Жанр: Мемуары
Лосев
...рьбе за
смысл", едва отговорили. Было тогда Лосеву 92 года. Так всю жизнь смысл и искал, вот
почему бессмыслица пребывания в лагере на великой стройке канала им. Сталина угнетала.
Кто его знает, может, и здесь был высший смысл, человеку, даже глубокому философу, не
понятный. Видимо, Лосев все-таки подозревал его наличие. "Когда-нибудь, - писал он, - я
увижу смысл в этой бешеной бессмыслице" и "улыбнусь своим былым страданиям" (19/II1932).
Более того, в письме от 6 марта 1932 года он прямо признается: "страдания мои
нужны миру и мировой истории"... "все это осмысленно". Хочется жить "все равно как, но
лишь бы с каким-нибудь маленьким смыслом". Когда-нибудь все равно придет время, чтобы
расстаться "не только со смыслом жизни, но и с самой жизнью". "Как осмыслить явную
бессмыслицу" лагерного существования(14/IX - 1933)^ Выход один: "быть только
послушным и смиренным" (6/Ш- 1932). Быть послушным - значит нести послушание, а
ведь Лосев - философ и монах в послушании. Во всей лагерной бессмыслице монах
сохраняет спокойствие молитвой, а философ, памятует платоновского "Парменида" с
учением об "одном" и "ином": "Если есть что-нибудь одно, то все иное (слышишь? Именно
все иное) тоже есть (или возможно)" (14/IX-1933).
Несмотря ни на что, вопреки всему, "жить хочется", "мыслить, чувствовать, творить
вместе с людьми, с народом, создавать жизнь для себя и других, жизнь хорошую, глубокую,
веселую и богатую, жизнь и мысль чистую, уходящую в таинственность глубины, но и ярко
плещущую здесь снаружи, красивую, радостную, духовно-сладкую, сильную! И страдать
хочется, но так, чтобы от этого расцветала душа" (14/IX- 1933).Аведьуже40. "И все
собираюсь жить". Не знал Лосев, что ему предстоит путь в 95 лет.
В. М. Лосева, как уже говорилось, мимолетно видела Алексея Федоровича в Бутырках.
Сведения о нем она получила от своих родителей, с которыми трижды встретилась 22
сентября, 2 и 5 октября. Они же передали А Ф. вещи и деньги. Старики-родители
трогательно заботились о своих арестантиках. Отправляют посылки то Валентине
Михайловне, то Алексею Федоровичу. Нужен лук, чеснок, да и варенья хочется, - сладкое
любит А. Ф. А то и сапоги пришлют, ходить по болотам да воде, по дождям и слякоти. Без
очков тоже нельзя, одни разбиты, другие украли уголовники, и А. Ф. просит сразу две пары,
про запас.
Родители посылают продукты дочери, а она отрывает от себя и пересылает мужу.
Кроме того, хлопотать надо, документы передавать в Красный Крест Пешковой, через
друзей, знающих ее близко, и начальству в управление лагерями.
Как бы ни утешала Валентина Михайловна, что разлука необходима, "надо нам и врозь
пожить", - тоже испытание, "сколько людей страдает", "за грехи наши идем в ссылку", - но
и ей тяжело.
Живет она на Алтае, прекрасной цветущей земле , в Боровлянке, вблизи станции
Соколинская, по Бийской железнодорожной ветке. Здесь смыкаются Сибирь и Алтай,
суровые морозы и жаркое, короткое лето, роскошные голубые ели, пихты, кедры, горные
быстрые речушки, буйное цветенье трав, кустов, деревьев с неслыханным ароматом и
невиданных размеров. Горы мягкие, складками, холмами уходят вдаль, все в синеве,
бесснежные, в лесах, и только гордая Белуха возвышается в ледяном шлеме.
В этакой красоте - лагерь. Рядом с лагерем отроги алтайских гор, кругом вековые
сосны, "чудные, родные, ласковые краски на небе, какие горизонты" (13/XII-1931). А ночи -
какие звездные! Только здесь понимает лагерная населыпща, что значит "настоящая
звездная ночь". А уж восходы и закаты солнца! Сама-то худенькая, малокровная,
изможденная, "листик, от родного дерева оторванный". "Кружит ветром, а куда прибьет"?
Тяжела неизвестность.
"Я - глубоко одна сейчас", - пишет Валентина Михайловна, но душой с родными
среди чужих людей. И не жалуется. Это вообще главная черта Валентины Михайловны. Она
никогда не жаловалась. Она выслушивала жалобы и тоску и призывы о помощи, всегда
рвалась помогать, чем могла, молитвами, ободряющими словами, книгами, продуктами,
деньгами. О себе пишет в тонах бодрых - все хорошо. В комнате пять женщин
административно-технического персонала, просторно, сухо, тепло. Работа статистическая.
До службы идти всего километр. Хорошо и это, для прогулки, быть на воздухе. Главное -
постоянное место и постоянная работа.
Многое вокруг напоминает, как ни странно, о прошлом. Высокие, гладкие, тонкие,
стройные сосны. А вершины их "одеты скуфеечками", и краски на небе и земле
иконописные. Осторожная Валентина Михайловна пишет: краски "русская живопись 15-16
века" (6/1- 1932), но адресат поймет. Об иконах вспомнила, родная.
И вдруг получила письма, сразу два от 12 декабря 1931 года и открытку от 6 января.
Вся прошлая совместная жизнь стала неожиданно настоящим. "Не хочет быть прошлым".
Удивляется ученый-астроном, "как наивно-бессильно астрономическое время". Тут же
вспоминает знаменитый платоновский миф об андрогинах, разделенных половинках, в
поисках друг друга. "Какой живой и реальный опыт" (25/1- 1932).
Затворница лагерная думает о воле, строит планы, как жить, где жить потом, может
быть, Казань или Ташкент. Там есть обсерватории. Значит, думает о будущей работе.
Неистребима тяга к свободе.
После получения писем от А. Ф. делится всеми своими "новостями". Какие уж новости
- два года прошло, как расстались. Вспоминает, что делала после ареста мужа, как читала
лекции в Горной академии, как собиралась взять лекции в Московском университете с осени.
Но судьба судила иначе. Умер о. Давид, через год после ареста в Казани умер Д. Ф. Егоров
(пишется, конечно, до наивности конспиративно: скончался "родной старик Дм. Ив.", "его
сын Митя" и т. д.), а сама в день свадьбы оказалась вместе с А. Ф., то есть арестовали. И что
видела мимолетно в Бутырках, сообщила. Вспоминает, как разрешили обменяться записками
12 марта (этого добилась голодовкой). С гордостью сообщает, как была старостой в камере
на 40-50 женщин и как это тяжко при ее строгом характере. Однако характер "не
обломался". "А уж надо бы" (5/11-1932). Думает о том, как А. Ф. бродит беспомощный в
темноте возле своих складов. "Ночь, гора, грязь, дождь, холод, тьма" (6/11-1932), а она как
споткнется, так сразу и вспоминает родного человека с глазами плохими.
Думает о хозяйственных необходимых мелочах: кто стирает, белье чинит, носки
штопает? Свою жизнь изображает в красках оптимистических. Живет вольно, только
квартира казенная, даже деревянный топчан есть, мечтает о маленькой печке. Работа
хорошая, правда, электричества нет, керосиновые лампы, но и это ничего, хочется
"провернуть" книги, из Москвы присланные. Трудно. Всегда на людях, никогда не бывает
одна. Утром на рассвете, при восходе солнца или вечером в звездные ночи уходит на
простор. Восторгается закатами и красотой перед восходом солнца и, глядя на небо поутру,
чувствует: "будет, будет нам радость и здесь, скоро увидимся", вспоминает как наяву
"родную верхушку", где стояли рядом два письменных стола (6/11-1932).
Время идет. Даже в феврале солнце светит по-весеннему, а "душа просится на
зелененькое да на голубенькое". Жить хочется на даче, одним, в скромном Подмосковье без
этих сказочных восходов и закатов, зато вдвоем. Память об о. Давиде, опекавшем своих
"ребятишек", вся в настоящем. Трудно этим "ребятишкам" жить врозь. Хоть на
какой-нибудь верхушке, голубятне поселиться, но вдвоем. И работать, наукой заниматься, а
не учетом валки леса. По-особенному ощущает она разлуку и запрет "Диалектики мифа" -
"не надо миру знать всю сокровенную глубину нашей жизни" (13/II-1932). Вспомним, что
А. Ф. со своей стороны думал иначе - не мог не выразить свою индивидуальность, даже
сознавая угрозу ареста. Настоящий философ - тот же художник - внутренний смысл
предмета требует своего выражения, сущность должна стать явленной в максимально
ощутимой форме, стать исповедью. Валентина Михайловна чувствует в этой отваге и
дерзости нечто греховное - отсюда и наказание. А. Ф. признает здесь промысел Божий. От
него не уйдешь.
В 20-х числах февраля (а 23-го именины Валентины Михайловны) заключенная Лосева
отправилась в редкостную командировку в город Бийск посетить обсерваторию и выверить
метеорологические инструменты. Она теперь не только статистик, но и метеоролог.
Странным показалось ей это как бы свободное пребывание в городе. Пусть маленький,
пусть глушь, но есть гостиница, кино, театр и есть еще не закрытый храм. В театре не была,
но "музыку послушала". А как хорошо бы 23 февраля, в день именин, послушать вместе
"любимую музыку". А. Ф. поймет, о какой музыке пишет друг с Алтая. Пение это церковное.
В храме была на службе заключенная Лосева. Нищих видела, слепцов, поют старые стихи.
Ходила и подавала нищим. Вспоминает: "Дай Бог подать, не дай Бог просить". И тут же
мысль: "Они думают, я человек, а я такая же нищая, да еще арестантка". "А может, и я
человек" (23/11-1932), задумывается арестантка. Она всюду видела в первую очередь
человека, "горе людское", даже "преступный мир" жалела, "несчастные" "живые люди",
утешения нет, а "душа просит любви, утешения"(2/IV- 1932).
И вот это ощущение себя свободным человеком, родившееся в Бийске, натолкнуло ее
на мысль соединиться с Алексеем Федоровичем во что бы то ни стало, взбунтоваться, писать
в Красный Крест, теребить Пешкову, Винавера, Фельдиггейна (если они еще там), друзей,
родителей, писать заявления в Новосибирск, прокурору по надзору за ОГПУ, в Москву
одному важному лицу во ВЦИК. Просит А Ф. тоже писать заявление в прокуратуру.
Началась совершенно безумная история, где все перепуталось и смешалось. Приезжали
родители Валентины Михайловны навестить своего зятя, привезли продукты, позаботились.
Татьяна Егоровна обшила, обштопала, обстирала. Вдруг пришла телефонограмма из 2-го
отделения Свирлага об обязательной явке. Заключенному Лосеву заявили, что его переводят
на пересылочный пункт для следования в Сибирские лагеря, причем это сообщили накануне
этапа.
За два месяца до этого Валентина Михайловна после всех хлопот отправилась с Алтая в
Белбалтлаг. 24 апреля она проезжала Свирь. Ехала хорошо, в санитарном вагоне, и 28 апреля
прибыла в поселок Медвежья Гора Мурманской ж. д. во 2-е водораздельное отделение.
Супруги Лосевы были как будто рядом. "Счастье было так возможно, так близко",
говоря словами из пушкинского "Евгения Онегина". Но, как всегда, вредная путаница. Лосев
направляет заявление в Управление Свирских лагерей, требует запросить Москву, Тройку
ОГПУ, которая ничего не имела против объединения Лосевых.
В результате несчастный Лосев сидит на пересылочном пункте за проволокой, "висит в
воздухе", каждую минуту ждет этапа в Сибирь. Есть нечего, купить негде, посылку не
получишь, вещи брошены в Важинах у друзей, с собой только самое необходимое. Шпана
выхватывает мешки и чемоданы, еще хуже, чем в Важинах, ни одного знакомого человека.
Наконец через неделю, 20-21 июня, пришел приказ "оставить на месте вплоть до
распоряжения". Слава Богу, хоть в Сибирь не отправят. А Ф. боится неопределенности,
главное, того, что Валентину Михайловну могут отправить на Свирстрой - "тут жить
невозможно", сообщает он (27/IV-1932). В Медвежку Лосева пока не пускают. Жить можно
было бы в г. Поденное Поле, на частной квартире. На лагпунктах жить вдвоем немыслимо.
"Голод, мокрые темные палатки и больше ничего. Изнурительная работа" (там же). На
пересылке посадили Лосева в отделение разбирать и приводить в порядок бумаги по 10- 12
часов при плохом освещении да без очков - "непосильно для глаз". Делать нечего, иначе
"потянут на общие работы - грузить баржи". "Помолись, чтобы я не ослеп", - просит он
друга. И еще сам над собой посмеивается: "Я весь, слава Богу, обворован, и теперь почти нет
ничего". При этом охватывает чувство чего-то в будущем "великого, лучезарного".
Благословляет жизнь, все свои страдания, и - благодарит за все (там же).
Так и живут они как будто рядом, но разделены. Пространство не малое - 300
километров и все - лагерь, все Архипелаг. Он на Свирстрое, она на Медвежьей горе.
Валентина Михайловна отправляет телеграммы в Москву, к родным, чтобы добились
направить мужа из Свирстроя на Медвежку. Наконец, 27 июля из ОГПУв Москве послана
телеграмма о направлении Лосева на Медвежку. Валентина Михайловна, как всегда,
бодрится: устроена хорошо, работа легкая, живет в отдельной комнате вдвоем с
машинисткой, разрешили каждый день покупать молоко, столовая для техперсонала
хорошая, в ларьке полная чаша. Есть библиотека, читальня, даже ученый библиотекарь Г. И.
Поршнев (будущий профессор). Можно выписать журналы, кое-что присылают из Москвы, в
том числе профессор, астроном Н. Д. Моисеев, научный руководитель Валентины
Михайловны, безответно ее любящий. Обидно, что в "Астрофизических трудах" ее родного
Института напечатана работа с участием Валентины Михайловны, а имени ее нет. Готовится
к печати работа, над которой она страдала 3 года, - и опять не будет имени. Как же тогда
диссертация, где бумаги, фотографии из Пулковской обсерватории - ничего не найдешь
Наука и здесь, в лагере, притягивает. Хочется поближе познакомиться с теорией квант,
"прерывность там сливается с непрерывностью", "ведь это все твои темы!" - восклицает
она(19/V- 1932). Хочет знать, что делается в естественных науках. А потом рассказать А. Ф.:
"Ты выберешь, что тебе нужно, изучишь, напишешь книжечку, а я буду с издателями и
типографиями говорить" (там же). Живет надеждою на освобождение в октябре - ноябре.
Твердо верит, "не бывает же тяжесть не по силам" (там же). И уже фантазирует о встрече.
Своей бодростью и радостью покрыть всю горечь, лишь бы увидеть радостную родную
улыбку. Солнца нет, листвы нет, цветов нет, сухой вереск, камни, мох, тучи и еще холод. Но
все это пустяки.
Любовь "в муке, в страдании, во всей этой полной непонятности"(26-27/V-1932).
Она утешает друга. А тот в свою очередь благословляет путь, по которому они шли и
идут. Философия, наука и мудрость о. Давида, афонского старца и о. Досифея из Зосимовой
пустыни - "стиль жизни, не понятный, может быть, никому из нашей современности, и
русской, и западной" (30/VI-1932). Между делом ждет каждый день из Москвы "писем и
жратвы". Пока ничего нет. "Впрочем все очень хорошо, очень хорошо" (там же).
А вот одни очки разбились, после скитаний по палаткам и баракам, а другие - украли.
Без очков работать 12 часов с бумагами немыслимо. Однако настроение "продолжает быть
светлым и бодрым"(10/VII - 1932) и посылочку старики прислали, "с голодухи съел в 3-4
дня" (там же).
Лосев арестован, а к г-ну профессору А. Ф. Лосеву идут письма от известной
книготорговой фирмы Карла Хирземана в Лейпциге (Karl W. Hiersemann) с благодарностью
за уплату необходимых сумм в 1929 году (19 июня 1930 г.) и с настоятельной просьбой
перевести денежный долг (2 марта 1932 г.), который в течение двух лет пытается получить
книготорговец. Как вежливый немец, он просит профессора "не отказать в любезности и
принять самые энергичные меры" к переводу следуемой суммы. Господин К-Хирземан
остается "с совершенным почтением" "в ожидании любезного ответа". Ответа не могло
последовать. Господин профессор зарабатывал себе свободу в лагере на стройке
Беломорского канала. Наивный иностранец не мог предполагать таких событий .
Не менее наивен оказался известный профессор философии Артур Либерт, отправив
также исправно прибывшее письмо (31 декабря 1935 г.) из Белграда в Москву на
Воздвиженку - профессору Лосеву . А. Либерт - профессор Берлинского университета и
глава "Кантовского Общества", членом которого был избран Лосев. После прихода к власти
Гитлера А. Либерт обосновался в Белграде, но не прекратил своей деятельности. Он создает
международную философскую организацию и философский журнал, обращаясь с просьбой к
своему русскому коллеге войти в Совет, состоящий "из ведущих философов всех
культурных стран". А. Либерт ждет согласия от профессора Лосева о сотрудничестве и
поддержке важного начинания.
Однако профессор Лосев в это время обивает пороги издательств и вузов, чтобы
получить работу. Он вернулся из лагеря отщепенцем, и заграничное письмо принесет ему
только непоправимый вред. О каком сотрудничестве с иностранцами можно говорить, если
за тобой неусыпно следит ОГПУ.
В 1932 году А. Ф. пишет Пешковой с просьбой ходатайствовать перед Коллегией
ОГПУ о поселении вместе с женой в одном месте лагеря, на частной квартире или там, где
жить можно вместе, а не бегать украдкой на свидания. Работа тоже требуется устойчивая, без
переводов с места на место.
Права была Валентина Михайловна. Не в октябре, а раньше, 7 сентября 1932 года
вышел документ, постановление Коллегии ОГПУ об освобождении заключенного Лосева.
Через месяц, 8 октября 1932 года Лосев перестал быть лагерником. Но куда деваться?
Валентина Михайловна еще заключенная. Он принимает решение остаться в лагере
вольнонаемным. В Трудовом списке А. Ф. Лосева есть приказ № 104 от 22/Х-1932 о
зачислении на службу в Белбалтлаг старшим корректором проектного отдела, затем ему
положили оклад - 180 рублей в месяц и назначили ст. корректором линейного бюро
проектного отдела. Продвижение по службе завершилось должностью технического
корректора линейного бюро проектного отдела в августе 1933 года.
Оба, Алексей Федорович и Валентина Михайловна, находились в пределах огромного
лагерного пространства, но каждый сам по себе. Он работал на Свирстрое вольнонаемным.
Она на Медвежьей Горе - заключенной. Уже стали сомневаться - увидятся ли. Виделись
изредка, давали разрешение на свидание. Сохранилось одно такое, от 12 мая 1933 года за №
312. Гражданин Лосев (значит, свободный) едет на свидание к заключенной Лосевой. Дают 7
суток - и то хорошо. Алексей Федорович 21 июля 1932 года прибыл на Медвежку из
Свирстроя. Начал хлопотать о соединении с Валентиной Михайловной, пока разрешали
только свидание, правда, недели на две. Во всяком случае обещают как-то устроить и работу.
Через некоторое время освобождают Валентину Михайловну и, наконец, можно пожить
вместе, на квартире, а не перебиваться в старой, сырой бане. Поселились на Медвежке в
Арнольдовом поселке, ул. Фрунзе, д. 10 (квартира Меланьи Ивановны Меркель).
Теперь, когда оба свободны, на длительное житье здесь, на севере, рассчитывать
нечего. Стройку канала завершают и начинают переезжать на новое лагерное место,
обживать, строить, губить тысячи заключенных уже под Дмитровом. Там опять канал,
новый: Москва - Волга, и начальником лагеря тот же С. Г. Фирин, что возглавлял
Белбалтлаг. Он потом сам погибнет в заключении в 1938 году.
Ох, уж эти начальники в лагерях. Сохранилась чудом у нас дома фотография, где за
столом сидят как раз начальники на фоне лозунга, призывающего бороться за канал. Какие
лица, типично лагерные, но не интеллигенты, политические, а настоящие уголовники.
Неясность положения очень беспокоит Лосева, оставаться на канале зимой - значит
опять тупая безвыходная работа. Ехать в Дмитров - тот же лагерь, и Москвы не видать. В
конце августа 1933-го Валентина Михайловна едет в Москву подготавливать новую
совместную жизнь, хлопотать о документах. А Ф. опять один, с глазами совсем плохо,
надеется, что "по вере" Валентины Михайловны все пройдет, но слепота уже грозит. В
лагере, как пишет Лосев, содом, идет переезд, собирают ящики, документы, готовят к
отправке, потом снова разгружают, разбирают, на службу не ходят, никто не знает, что
делать и чем толково заниматься.
Прощается и Лосев с Медвежкой, где все напоминает Валентину Михайловну и
прошлый год, когда Медвежка встретила его после свирских мучений тихим, ясным и
теплым летом. "Куда ни пойду, - пишет он в Москву, везде ощущаю какую-то тайную
надежду на что-то большое и чудное, и везде вижу тебя, твой тонкий и высокий стан, твою
измученную чуткую душу" (12/IX-1933). Все дорого - и мост с дырками, и неуклюжее
бревно, которое так и не перепилили, и озеро, и зеленые тона лесных ландшафтов, и бутылки
керосина, и гудки паровозов - все наполнено Валентиной Михайловной. Даже именины
Александра и Ксении празднуют по ее благословению. А ведь это Александр Александрович
Мейер и Ксения Анатольевна Половцева, его верный друг. Здесь, на Медвежке,
познакомились, духовно сблизились с Лосевыми . Также, как и началась там дружба с Н.
П. Анциферовым. Связи эти сохранили и после лагеря. Помню хорошо приезды к нам на
Арбат Ксении Анатольевны из Калинина (Тверь), где ей пришлось жить (скончалась она в
1949 г.), а Н. П. Анциферов имел обыкновение дважды в неделю посещать наш дом - жил
рядом, в Афанасьевском. Н. П. однажды рассказал, как он и его сотоварищи заключенные
вышли встречать жену Лосева, когда она только что появилась на Медвежке и как она всех
поразила своей необычной красотой не только внешней, но духовной, внутренней.
Чем ближе надежда на единение в Москве, тем больше грусти, вдруг что-то сорвется.
Пишет каждый день в Москву, думает о смерти и любви: "Хочется умереть вместе с тобой.
А любовь сильнее смерти. Смерть - что? Один момент, вот тебе и смерть. А любовь -
вечность"(12/IX-1933). Может быть, это сентиментально, но "единственное утешение" - пес
Рыжий, тоже спутник по Медвежке. Он под этой кличкой так и попал в повести Лосева.
Да, срочно уезжать, и ни в какой не Дмитров, а в Москву. Совсем по-зэковски Лосев
требует "Пенсию и паек! Давай сюда пенсию и паек! Пенсию и паек давай!"(12/IX-1933).
Чувствует, что одичал за последние годы, привык думать, что умирать надо "все равно на
этой навозной куче". Плохо. Только Рыжий - закадычный приятель, с ним не скучно. "Одна
ведь приблизительно жизнь и судьба". Только пес с миром переносит собачью долю, а
русский философ никак не может привыкнуть к собачьему режиму, хотя - "ко всему можно
привыкнуть" (19/К-1933).
Наконец решается уезжать 23 сентября, навсегда покинуть Медвежку. Но еще
задержался. На это есть основания, и серьезные. В трудовом листе указано - уволен по
собственному желанию 3 октября 1933 года.
Как ни мучительно ожидание свободы, приходится немного потерпеть, чтобы
профессор Лосев по праву вернулся в Москву. Лосевым выданы "красные литеры" - значит,
путь свободен без всяких ограничений. Ударники-строители Беломорско-Балтийского
водного пути имени Сталина получили награды. Более того, на руках важный документ.
Привожу его полностью.
"Управление лагерями, 1-ое отд. 19/'IX-1933 г. №81.
Согласно постановлению ЦИК от 4/VIII-1933 за самоотверженную работу на
строительстве Беломорско-Балтийского канала им. т. Сталина с Вас снята
судимость и Вы восстановлены в гражданских правах.
Основание: Постановление ЦИК СССР4/V1II-1933 г. п. 2
За начальника 1 отд. ГУЛАГ ОГПУ
Роспись (Шедвид)
Печать ГУЛАГ
ОГПУ"
Въезд в Москву, в дом на Воздвиженке свободен. Пусть разорена "верхушка" и там
поселился энкавэдэшник, пусть утеснили стариков Соколовых, пусть много книг погибло.
Зато снова вместе с вечным другом, а книги, они не только будут покупаться вновь, но
главное, свои будут написаны. А изданы ли будут? Не скоро, лет этак через 20, а то и
больше. Но об этом сейчас не думается. В Москву!
Пусть не думает читатель, что профессор Лосев забыл о своем призвании ученого и
писателя, находясь в лагере. Как и в тюрьме, он занимался ликбезом с заключенными,
обучал их арифметике, читал лекции, и не только для заключенных, но и для сотрудников
ГПУ. Свидетелем одной из таких лекций стал известный историк Н. П. Анциферов . Клуб
был полон, многие стояли, допущены были все желающие. Лекция о принципе
относительности Эйнштейна с философской точки зрения. Надо иметь в виду, что советская
наука была непримирима к Эйнштейну. Этого требовала высшая власть. В лагере читать
такую лекцию - дерзость. Может быть, сотрудники ГПУ не очень это сознавали. А впрочем,
кто его знает. Закончил Лосев так: "В "Интернационале" поют: "Мы свой, мы новый мир
построим". Теперь наука строит совершенно новые представления о космосе, представления,
которые дают мощный толчок философской мысли". Лектору устроили овацию.
Читал Лосев курс лекций по истории материализма, показав в заключение, что
представление о материи сливается с представлением об энергии.
Все это были любимые темы А. Ф. И в "Античном космосе", и в "Диалектике мифа"
новая картина мира вытесняет старые научные мифы, владеющие умами. Что же касается
материи, то Лосев никогда не делил философию на материалистическую и идеалистическую.
Материя и идея у него пронизывают друг друга, составляют целостное единство, дух имеет
свою плоть, идея Платона телесна, а материя пронизана духом и только тогда она жива и
дееспособна, она - телесное воплощение идей .
Конечно, в лагере нельзя было читать курс по истории идеализма. Думаю, что читал
Лосев курс истории философских идей, а назвал его сообразуясь с обстановкой.
Участвовал он и в кружке "друзей книги", в диспутах по докладам. Анциферов
присутствовал на докладе В. С. Раздольского по поводу книги М. М. Бахтина о Достоевском.
Лосев сказал во время обсуждения: "Разве можно говорить и писать о Достоевском,
исключив Христа!" Н. П. Анциферов даже попросил Валентину Михайловну, чтобы она
удержала мужа от таких заявлений. "Всего не перемолчишь", - ответила она грустно .
Н. П. Анциферов вспоминает об освобождении Лосева, его работе вольнонаемным, так
как Валентина Михайловна не была еще освобождена. Анциферов рисует замечательный
портрет этой женщины с "особой духовной грацией, одухотворяющей все ее движения". Он
видит ее, "блестяще образованную, умную, талантливую", но и самоотверженную. Она
оставила свою астрономию и посвятила мужу "всю свою жизнь, все силы своей богато
одаренной души", "безгранично веря в его великое призвание философа". "Каждая встреча с
ними была для меня большой радостью", - заключает Анциферов.
Могу добавить, что Валентина Михайловна астрономию старалась не бросать. В 1935
году она защитила кандидатскую диссертацию, которая была напечатана, об
эксцентриситете двойных
...Поділитися у соцмережах
