Жанр: Мемуары
Дочь
..., в которой "все переворотилось" и в муках,
с жертвами и утратами "укладывался" новый общественный порядок. Александра
Толстая - свидетель этого процесса и в некотором роде его участник, невольно
своим официальным положением главы двух толстовских музеев (в Москве и в
Ясной Поляне) вовлеченный в него. Ее горькое служение памяти отца
сопровождалось многочисленными встречами с лицами самого высокого и,
наоборот, самого низкого ранга. Всем им отведено место в записках Александры
Толстой. Выразительны моментальные снимки таких представителей новой
верховной власти, как Сталин, Троцкий, Менжинский, Калинин, Енукидзе,
Луначарский, его заместитель М.Эпштейн и др., с их лапидарными, емкими
сущностными характеристиками. Опираясь на свою память и дневники, Александра
Львовна позволила нам заглянуть в их приемные и кабинеты, присутствовать при
беседах с ними. Однако ее оценки сдержанны, щадящи, но ее неприятие
"советов", "большевизма", ассоциируемого ею лишь с "террором... рабством,
голодом, холодом", выдают ироническая интонация и отсутствие какого-либо
пиетета перед лицами столь высокого ранга. Сдержанны потому, что именно они
не давали окончательно изничтожить яснополянскую усадьбу и память о ее отце.
Резкими, темными красками обрисованы типы новых местных руководителей, в
большинстве своем необразованных разрушителей культуры, блюстителей
идеологической чистоты и принципа классовой вражды, сеявших рознь, не
брезговавших доносами, наветами. Она в современной действительности
столкнулась с рано заявившим о себе типом маленького вождя, аморального
плебея с "собачьим сердцем", увековеченного М.Булгаковым.
Большой пласт "тюремных записок" Александры Львовны - этюды о житии
истинных интеллигентов, трагически вписывавшихся в "переворотившуюся"
Россию. Тем самым она коснулась коллизии "интеллигенция и революция". Ею
воскрешены облики тех, кто вопреки неблагоприятной общей обстановке, засилью
Шариковых не бросал поста и делал все возможное, дабы "не погибла русская
культура, уцелели кой-какие традиции, сохранились некоторые памятники
искусства и старины, существуют еще научные труды, литературные изыскания".
Среди них и именитые ученые, и образованные дамы из "бывших", и скромные
яснополянские учителя, и др. Воскрешены в книге также и облики тех, кого
власти зачисляли во вражеский стан, зачастую без достаточных оснований,
арестовывали, судили, заключали в лагеря, ссылали, высылали из страны.
Александра Толстая наряду с другими эмигрантами рассказала правду о
трагедии русской интеллигенции, наглядно и в деталях воспроизвела тюремную
антижизнь, раскрыла тайну существования уже в раннюю послереволюционную пору
ГУЛАГа, пусть и не столь чудовищного, как сталинский, но обрекавшего
человека на неволю, физические и нравственные страдания. Повествование,
сотканное из множества мини-новелл, событий большой значимости и сугубо
личных, охватывающее "войну" и "мир", передает дыхание, "шум и ярость"
судьбоносного для огромной страны времени. Оно мозаично и вместе с тем
панорамно.
Японо-американский раздел книги переносит нас совсем в другое
пространство, в другие миры. В нем явственно проступают элементы путевого
очерка, он может быть поставлен в один ряд с традиционными для русской
литературы "Письмами русского путешественника".
У Александры Толстой зоркий взгляд, поразительная наблюдательность,
непредвзятое восприятие, умение передать доселе неведомую ей
действительность в многоцветии красок, с ее особенным колоритом, при этом
многогранно, материально осязаемо. Образ страны возникал из картин природы,
гула голосов людей различных слоев общества, с разным образом жизни, с
разной психологией, религиозными верованиями, умонастроениями.
Воспоминания Александры Львовны по сути своей, конечно, художественная
автобиографическая проза: она сама выступает здесь не в роли хроникера,
бесстрастного регистратора фактов, а как активное действующее лицо, мыслящее
и эмоциональное, со своей диалектикой души, постигающей свою жизнь и жизнь
окружающих ее не фрагментарно, а как нечто целостное, в контексте эпохи. У
автора своя оригинальная стилевая манера, своя поэтика, суть которой
выражена в названии самой сумрачной ее книги - "Проблески во тьме". Оно
отражало унаследованную от великого мастера концепцию личности, изначально и
извечно доброй, способной и среди "тьмы" нравственно воскреснуть,
очеловечиться.
В воспоминаниях Александры Толстой немало героев добрых помыслов и добрых
дел, с которыми она встречалась дома и на чужбине. Так, она утверждала
реальность гуманного идеала всеобщего братства, толстовского идеала
"любовной ассоциации людей".
"Я думал, что Ванечка, один из моих сыновей, будет продолжать мое дело на
земле"1, - произнес Лев Толстой, потрясенный неожиданной смертью на редкость
одаренного семилетнего Ванечки. Продолжила же его "дело на земле" в меру сил
и возможностей "дочь Саша", верная заветам отца - ненависти ко лжи,
несправедливости, неравноправию, правительственному гнету, любви к свободе,
житейской и духовной, к страждущим и угнетенным, любви к России.
С.Розанова
ЖИЗНЬ С ОТЦОМ
Как я родилась
Воскресенье. Уроков нет. Накинув халат и всунув ноги в теплые войлочные
туфли, я бегу в девичью к няне. На столе кипит маленький медный самовар, в
углу перед образами горит лампада. В комнате очень жарко, но мне спросонья
холодно, и я с наслаждением пью горячий чай.
- Вареньица не хочешь ли? - спрашивает няня.
- Нет, не хочу, ты лучше расскажи что-нибудь!
- Ну, чего рассказывать! - У няни грубый, резкий голос, но я у нее в
гостях, она мне рада и старается говорить мягче: - Рассказывать-то нечего.
- Ну, няня, милая, про Алешу.
Няня глубоко вздыхает.
- Алеша ангел был, царство ему небесное, - говорит няня и крестится. - Уж
такой ребенок был, такой ребенок... Глаза умные, ясные... Эх, и
вспоминать-то не хочется. Все англичанки эти... (Няня терпеть не могла бонн
и гувернанток и всегда ревновала к ним всех нас.) Воздух, воздух! - Няня
хватает себя за грудь и изображает, как гувернантки задыхаются. - Вот они
графиню только сбивали... Ветер холодный, прямо навстречу, разве так можно?
Вот и простудили ребенка. Жили, жили без воздуха, до ста лет доживали...
Когда умер Алеша, ты совсем маленькая была, глупая. Смеешься, радуешься,
думаешь, кукла... А он лежит в гробике, как живой...
Няня всхлипывает, достает из кармана сборчатой ситцевой юбки платок и
вытирает покрасневшие глаза.
- Да ну тебя, только расстроила.
Она привстает и наливает себе чашку чаю. Чашка у нее большая, голубая, на
ней написано "С днем ангела".
- Лучше чай пей.
Няня молча пьет дымящийся чай с блюдечка, дует и громко глотает. Мне
рассказ про Алешу не нравится, грустно как-то и стыдно, что я могла
смеяться, когда Алеша умер.
- На все воля Божья. Алеше и Ванечке не дал Бог жить, а вот тебя как мать
рожать не хотела, а ты ишь какая выросла...
- Как не хотела, расскажи, няня!
- Вот надоела, все ей знать надо.
- Ну, няня, пожалуйста!
Няня допивает чай, переворачивает чашку на блюдечко и фартуком утирает
рот.
- Так вот, не хотели тебя графиня рожать, да и все. (Нянюшка из почтения
называла мою мать "они".) В это время, помню, у графини с графом большие
нелады были. Графиня все плакали, а граф такой серьезный, бывало, пройдет,
брови сдвинуты, даже страшно. Все одни в кабинете сидели или уйдут
куда-нибудь, долго их нет. А графиня все плачет. Потом узнала графиня, что
беременна. "Левочка, - кричит, - не хочу, не хочу рожать, ты бросить нас
хочешь, уйти!" А граф все что-то уговаривают. Конечно, я с маленькими тут
же, все слышу. Это господа всегда думают, что мы ничего не понимаем, а мы во
всем, как есть, бывало, разбираемся: кто с кем поссорился, да кто в кого
влюбился... Потом поехали Софья Андреевна в Тулу к акушерке выкидыш делать.
А акушерка говорит: "Нет, графиня, кому другому с удовольствием сделала бы,
но вам, хоть озолотите, не стану. Случится что - беда!" Поездили, поездили
графиня в Тулу, так ничего и не вышло. А уж чего-чего ни делали: и ноги в
кипяток опускали, и ванну принимали, да такую горячую, что терпеть
невозможно. А то, бывало, влезут на комод и давай оттуда прыгать, даже
страшно станет! "Что вы, говорю, Софья Андреевна, делаете, разве можно, ведь
вы можете так свою жизнь загубить". "Не хочу, - говорит, - няня, рожать,
граф меня больше не любит, бросить нас, уйти хочет!" А сама все прыгают. Ну,
не помогло ничего - родили:
Тоска сжимает сердце, в носу щекочет, но няня этого не замечает и
продолжает свой рассказ:
- Вот тебе родиться, и граф ушел. Нет его! Графиня плачет. К ночи пришел,
и ты родилась. Помирились. Родилась ты здоровая, большая, волосы черные,
глаза - не разберешь какие, а большие. В доме все радуются, что девочка:
давно не было девочек, все мальчики.
Самовар то затихает, то опять начинает шуметь. Няня встает и прикрывает
его крышкой. На душе у меня немножко проясняется. Я довольна, что все
обрадовались моему появлению на свет, и с нетерпением жду продолжения
рассказа.
- Ну, няня, что же дальше?
- Да ничего.
- Как ничего? Говори же: что дальше?
Няня снова садится и начинает перетирать посуду.
- Дальше! Не захотели тебя кормить графиня, вот что. Уж очень ей все
постыло было. С графом все нелады шли. Чудил он в ту пору. То работать уйдет
в поле с мужиками с утра до ночи, то сапоги тачает, а то и вовсе все отдать
хочет. Графине это, конечно, не нравилось. Жили, жили, наживали, опять же
дети маленькие... Ну, графиня назло графу, знала, что он этого не любит, и
взяли тебе кормилицу. Здоровая была баба, толстая.
В нянином тоне чувствуется явное недоброжелательство. Мне делается
бесконечно грустно. Я стараюсь незаметно смахнуть слезы.
- Вот тебе и раз! - вскрикивает сердито няня. - Что же это такое? Знала б
я, что ты такая нюня, нипочем не стала бы рассказывать!
Наша семья
Летом мы жили в Ясной Поляне. В начале сентября переезжали в Москву, где
малыши должны были учиться. Братья ходили в лицей и гимназию, у меня была
англичанка, и я училась дома.
Отец и старшие сестры до поздней осени оставались в Ясной Поляне, а
иногда уезжали туда ранней весной, хотя мать очень не любила с ними
расставаться. Она уверяла, что без ее забот, без повара, без хорошей пищи
отец непременно заболеет, что сестры не сумеют заботиться о нем так, как
она, что живут они в грязи, без прислуги и вообще наделают массу глупостей.
С тех пор как себя помню отец постоянно страдал от болей в желудке. То у
него делались запоры, то расстройство, особенно его мучила изжога. Чего
только не прописывали ему врачи: и соду, и толченый уголь, и магнезию, и
различные минеральные воды - ничто не помогало. Иногда у отца болела печень,
но сильных припадков я не помню. Мать рассказывала, что раньше он страдал
ужасно. Бывало, она просыпалась от его ужасных криков. Один раз, прибежав в
залу, она увидела, что отец катается по полу в страшнейших мучениях. Мам?
всегда заботилась, чтобы пища для отца была легкая, и вопрос питания возвела
чуть ли не в культ.
Ежедневно вечером приходил к ней повар Семен Николаевич, и они долго
обсуждали меню. К обеду полагалось четыре блюда: суп мясной для всех, для
Л.Н. и для сестер - вегетарианский. Если на третье зелень, на второе
что-нибудь более питательное - рисовые котлеты или макароны с сыром. Сладкое
также в зависимости от состояния желудка Л.Н. и маленьких: кисель с
миндальным молоком, компот, трубочки со сливками или блинчики с вареньем.
Если Л.Н. чувствовал себя почему-либо слабым, мам? и Семен Николаевич,
как заговорщики, решали тайком подлить в грибной суп немного бульона. Когда
мам? была занята, Семен Николаевич клал ей на письменный стол меню,
написанное в сшитой им самим длинной тетрадке. Здесь кроме ежедневных
записей обедов и завтраков встречались целые рассуждения: "У Ванечки болит
животик, сделай ему куриные котлеты и бульон", "Свари жиденькой смоленской
кашки на грибном бульоне к завтраку Льву Николаевичу, он что-то жаловался на
боль в желудке", "К обеду гости. Купи в Охотном ряду рябчиков, брусники да
поищи хорошей цветной или брюссельской капусты".
Повар Семен Николаевич понимал мою мать с полуслова. Искусство кухни было
доведено до совершенства. Каждый вечер, перед сном, мам? любовно обдумывала,
чем кого кормить. В этом была ее радость и гордость.
А отец стремился свести свои потребности к минимуму, ему не надо было ни
поваров, ни лакеев. Вырвавшись один с сестрами в Ясную Поляну, он
наслаждался свободой, пользуясь услугами какой-нибудь деревенской бабы,
которая не имела понятия о кулинарии, отрубала головки у спаржи, но зато не
примешивала мясного бульона к грибному супу.
Помню, у них жила грязная и глупая баба Анисья, впоследствии отличалась в
деревне тем, что воровала у крестьян овец. Ее поймали и, сделав обыск в
погребе, нашли несколько овечьих хвостов и голов. Крестьяне не стали ее
судить, а сами расправились с ней: нацепили ей головы и хвосты и повели по
деревне. Бабы били в косы, мужики ругались, ребятишки улюлюкали.
У отца и сестер она была за повара. Сестры рассказывали, что однажды,
проходя мимо кухни, отец окликнул ее:
- Анисья, а Анисья!
- Что вы, Лев Николаевич?
- Знаешь что, ты на Семирамиду похожа...
- Да ну!.. - радостно воскликнула Анисья.
С этого дня так и прозвали ее Семирамидой.
Я была тогда еще маленькой, мало что понимала, но мне казалось, что отец
и сестры, уезжая в Ясную, веселились, как школьники, очутившись без надзора
старших. Они писали бодрые письма, и когда наконец семья снова соединялась,
много рассказов их мы слышали о пребывании в Ясной Поляне. Помню рассказ о
том, как тетушка Татьяна Андреевна приезжала к ним в гости. Они ее кормили
вегетарианской пищей, которую она терпеть не могла.
Однажды к обеду отец и сестры притащили живую курицу, привязали ее к
ножкам стула, где должна была сидеть тетенька, и положили к ее прибору
большой нож.
Тетушка не могла понять, к чему все это было сделано.
- Ты ведь хотела курицы, - сказал ей отец, - а у нас нет никого, кто
решился бы ее зарезать, вот мы тебе все и приготовили...
Мать считала, что детей надо учить. Для этого мы жили в Москве. Отец
считал, что детей не надо заставлять учиться, а надо воспитывать в простой,
трудовой жизни. Поскольку сами дети хотели бы приобретать знания, они сумели
бы это сделать. Тратились большие деньги на преподавателей, учебные
заведения, но учиться никто не хотел.
Малыши чувствовали несогласие родителей и невольно брали от каждого то,
что было понятнее и что больше нравилось. То, что отец считал образование
необходимым для каждого человека и сам до конца дней старался пополнить свои
знания, мы пропускали мимо ушей, улавливая лишь, что он был против ученья.
То, что мам? говорила о необходимости иметь много денег, чтобы хорошо
одеваться, держать лошадей, устраивать приемы и балы, вкусно есть, нам
нравилось. Но ее требования работать и кончать учебные заведения были уже
неприятны. Мы не задумывались над всем этим, а жили, как было проще и легче.
А между тем некоторым из нас ученье давалось легко. Миша был
исключительно способным мальчиком, Таня его очень любила и рассказывала мне
о нем. Один раз Таня поехала с ним, совсем еще маленьким, на станцию Ясенки.
Миша вывалился из саней, должно быть, ушибся, но ничего не сказал. Таня
удивилась, что он неподвижно лежит в снегу и позвала его: "Миша, вставай!" -
"Нет, я полежу". Таня испугалась: "Ты, может быть, ушибся?" - "Нет, я
полежу!" Так с тех пор и пошло. Когда, бывало, кто-нибудь ушибется и боится
расплакаться, говорили: "Я полежу".
Когда Миша едва умел читать и писать, он нацарапал на бумажке: "Надо быть
добрум" - и носил в кармане свое изречение.
Часто, часто, когда кто-нибудь сердился, отец кротко улыбался и говорил:
"Надо быть добрум!"
Миша был самым музыкальным в нашей семье. Какой бы мотив ни услышал,
сядет, бывало, за фортепиано, возьмет гитару, балалайку и сейчас же
подберет. Одно время он учился на скрипке и делал большие успехи, мам?
радовалась, гордилась им, но он скоро бросил.
Помню, впервые пел у нас в Москве Шаляпин. Отцу не понравилось то, что он
исполнял: "Песню о блохе", "Два гренадера". Шаляпин предложил спеть песню
"Ноченька". Но аккомпанировавший ему молодой пьянист Гольденвейзер без нот
сыграть песню не мог. Миша застенчиво подошел к фортепиано, подобрал мотив,
и через несколько минут Шаляпин уже пел под его довольно примитивный, но
совершенно верный аккомпанемент.
Учиться Миша не хотел и совсем забросил лицей. Его грозили выгнать, если
он еще хоть раз опоздает к урокам. Мам? была в отчаянии, бранила, упрекала,
но ничто не помогло. И вот как-то Миша опять вернулся поздно и не хотел
вставать, несмотря на то, что слуга уже несколько раз будил его.
Что делать? Я налила полный кувшин ледяной воды, подкралась на цыпочках к
Мишиной кровати и опрокинула весь кувшин ему на голову. Мгновенно из-под
одеяла высунулась взъерошенная мокрая голова, злобно вскинулись серые сонные
глаза. Миша вскочил и бросился за мной. Я помчалась по коридору. Миша за
мной. Я выбежала из ворот на улицу. Миша опомнился, побежал домой, оделся и
пошел в лицей. Долго старалась я не попадаться ему на глаза. У Миши были
здоровые кулаки, и дрался он очень больно.
Андрей тоже не учился. Мам? поверила, что ему трудно заниматься, потому
что в детстве у него было воспаление мозга. Она жалела его и любила больше
других. До рождения Ванечки он считался любимчиком. Пожалуй, и отец
относился к нему лучше, чем к другим, за его доброту и сердечную чуткость.
От няни мое воспитание перешло к англичанкам-боннам, научившим меня
говорить по-английски и обливаться холодной водой, а затем к гувернанткам.
Они постоянно менялись, я их не любила, старалась делать им наперекор. И они
находили какое-то удовольствие в том, чтобы меня мучить. Мам? меня шлепала,
наказывала, таскала за косу, но это не помогало. В конторе по приисканию
гувернантки у меня была уже определенная репутация: "Ah, la petite Sasha
Tolstoy, non, merci!"1
Была только одна англичанка, которую я любила и которая жила у нас летние
месяцы в течение семи или восьми лет, - мисс Вельш. Но о ней я расскажу
после.
Моя мать решила подготовить меня к экзамену на домашнюю учительницу при
округе и, кроме того, меня с десяти лет учили: английскому, немецкому,
французскому языкам, музыке, рисованию. Я занималась каждый день с 9 до 12,
потом бывал перерыв на завтрак и прогулку, а затем с двух до шести. Вечером
после обеда я готовила уроки. Воспринять такое количество знаний я была не в
состоянии и училась плохо.
Самым большим моим удовольствием были часы, когда я бывала в саду. Каким
тенистым, громадным представлялся мне этот сад! Дорожки, заросшие
кустарником, казались непроходимыми дебрями, куртина яблонь и груш -
фруктовым садом, аллеи казались бесконечными, курган высоким и неприступным,
а заросшая кустами беседка, внутри оклеенная скачущими на лошадях жокеями,
мне казалась таинственной и прекрасной. Теперь, когда я бываю в этом саду,
мне хочется вызвать впечатления детства. Но аллеи рядом с высоким забором
кажутся общипанными и жалкими, кустарник у дорожки точно поредел, двумя
шагами я взбираюсь на облезший курган и не могу найти фруктового сада. Может
быть, в детстве воображение восполняло недостатки, а может быть, сад и в
самом деле поредел?.. Но и теперь он бесконечно мил моему сердцу. Кроме
сада, в хамовническом доме был еще большой двор, окруженный забором и
различными службами. Мы приезжали в Москву целым хозяйством: пара выездных
лошадей со старым кучером Емельянычем, корова, вагон сена и овса, громадные
кадки с солеными огурцами, квашеной капустой, большие запасы варенья. Один
раз привезли даже верховую лошадь отца - Мальчика. Я помню, как Мальчик
пасся в саду, а я, вместо того чтобы учиться, наблюдала в окно, как он
гонялся за отцовской лайкой Белкой.
В первом от улицы сарае помещалась корова, затем лошади, каретный сарай,
последний же сарай был занят книгами. Здесь были свалены в большом
количестве сочинения отца, которые издавала и продавала мам?. На это жила
вся семья, так как книги приносили около 20 000 дохода ежегодно.
В одном из флигелей жил артельщик Матвей Никитич Румянцев - он вел
книжные дела. Это был толстый человек с окладистой бородой, большим животом
и сильной одышкой. Матвей Никитич одевался солидно в черную пару с
лоснящимся жилетом, по которому была пущена массивная серебристая цепочка,
ходил животом вперед и казался нам очень важным. Жену его, толстую,
заплывшую салом женщину, я иначе не представляю себе как сидящей перед домом
на стуле и с тупым видом щелкающей подсолнухи.
При выходе на улицу стояла маленькая сторожка, в ней жили дворник и
кучер. Дощатая дорожка вела к кухне, стоявшей по другую сторону дома. Здесь
же были столовая для "людей" и маленькая каморка, в которой жил повар Семен
Николаевич.
Дом был старый. Тогда еще моя мать говорила, что ему больше ста лет. Она
уверяла, что неудобен, что только Левочка мог выдумать купить дом в таком
неаристократическом квартале, где кругом фабрики и заводы, что он не годится
для приемов. Мне же в детстве казалось, что нет и не будет никогда такого
прекрасного, уютного дома, как хамовнический. На его внешность мы, дети,
разумеется, мало обращали внимание, но я хорошо помню, что когда моя мать
решила его подновить и коричневый, потускневший от времени дом сделался
вдруг розовым, с фисташковыми ставнями, мы все за него обиделись. Он
сделался противным, как молодящаяся старуха!
А какие в нем были прекрасные комнаты, какие переходы, лестницы -
маленькие и большие, стенные шкапы!
Мы жили внизу. Здесь помещались столовая, спальня родителей, Танина
комната, мальчиков, детская, моя и гувернантки.
Наверху были парадные комнаты. Маленькая передняя, из которой Таня,
обладавшая большим вкусом, устроила приемную, где обычно сидела молодежь,
зал, большая и маленькая гостиные. Эти комнаты казались мне неуютными.
Хороша была только большая тахта в гостиной, широкая и низкая, на которой
удобно было кувыркаться через голову. В зале же самым удобным местом была
медвежья шкура, лежавшая под фортепиано. Бывало, играет кто-нибудь - дядя
Костя, Сережа или мам?, а ты лежишь на шкуре, приткнувшись к голове зверя, и
слушаешь. Эта шкура была с того самого медведя, который чуть не загрыз отца
на охоте.
Из парадных комнат две маленькие лесенки вели в коридор - одна из залы,
другая из маленькой гостиной. Первая по коридору была Машина комната -
низкая, с маленькими окошечками. Дальше шли комнаты экономки, портнихи,
лакея, а в самом конце, в углу дома, отдаленные от всех остальных, были две
маленькие, с очень низкими потолками комнаты отца - прихожая, где ореховый
шкаф отделял умывальник, и направо его кабинет - святая святых в нашем
детском представлении.
Комнаты сестер были совершенно разные.
Танины - нижняя, где она спала, и ее маленькая приемная наверху - были
обставлены с большим вкусом. Уютная мягкая мебель, диванчики, какие-то
необыкновенные, кустарной работы скатерти, картины, альбомы, бесчисленное
количество фотографий родных и друзей - все это было разбросано хотя и в
беспорядке, но со вкусом.
В Машиной комнате не было ничего лишнего. Простые, твердые стулья и стол,
жесткая кровать без матраца - все производило впечатление строгости и
чистоты.
Я любила ходить в Танину комнату, здесь было много интересных картин, а в
большой чашке кустарной работы часто бывали орехи-смесь. К Маше было почти
так же страшно ходить, как к отцу. Здесь все было строго, сурово, пахло
лекарствами.
Да и сами сестры были совершенно разные.
Таня была любимицей всей семьи. Мам? несравненно более любила Таню, чем
Машу. Они всегда вместе выезжали и всегда оживленно вспоминали это время. Но
любовь к матери не помешала Тане быть близкой к отцу и разделять его
взгляды. Она никогда резко не становилась на чью-либо сторону и всю свою
жизнь старалась быть связующим звеном между родителями. Таню любили малыши,
потому что она часто возилась с ними, любили старшие братья, с которыми она
была дружна. Веселая, жизнерадостная, с вьющимися каштановыми волосами,
живыми карими глазами, коротким, точно срезанным носом, Таня была
действительно привлекательна. Она хорошо знала языки, занималась в школе
живописи. Репин и другие художники говорили о ее больших способностях. В
семье считалось, что Таня самая умная и образованная.
Когда я вспоминаю Машу, на душе делается радостно и светло. Всем своим
обликом она была похожа на отца, хотя если разбирать отдельно черты ее лица,
только серые внимательные и глубокие глаза да высокий лоб были отцовские.
Тоненькая, грациозная, она была очень ловка - все спорилось в ее некрасивых,
немного узловатых руках. Лицо Маши было серьезное, сосредоточенное,
казалось, что она точно прислушивалась к тому, что у нее происходит внутри.
Все любили е
...Закладка в соц.сетях
