юнгом, преодолевая бесконечные
трудности борьбы с природой и людьми, дошли до этого места, названного
штатом Юта, и основали удивительный город. Здесь мормоны окончательно
оформили свою секту, назвав ее Church of Jesus Christ, Церковь во имя Иисуса
Христа, и хотя исповедовали христианство, но признавали многоженство. Только
гораздо позднее правительство Соединенных Штатов запретило многоженство и
стало строго преследовать тех, кто преступал этот закон.
Встретила нас небольшого роста, гладко причесанная, живая, энергичная
старушка, Сюзи Юнг Гайтс, одна из младших, оставшихся в живых, 56 детей
мормонского вождя, Бриггама Юнга. Она сразу покорила наши сердца, такая она
была милая, ласковая и интересная старушка. Она старалась все нам показать,
возила нас по разным красивым и историческим местам и показала дом, в
котором она родилась и в котором жили в свое время все 17 жен и 56 детей ее
отца.
- Ссорились жены между собой? - спросила я.
- Нет, жили дружно. Да, впрочем, я была тогда очень еще маленькая и плохо
помню.
Меня интересовал
...Закладка в соц.сетях
