Жанр: Мемуары
Дочь
... цветистых, с бритыми затылочками,
черненьких, как жучки... Болела голова.
- Простите, вы что-то спрашивали у меня?
- Да, чем вы, Толстая-сан, занимались в России?
- В России? Я организовывала школы, музеи... А скажите, почему вон тот
человек в широкополой соломенной шляпе идет по самой середине улицы и дудит
в дудочку?
- Вон тот? Это массажир (массажист). У нас в Японии слепые всегда
избирают эту профессию. Он дудит - предлагает свои услуги.
- А он не боится, что его задавят?
- О нет, это невозможно, у нас автомобили ездят очень осторожно... А
сколько же учеников было в вашей школе в Ясной Поляне?
- Около шестисот... А скажите, что везет этот мальчик на велосипеде?
- Обеды. Это подносы один на другом, иногда десять подносов: суп, рис...
- Как же он может везти все это на одной руке?
- О, это очень трудно, мальчики платят за эту науку сто иен. Видите,
левую он закидывает назад и держит обеды, а правой управляет велосипедом.
Автомобиль остановился около маленького деревянного дома. Раздвинулась
бумажная стена, и мы вошли. Женщина с высокой прической, в кимоно и
беленьких чулках, стояла на возвышении, кланялась и улыбалась, и от всего ее
существа веяло добродушной лаской и уютом. Мы сняли обувь и вошли, оставив
башмаки внизу на полированном полу. Женщина, беззвучно ступая по татами -
соломенным матам, вышла из комнаты и сейчас же вернулась обратно с подносом
- крошечные чашечки с зеленым чаем и пронзительно яркими пирожными из бобов.
От всего этого шел тот самый пряный запах, который нас поразил на улице.
Курода писал, изредка задавая мне вопросы. Он посылал телеграмму в свою
газету о нашем приезде.
Я никогда не забуду этот первый день в Японии. Мне казалось, что я
перенеслась в иной, фантастический мир; так бывало, когда в детстве няня на
ночь рассказывала сказки и, заснув, я во сне продолжала жить теми же
волшебными видениями тридевятого царства, ковров-самолетов, волшебников и
фей, всем тем, чего в настоящей, скучной жизни - нет.
Я была зачарована. Чем? Что потрясло меня так? Красота, яркость красок?
Своеобразие людей, их одежды, богатство, обилие товаров в лавках после
нищеты советской России. Меня поразила быстрота мчавшего нас в Токио, на
другое утро, европейски оборудованного поезда; мальчик в наморднике,
предохраняющем его легкие от пыли, в то время как он мел вагоны. Я, не
отрываясь, смотрела в окно: превосходно обработанные, удобренные поля, где
использован каждый крошечный кусочек в несколько футов. Фруктовые деревья,
виноградные лозы, обремененные плодами; живописность деревень с соломенными
крышами и бумажными стенами, храмы с красиво изогнутой линией крыш и ворот,
приютившиеся в парках среди темной густой зелени и ярко-красных, желтых
кленов; рисовые поля, изрезанные на четырехугольники оросительными
канавками. Сквозь туман мутящей головной боли я, не отрываясь, смотрела в
окно.
- О бенто! О бенто!* - кричали мальчики на станциях.
Курода-сан купил нам три коробочки. В них были рис, кусочки мяса, рыбы и
овощей, палочки и между палочками зубочистка. Неуклюже действуя палочками,
мы пытались есть, но не могли. Мясо и рыба были не соленые, а сладкие,
фрукты кислые или горькие, от розового кусочка, который я разжевала, рот
стал гореть огнем, как от хрена. Рис был без соли, холодный.
- Вам не нравится? - спросил Курода, ловко заправляя палочками рис в рот
и заедая какими-то кусочками. - Хотите чаю?
Чай оказался без сахара, зеленый, но нас поразило, что чай продавался по
5 центов** вместе с прехорошенькой глиняной кружечкой.
- Мне можно взять такую чашечку? - спросила Туся.
- Да, конечно, но она так грубо сделана...
В Осаке Курода отвез нас в гостиницу. Здесь было чисто, уютно, можно было
отдохнуть после нашего двухнедельного путешествия, но мы не могли усидеть на
месте, нас тянуло опять туда, в этот мир фантазии, в узенькие переулочки со
странными людьми, красивыми изделиями, богатством товаров, красок, жизни...
Мы бессовестно глазели на проходящих японок в ярких кимоно с высокими
прическами: "Наверное, гейша", говорили мы друг другу; "А вон тот японец
похож на римлянина в тоге".
Наконец, измученные, мы лежали в мягких европейских постелях. Сна не
было.
С улицы доносились странные гортанные звуки, где-то протяжно и непривычно
ныла на трех нотах струна, мучил тот же пряный, острый запах...
"Цока, цока, цока, цока!" - стучали деревянные сандалии.
"Сыщики"
Когда мы приехали, два японца - один повыше, другой пониже - вошли вместе
с нами в переднюю гостиницы. Я покосилась на них. "Корреспонденты"? Но они
не подошли к нам, а молча сели, один направо, другой налево.
Они, вероятно, сидели здесь все время, пока мы устраивались в номере. Но
как только мы вышли из гостиницы, они молча встали и пошли за нами. Мы
покупали фрукты, они стояли тут же и улыбались, мы зашли в аптеку, они за
нами. Мы вернулись в гостиницу и пошли обедать в столовую. Японцы проводили
нас взглядами и снова уселись на свои стулья в разных концах передней, один
направо, другой налево.
Что им нужно?
Обед был европейский, порции казались маленькими, но мы ели много
пушистого белого хлеба. Мне все казалось, что вся эта обстановка: и
подкрахмаленные салфетки, от которых я давно уже успела отвыкнуть,
сползающие с колен на пол, начищенное серебро, тарелки в подавляющем
количестве, слишком чистая скатерть, неизвестно зачем поданные чашки с
теплой водой - все это было для тех признанных, "порядочных", которых мы
видели в поезде и на пароходе, не для нас... Нам это досталось по ошибке.
Мы вышли на улицу другим ходом, прямо из столовой, шутили и радовались,
что так ловко обманули присосавшихся к нам японских человечков. Быстро
удирая, мы свернули в первый попавшийся переулок, сделали еще два
поворота... "Теперь не найдут", - и пошли тише, разглядывая великолепные,
выставленные в витринах изделия из точеной слоновой кости: корабли, дома,
животные.
- Это возмутительно! - воскликнула я невольно. - Что они к нам пристали?
Японцы стояли рядом с нами и улыбались.
- Простите, может быть, мы могли бы вам помочь? - спросил один из них на
чистейшем русском языке, любезно наклоняя вперед корпус. Не отвечая, мы
пошли дальше. Я никогда не видала таких нахалов. Мы искали почту и открытки,
но спрашивать у этих нахалов мы не хотели.
- Не можете ли вы указать нам, где почта? - обратились мы к проходящему
мимо японцу в европейской одежде.
- Почта! - подскочил к нам один из наших преследователей. - Пожалуйста,
сюда! - И он пошел рядом с нами. Теперь они оба подошли к нам, похохатывали,
кивали, очень довольные, что могут оказать нам услугу.
- Вам нужны открытки? Мы зайдем сейчас, тут есть хороший магазин.
- Пожалуйста, оставьте нас в покое, - сказала я сердито.
- Вот здесь, вправо, виды Токио, снимки со знаменитых японских картин...
Теперь мы ходили по улице впятером. Большие, европеизированные улицы нас
не интересовали, мы забирались в узкие, типично японские переулочки,
любовались на горевшие цветами бумажные фонарики, на лавочки, заваленные
поражающим обилием и разнообразием товаров, на странных невиданных людей.
Человечки следовали за нами. Они отстали, только когда мы ушли к себе в
номер.
- Кто эти два человека, которые преследуют нас, как тени? - спросила я на
другой день у Куроды-сан*.
- Полицейские агенты. Таков обычай в Японии. Они приставлены, чтобы
охранять вас.
- Охранять? От кого? Сыщики? Значит, нам не доверяют и следят за нами!
Это ужасно неприятно!
- Да... Но это всегда так, полиция особенно тщательно охраняет приехавших
из советской России.
- Но неужели правительство может нас заподозрить? Мы же не советские
агенты... Может быть, можно попросить снять это наблюдение? - Я возмущалась.
- Нет, это бесполезно, - спокойно возразил Курода. - Они перестанут
следить, когда сами убедятся в вашей благонадежности. Но это будет не скоро.
Вам придется с этим примириться.
На другой день я подписала договор с газетами "Осака Майничи" и "Токио
Ничи-Ничи", и мы поехали в Токио, откуда я должна была начать свое
лекционное турне по приглашению этих газет.
Один из полицейских провожал нас в вагоне. Странные это были сыщики.
Совсем не такие, как у нас в России. Здесь они не скрывались, не таились.
Они явно следили за нами, прилипали как-то, и не было никакой возможности от
них отвязаться.
Не успели мы приехать в Токио, как и здесь появился полицейский агент. Он
приходил ежедневно. Передней в квартире не было, входная дверь вела прямо в
столовую, он входил, садился и просиживал так с утра до вечера.
Я теряла терпение.
- Неужели вы не понимаете, - как-то сказала я ему, - что это неделикатно.
Мы хотим обедать, а вы, чужой человек, сидите здесь, навязываете нам свое
общество.
Он вскочил.
- Простите, пожалуйста! Solly! - и стал кланяться быстро-быстро, как
фарфоровая фигурка. - Я могу посидеть и на дворе.
На другой день шел дождь. Полицейский сидел на скамейке на дворе, ходил
взад и вперед, промок, и, в конце концов, мы пригласили его войти в дом.
Один раз он пришел с торжественным видом, неся что-то в руке, особенно
приветливо и значительно улыбаясь.
- Простите меня, - сказал он. - Я плохо говорю по-русски, я не могу
выразить вам все, что я чувствую, но вы поймете, я так люблю Толстого, я его
поклонник.
Он волновался. Тонкие руки, путаясь, развязывали узелок шелкового
цветного платка (фурусики). Он вынул большой портрет моего отца:
- Вот, подпишите, пожалуйста!
Я подписала..
Через несколько дней он принес книги: "Так что же нам делать?", "Не
убий", "Царство Божие внутри вас" и др. и снова просил подписать.
- Я читал всего Толстого, все, все, что он написал, а эти религиозные
философские книги мне особенно нравятся. Пожалуйста, подпишите.
- Но как же ваша полицейская служба вяжется с тем, что отец писал в этих
книгах? "Не убий", например, где он писал о непротивлении злу насилием. Вы
знаете, мой отец был против всякого насилия, следовательно, и против
полиции.
Он или не понял меня, или не хотел спорить (японцы никогда не спорят). "Я
люблю эти книги, - повторил он. - Он имел на меня большое влияние. Я рад,
что вижу его дочь. Вот это мой скромный подарок вам".
И он положил передо мной аккуратно завязанный в узелок шелковый платок.
- Спасибо, но я не могу принять вашего подарка.
- О, это большая обида. - Лицо его побагровело, и мне показалось, что он
вот-вот расплачется. - По-японски, если отказываетесь от подарка, - очень,
очень обижаете, - повторял он. - Пожалуйста, возьмите.
И я взяла. В узелочке оказались яблоки и апельсины.
- Никогда не поверила бы, что я буду рассуждать о взглядах своего отца с
сыщиком и брать от него подарки, - говорила я своим друзьям. - Но они
какие-то не настоящие, не такие, как были у нас в России.
- Может быть, но если бы этому человеку с розовыми щечками и усиками
пришлось защищать императора и родину, он защищал бы их как лютый зверь и не
задумался бы убить и умереть в борьбе.
И все-таки он надоел нам.
- Нельзя ли нас как-нибудь избавить от сыщика? - спросила я у сотрудника
газеты "Ничи-Ничи", нашего друга Идзюми-сан. - Он сидит у нас целыми днями,
ходит всюду за нами...
- Нет, не надо, - решительно сказал Идзюми-сан. - Этого полицейского,
который к вам ходит, я знаю. Он очень хороший человек. Пусть ходит. Когда
надо идти в магазины - пусть помогает, надо вещи таскать - он тоже помогает,
купить что-нибудь - он тоже помогает. Пусть ходит, он хороший, настоящий
толстовец.
Делать было нечего. Когда мы переезжали, сыщик пришел, таскал нам вещи,
бегал за такси и все кланялся и улыбался.
Хороший человек, настоящий толстовец!
Новые веяния
Почти все дети ходят в детские сады и в школы в европейской одежде. В
Токио мы жили недалеко от школы. Каждое утро я наблюдала, как
девочки-подростки шли в школу и из школы.
Эмансипация японской женщины идет главным образом через школы. Влияние
иностранных учительниц, многие из коих американки, - сильно. Детские сады,
школы переходят на европейскую одежду, причем форма этой одежды проста,
удобна и небезобразна. Темные шерстяные платья, иногда матроски, чулки и
башмаки, но еще, должно быть, пройдет немало времени, пока японская женщина
приобретет привычные для европейского глаза манеры. Я почти не видела, чтобы
японка умела носить европейское платье.
От тасканья детей на спинах, скрюченного положения на татами - дети не
растут нормально: недаром статистика показывает, что за последнее время,
когда дети получают правильное воспитание в садах, школах, - рост японцев
значительно увеличился.
- Жили, - говорит Конисси-сан, старый друг моего отца, когда я начала с
ним разговор на эту тему, - жили и гораздо были здоровее. Теперь выдумывают
разные новшества. Наши дети все на рисе росли. Молоко матери и рис - вот и
всё. Коровьего молока не знали.
Конисси-сан прожил в России 30 лет. Два раза приезжал к нам. Ему 70 без
одного. Много детей. Старший сын - "крест нашей семьи", сказал Конисси-сан.
Увлекся спортом, делом не занимается.
А в Японии старший сын - это наследник отца. Он не имеет права выходить
из отцовской воли и обычно наследует дело отца. Часто у японцев на этой
почве бывают драмы. Старший сын хочет учиться, а отец велит торговать.
Иногда дело даже кончается самоубийством. Во всех пьесах японских фигурирует
обычно "старший сын". Для Конисси поведение сына - большая трагедия. Второй
его сын - толстовец. Живет в горах, далеко, так что туда по железной дороге
и не проедешь, - плетет корзины. У него убеждение, что все, что человек
сделает, так или иначе вознаграждается. Если отдать последний заработок -
так или иначе судьба вознаградит тебя. Если отдать последний рис, кто-нибудь
даст тебе работу, заплатит рисом или вообще как-нибудь да вернется отданное.
Он строгий вегетарианец. Старшая дочь учительница, другая учится.
У него японский дом. Годы, прожитые в России, мало на нем отразились,
разве только что у него есть самовар, который стоит на низеньком столе. Но
сидели мы на полу, на подушках, около хибати*, и сам хозяин разливал нам
чай. Жена его не вышла, пришли две дочери, но чай все-таки наливал сам
хозяин. Спит Конисси-сан на полу, пишет, сидя на полу, под ватным одеялом,
где греет его старческое тело хибати. Письменный стол у него есть, но он
презрительно задвинут в самый далекий угол, и хозяин им не пользуется.
Другой знакомый японец, Набори-сан, живет по-европейски, в кабинете у
него письменный стол, электрическое отопление. Но когда мы пошли обедать, то
попали в чисто японскую комнату. После обеда мы играли в разные игры с его
детьми. Семья необычно дружная, приятная. Когда стали играть, старшая
девочка обратилась к нам по-японски: "Можно Кунью-сан?" Это она просила
принять в игру их прислугу. Они ее любят как члена семьи. Это я наблюдала
везде. Прислуга "сан", и ее уважают и любят.
Чиба-сан студент. Один раз он пришел, молча поставил на пороге корзину с
яблоками. Потом подал письмо на трех страницах, где он говорил о своей любви
к Льву Николаевичу и о том, как он хочет со мной говорить. Письмо было так
прекрасно написано по-русски, что я решила, что Чиба-сан владеет языком, и
заговорила с ним на своем родном языке. Но оказалось, что он не может
связать двух слов. Он потом сознался мне, что всю ночь составлял это письмо.
Чиба-сан некрасивый, на его лице много-много мелких морщинок, но когда он
улыбается и показывает свои ужасные зубы, испещренные золотыми пломбами,
как, между прочим, почти у всех японцев, у него детское, доброе лицо. Он
хотел непременно мне подарить Полное собрание сочинений отца на японском
языке, я едва-едва уговорила его отказаться от этого желания, так как все
равно я прочитать по-японски ничего не могу. Он сказал мне: "Я хочу знать:
где правда?"
- Так вы ищите и должны найти, если вы будете искать у других, вы ее не
найдете, надо в себе найти ее.
- Нет, я нашел, я нашел ее у Толстого, - сказал он мне. - Он мяса не ест,
не курит, не пьет.
Он "старший сын". Его отец купец. Он заставил сына идти на юридический
факультет. "А я не люблю этой науки, - говорил Чиба-сан, - я хочу учиться
литературе, я хочу изучать русский язык, чтобы по-русски прочитать "Войну и
мир". Нет ни одного сочинения Толстого, которого бы я не читал. Я хочу ехать
в Россию. Но отец не позволяет мне. У меня есть брат. Я люблю его. Брат тоже
любит Толстого, кроме Толстого любит Тургенева и Достоевского. Если я не
смогу изучать русский язык, ехать в Россию, пусть брат все это исполнит, он
не старший сын".
Чиба несколько раз у нас обедал. Я его угостила борщом. Он съел, как я
иногда на японских обедах глотаю клейкий суп из сырой горной картошки, -
одним духом.
- Чиба-сан, хотите еще?
- Спаси, - сказал он (он всегда говорит "спаси" вместо "спасибо"), - мне
уже довольно.
В следующий раз, когда мы его пригласили обедать, он просто сказал:
"Спаси, мне уже довольно", хотя не начинал еще есть. Он боялся, что мы его
опять накормим борщом.
Чиба-сан каждый раз приходил с записочкой, которую он заранее составляет
по словарю на русском языке.
- Здравствуйте, простите, что я вам помешал поздним приходом. Можно ли
мне приходить по средам? - и при этом усиленно, как-то неестественно
перекатывает букву рррр.
Японское исскуство
Первые непосредственные впечатления ни к чему не обязывают, и потому
писать о них через неделю по приезде легче, чем через два месяца. Глаза,
слух, все существо человека радуется тому новому, непривычному и
прекрасному, что перед ним открывается. Теперь, через два месяца,
познакомившись с Японией несколько глубже и шире, я поняла, что для того,
чтобы узнать эту страну, нужны многие годы. Освоившись немного с укладом
японской жизни, мы уже не оглядываемся с изумлением на улицах, мы научились
кое-как изъясняться, пользуясь двумя десятками японских слов, умеем есть
палочками, но с каждым днем все больше и больше убеждаемся в том, что за
внешней простотой кроется сложная и неизвестная нам жизнь.
Я все время стараюсь уловить сложившиеся веками традиции, угадать
внутреннее содержание японской жизни. За это время нам удалось побывать в
театре, на выставках картин, на концерте японской музыки, познакомиться с
домашней жизнью японцев и присутствовать на чайной церемонии.
Японское искусство для нас "терра инкогнита"; некоторые отрасли его
остаются до сих пор не совсем понятными. Так, например, японский театр. Я
знаю, что мои соотечественники восхищались театром Кабуки, когда он приезжал
в Москву. Но сама я, побывавши два раза в театре, еще не разобралась в массе
странных впечатлений, таких необычных и совсем не похожих на реалистический
театр, к которому я с детства привыкла. Правда, что, побывавши во второй
раз, я начала уже привыкать к странным звукам голосов, минутами увлекаясь На курсах русского языка, которые мы открыли в Токио, старший брат был
самым аккуратным и прилежным учеником. Наша дружба продолжалась. Он говорил
уже немного по-русски, мы читали Тургенева, Достоевского, Толстого.
Юноша по-прежнему часто приходил к нам в дом и ездил с Марией-сан в
кинематограф. Ольга Петровна уже совершенно спокойно отпускала с ним дочь,
студент был своим человеком у нас в доме.
Но в один прекрасный день юноша не пришел на курсы. Нам сказали, что он
серьезно заболел и уехал на родину. Прошло еще несколько месяцев, он не
появлялся.
- Он больше никогда не придет, - сказал мне его друг. - Он был очень
болен, лежал в больнице, теперь ему лучше.
- Чем же он болен?
- Серьезно болен, нервно болен...
Так и не добились ничего. А перед самым отъездом в Америку я получила от
него милое, наивное и дышащее скромностью и самоуничижением письмо.
Он писал, прося простить его ради Христа за то, что он такой "неправдый",
любил Марию-сан, любил, любит и всегда будет любить Марию-сан, чистую,
чистую, как небо. Недавно во сне он видел Толстого, Ольгу Петровну,
Марию-сан и меня, и все мы простили его и любили... Он проснулся и зарыдал
от радости...
Милый, бедный студент, а мы не подозревали, какая драма разыгралась в его
душе!
Фехтование
Мы любили старика Идзюми-сан. Он был такой свой - русский, что мы
забывали, что это человек другой расы, другой культуры. Может быть, это было
потому, что он так долго прожил в России?
По-русски он говорил плохо, так что мы все - и Ольга Петровна, и Туся, и
я - покатывались на него со смеху.
Идзюми-сан часто бранил меня за неделовитость, непрактичность.
- Толстая-сан, - говорил он, - большой дурак.
Я делала вид, что обижаюсь.
- Почему же, Идзюми-сан?
- Вот деньги делать не умеет, большой дурак. Граф тоже был большой дурак,
- увидав недоумение на моем лице, прибавил: - вот большой умный дурак.
Ничего не надо, ничего не надо, все раздавает! Большой дурак! - И, широко
открывая рот и показывая полный рот золотых зубов, хохотал.
- А вы умный, Идзюми-сан?
- Я очень вумный, очень хитрый.
- А деньги умеете добывать?
- Деньги у меня мало, денег нету!
Один раз старик пришел грустный, грустный.
- Что с вами, Идзюми-сан?
- Вот я - "Живой труп"*. Старший сын, нехороший сын... учиться не хочет,
сакэ** пьет, все деньги давай, давай... Я хочу, как живой труп, уйти из
дома... Нe хочу семья, жена, дети... вот уйду...
Но это бывало редко. Он постоянно шутил, смеялся, коверкая русский язык,
и смеялся не только над нами, но и над самим собой.
Идзюми-сан казался старше своих лет: голова голая, лицо смятое, похожее
на потемневшую, залежавшуюся, мягкую грушу, он ходил, не поднимая ног,
волоча их за собой, и казался всегда усталым, разбитым. Мы удивились, когда
узнали, что старик - большой специалист по самурайскому фехтованию.
- Когда фехтовает, я как молодой, - говорил он. - Все забываю -
нехорошего сына, работу, забываю, что денег мало. Когда фехтовает, я
честный, чистый, фурабрый, как Бог!
Мы думали, что преподавание фехтования давало Идзюми-сан побочный
заработок, но, когда мы спросили его об этом, он даже испугался:
- Деньги нельзя! Вот чистый, когда фехтовает, о деньгах не думает!
У японцев есть обычай. Зимой, в самое холодное время, в течение
известного срока они должны вставать около трех часов утра и заниматься
каким-нибудь благородным спортом или искусством. Так, например, приверженцы
"Но" поют, играют на старинных инструментах. Идзюми-сан преподавал
фехтование.
- А почему же среди ночи?
- От сильный характер. Холодно, вставать не хочется. Идзюми-сан встает,
фехтовает, как самурай!
Один раз он пригласил нас посмотреть на фехтование.
За нами приехал громадного роста бородатый японец в темном кимоно и
широкой, в сборках юбке. Японцы бород не носят, и этот молодой человек очень
похож был на айна*.
В фехтовальном зале было много народа. Жена и дочь Идзюми-сан хлопотали
по хозяйству, готовили чай, ужин. Все собравшиеся, кроме Идзюми-сан, были
молодые люди, большей частью студенты, одетые по-японски, некоторые в
сборчатых юбках.
Нас усадили на полу, на возвышении, подали зеленый чай. Началось
представление. Одновременно выступили несколько пар в шлемах, латах,
кольчугах, юбках и белых таби. Противники низко поклонились друг другу,
скрестили рапиры и замерли. Мы жадно следили за ними, стараясь узнать среди
сражающихся Идзюми-сан. Нашего проводника, похожего на айна, мы признали
сразу - он был выше всех. Вдруг они все сорвались с места, дико,
пронзительно, по-звериному закричали. Посыпались удары по головам, плечам,
японцы метались со страшной легкостью и быстротой по мягкому, покрытому
татами полу, прыгали, отлетали друг от друга, налетали снова.
- Раз, раз! - глухо раздавались удары рапир. "Неужели они так бьют по
старой голове Идзюми-сан!" И вдруг мы узнали его. Он прыгал как-то боком,
семеня ногами, скакал, метался из стороны в сторону, кричал, его так же, как
других, били по голове.
- Неужели ему не больно? - беспокоилась Туся.
Сражение кончилось. Идзюми-сан проиграл. Противники низко, в ноги,
поклонились друг другу и через несколько минут, переодевшись, присоединились
к нам. И нас поразило, что в них не было заметно ни следа не только
ненависти, но даже возбуждения борьбой. Расправив свои широкие юбки, они
спокойно уселись рядом с нами, и только старик Идзюми дышал часто и тяжело,
голая голова его ничуть не пострадала, а только блестела больше
обыкновенного.
- Вот уставал, - сказал старик.
Одна пара сменялась другой. Мы уже устали смотреть. Жена и дочь
Идзюми-сан приносили и уносили подносы. Пили много сакэ, постепенно
разгорались лица, ожесточеннее сыпались удары, более дикими становились
крики сражающихся. В перерывах между фехтованием пели песни, играли на
разных инструментах.
Мы решили ехать домой и пошли к выходу. Высокий айн вырос перед нами и
молча пошел впереди по направлению к станции.
- Спасибо, спасибо, Идзюми-сан, - кричали мы, поспешая за бородатым.
Да, мы сами того не знали, как мы привязались к старику Идзюми-сан. А
вместе с тем он забыл нас. Недели три его не было. Я хотела позвонить в
редакцию, но не сумела этого сделать, хотела поехать, но откладывала. И
в
...Закладка в соц.сетях
