Жанр: Мемуары
Лосев
...бо отношениях, хотя были письма от о. Феодора Мака-ровского,
и в Москву к Лосеву приезжала с Кавказа игуменья Марианна Макаровская, только в связи с
описанием истории этого движения. В 1924 году старый афонец о. Ириней (Цуриков) ездил
на Кавказ примирять имяславский раскол, возникший по догматическим и личным вопросам.
Лосев признавался: "Нам не нравилось превращение имяславцев в обособленную от церкви
секту, и по этому вопросу мы спорили с ними" (15/ХII - 1930, л. 142).
Когда о. Ириней поехал на Кавказ, Лосев дал ему конспект своего доклада по
имяславию (4/Х-1930, л. 124). Однако монахи могли и не понять его, что, добавим,
совершенно естественно, учитывая философскую, а не только богословскую основу многих
докладов по проблемам имени, которые до сих пор хранятся в архиве А Ф. От вдовы Н. М.
Соловьева (он скончался в 1927 году) А Ф. получил бумаги от имяславцев с юга России, то
есть с Кавказа. И от В. А Баскарева Лосев получил документ, так называемое "Завещание"
монахов-имяславцев с Кавказа, но, однако, как говорил А Ф., "направленное не ко мне", а
переданное ему как "собирателю всех вообще документов, касающихся имяславия".
Эти бумаги, которые монахи, считая себя обреченными на смерть, завещали
рассмотреть ученым епископам, просмотрел и оставил в своем архиве Лосев.
Старый афонец о. Манассия, друг о. Давида, находившийся в Москве с о. Иринеем, в
дальнейшем уехал на Кавказ, где поддержал движение южных имяславцев против получения
паспортов, "антихристианских документов". Но о. Давид был категорически против этих
крайностей и не поддержал ни о. Манассию, ни игуменью закрытого на Кавказе монастыря
мать Марианну, приезжавших в Москву. А когда Н. М. Соловьев стал переписываться с о.
Манассией, вопреки о. Давиду, тот разошелся с Соловьевым, осуждая всякую политическую
окраску имяславских дел.
В. М. Лосева послала на Кавказ деньги имяславцам, но это произошло в связи с
кончиной ее брата Николая, так что деньги были посланы на поминовение. Последний раз в
Москве о. Манассия был в 1927 году(24/VII- 1930, л. 115).
Сам Лосев на допросе (17/VII-1930, л. 120) признался: "Мы далеки от имяславцев на
Кавказе, активно занимающихся политикой". Таким образом, хотя в справку Герасимова и
внесла пункт о вооруженном сопротивлении имяславцев под идейным руководством Лосева,
фактически на приговор такая формулировка не подействовала .
Но всего этого было мало. Еще требовалась и заграница, и папа Римский, и Русская
Зарубежная Православная Церковь.
У П. С. Попова интересовались, с кем из иностранцев он знаком. Агентурные сведения
дали материал о том, что П. С. Попов и его кузен Д. И. Щепкин через Чешское посольство
отправили за границу документ о гонениях на Церковь и веру в СССР. Сам Попов
поддерживал связи с представителем Чехословакии, был знаком с Мельгуновым,
приезжавшим в качестве эмигрантского эмиссара из Парижа в СССР. Мать жены Попова С.
Н. Толстая жила в Праге, и это одно было предосудительно. Плохо было и то, что Попов
знаком был и с профессором Кизеветтером (опять-таки из Праги), которого выслали из
Союза в 1922 году; знавал он профессора Р. Виппера (а это уже Рига), что вполне
естественно. Тот был профессором Московского Университета; знавал и Бердяева, а это
совсем плохо, ибо Бердяев выслан в 1922-м и живет в Париже (7/III-1931, л. 728). Видно, что
П. С. Попов допрашивающих не удовлетворил, так как его вскоре освободили, правда, как
говорилось выше, при помощи его жены, внучки Толстого.
В допросах упоминается какой-то разговор о возможном "крестовом походе" Запада,
если бы не повредило интервью, данное на заграницу митрополитом Сергием о
благополучии веры в Советском Союзе.
Кто-то донес, что Лосев якобы сказал о приемлемости для него католиков, "но без
ГПУ". Лосев, кроме того, не подписывал протеста советских ученых против выступления
папы Римского, а это несомненный криминал (4/Х-1930, л. 126). Плохо и то, что Г. В.
Постников, сын священника о. Василия Постникова, друг Лосева, рассказывал Лосеву
иногда о новостях политической жизни за границей и о новостях в церковно-политической
эмиграции (24/XI-1930, л. 140). Да и с философом Бердяевым А. Ф. был знаком в свое время.
Приезжал к тому же из заграничной командировки, как раз из Парижа, профессор-ботаник
Маркович, был у Новоселова и сообщил, что Декларация Сергия 1927 года расколола
Зарубежную церковь на две группы. Большая - согласна с Сергием, а меньшая, но зато
"авторитетная" во главе с митрополитом Антонием Храповицким (бывшим гонителем
имяславцев) - против, и сам Антоний даже выпустил послание под названием "Гласник",
который Маркович передал Новоселову (15/XII-1930, л. 141). В. М. Лосева твердо заявляла,
что Новоселов никогда не говорил о загранице и об эмигрантской деятельности, посещая
дом Лосевых (3/III-1931, л. 238), а молодого человека с иностранной фамилией, якобы
астронома, она не знает (там же).
В допросе Н. Н. Андреевой появился и некий, судя по костюму, иностранец по
фамилии Бернстрем, который приезжал к Андреевым от Новоселова, и ему были якобы
переданы бумаги для информации за границу, но, видимо, туда не успели попасть (15/IV1931,
л. 267). Этот загадочный иностранец, как я обнаружила, носит другую фамилию, и
вовсе он не иностранец, это общий знакомый В. Д. Пришвиной и Олега Поля. Зовут его М.
М. Бренстед. А то, что к Лосеву заезжал известный искусствовед Э. Голлербах выразить свое
восхищение "Античным космосом" и "сочувствие трудам" Лосева, так он и вообще русский,
еще до революции переписывался с В. В. Розановым и жил в Ленинграде (там от голода
потом и умер в войну). Профессор Б. А. Фохт (из семьи, несколько сот лет как обрусевшей) ,
с которым Лосев дружен, хоть и неокантианец и учился в Марбурге, но иностранцем никогда
не был (2/VI- 1930, л. 505). Так что с заграничным филиалом "Истинно-православной
церкви" тоже ничего у ГПУ не получилось. Все оказались русскими, не католиками и
действительно истинно православными.
В. М. Лосева находилась 6 месяцев в Бугорках, в общей камере на 40-50 человек, где
даже была избрана старостой, а с 26 декабря 1930 года по 23 июня 1931 года, то есть опять 6
месяцев, пребывала уже во внутренней тюрьме на Лубянке, но тоже в общей камере.
Валентина Михайловна на следствии все время старалась спасти мужа и много
обвинений брала на себя, даже отказывалась от знакомства с Н. Н. Андреевой(11/XI-1930, л.
234), с которой якобы увиделась только в тюрьме, правда, потом все равно пришлось
"вспомнить" и поездку в Ленинград, и переписку, и посещение Андреевых.
Валентина Михайловна твердо заявляла, что все лица, с которыми она встречалась,
"непосредственно политических задач себе не ставили" (12/Х-1930, л. 235), действовала же
она "по указанию своей религиозной совести", а уж оценивает ее пусть сама советская
власть (л. 236). Советская власть, по ее мнению, "является гонительницей религии" (л. 235,
оборот): "Всегда мое сердце, - твердо заявила жена Лосева, - будет за церковь, за родину,
так как понятие родины мне с детства было и сейчас остается связанным с христианством,
точнее с православием" (л. 237, оборот). Подчиниться гражданской власти можно в тех
пределах, "где это не противоречит моим религиозно-идеологическим взглядам" (там же).
Пытаясь спасти А.Ф., она даже заявляет, что ее роль в Дмитриевском движении
больше, чем роль Лосева: "Прошу считать меня виноватой во всем, в чем советская власть
считает виноватым его" (там же). Она считала, что церковь должна подчиняться власти в
вопросах, не касающихся веры, но другом советской власти быть не может, так как "идейно,
по вере, церковь и советская власть, конечно, враги" (15/117-1931, л. 242). Митрополит
Сергий же, издав декларацию 1927 года, отдал распоряжение, чтобы в церквах поминали
советскую власть, но наложил запрет молиться о заключенных, а это подорвало всякое
доверие к нему, который должен был в трудное время сохранить веру в чистоте. При всякой
власти Церковь молилась за заключенных в темницах и, пока она Церковь, должна и будет
молиться.
С митрополитом Сергием надо прервать каноническое общение, а не лицемерить,
осуждая Декларацию про себя, но не откладываясь и не подставляя себя под арест. "Силы
Церкви сохраняются не дипломатией, не политическими хитростями, не лицемерием и
прочим, а только Господом Богом; аресты же и ссылки именно увеличивают мистическую
силу Церкви, а не ослабляют ее" (л. 243). Лично для Валентины Михайловны Сергий
перестал быть православным епископом еще в 1922 году, когда она узнала об имяславии и о
Синодальном послании 1913 года, которое составлял именно он.
Антисергиане не борются с советской властью, они хотят сохранить "идейную чистоту
православной веры", но вполне возможно, что это движение могут использовать и в
политических целях. При всякой власти люди будут думать о вере. Если это враги, "то враги
честные, искренние", которые "не бьют из-за угла или в спину" (там. же). Валентина
Михайловна дала здесь пример замечательного исповедания веры.
Что же касается Новоселова, то его характеристика у Валентины Михайловны
исключительна по точности. В нем "редкое христианское устроение личности, моральная
высота, эрудиция в православной литературе, знание устава службы церковной". Последнее
Валентина Михайловна могла оценить, так как сама была прекрасной уставщицей и до
тонкости знала практику церковной и христианской жизни. Особенно ценила службу по
древнему уставу у о. С. Мечева и с ним беседовала на эту тему. А вот Лосев о. Сергия не
видел и не знал, добавляла Валентина Михайловна.
После отложения Валентина Михайловна стала ходить на Маросейку к о. С. Мечеву.
Новоселова Валентина Михайловна оправдывала, доказывая, что сама просила его давать ей
церковную литературу, и, как она полагает, такие же книжечки собирали сотни
православных людей.
Все было вполне в порядке вещей для жены Лосева - ходить по поручениям
Новоселова, принимать от него через незнакомых светских и духовных лиц письма. Писала
она Новоселову на имя Н. Н. Андреевой и в письмах обращалась к нему, как к Наталье
Николаевне. "Он так просил" (л. 247). Тоже наивная конспирация. Получив телеграмму от
Новоселова: "Сообщите Сереже Симы прощения недействительны" (то есть епископ
Серафим Угличский не считает действительным запрещение Сергия не поминать советскую
власть) тотчас же отправилась к о. С. Мечеву по поводу вопроса о "непоминании" (л. 244).
И к о. Серафиму Битюгову ходила в связи с отложением епископа Димитрия; раздавала
церковные бумажки, сама брала их. С А. Б. Салтыковым, который в церкви Воздвижения
читал обычно жития святых, вела Валентина Михайловна разговоры о делах церковных и
бумаги кое-какие передавала.
Не скрывала Валентина Михайловна о своем посещении храма на Воздвиженке, когда
отложился служивший там о. Александр Сидоров, то есть весной 1922-го. Бывали там с А. Ф.
часто, стояли на клиросе, подпевали, читали часы, приглашали домой священников на
праздники, о. А. Сидорова, о. Ал. Троицкого, о. Петра, о. Измаила. Бедная Валентина
Михайловна "не помнит" фамилии последнего, а ведь это о. Измаил Сверчков, близкий
Лосевым.
Иной раз ходила Валентина Михайловна в церковь на Ильинке (Никола Большой
Крест). Там служил о. Валентин Свенцицкий (он был настоятелем в храме Никола Большой
Крест), тот самый, что когда-то путешествовал к кавказским пустынникам), в приход
Грузинской Божией матери, на Поварскую, в Ржевском переулке (где якобы и познакомилась
с Новоселовым).
Спасая Лосева, утверждала, что отложившихся епископов он никогда не знал, а вот о
покойном о. Ф. Андрееве помнила, как он говорил, что "послушание в делах веры не
применимо даже в отношении к духовному отцу" (имея в виду Сергия и священников,
которые проповедовали безоговорочное ему послушание) (л. 246).
И вообще к участию в движении антисергианцев, признается Валентина Михайловна,
именно она привлекла Лосева, уговорила его написать письмо Новоселову весной 1928-го.
Она же уговорила А. Ф. "прокорректировать с точки зрения богословской имя-спавский
знаменитый документ "Большое имяславие" (л. 247), которое Валентина Михайловна читала
и до Лосева, и до Егорова, и до Олсуфьева. Она же в сокращенном виде переписала эту
бумагу и отослала назад к Новоселову, а полный экземпляр оставила у себя "для
коллекции", хотя и сокращенный оставила тоже в копии (это так называемое "Малое
имяславие") и с этим документом "совершенно была согласна" (там же).
С сокрушением признается Валентина Михайловна, что после ареста Новоселова весь
важнейший церковный архив передала Е. Ушаковой, человеку в этом деле совершенно
постороннему, внецерковному, хотя и православной. Обманула свою приятельницу во имя
дела Валентина Михайловна, сославшись на ремонт квартиры. "Мне очень тяжело, что я
виновата и не только в том, что втянула в это дело мужа, но еще послужила и причиной
ареста такого человека, как Ушакова", которая о содержании архива даже не подозревала. В
довершение всего у нее активный туберкулезный процесс и базедова болезнь. "Если она не
минует тюрьмы, все это на моей совести" (л. 248). К счастью, именно такое показание
Валентины Михайловны в дальнейшем дало возможность реабилитировать бедную
Елизавету Федоровну. Но в ссылку она все-таки попала. ОГПУ не посчиталось с болезнями.
Интересно, что Валентина Михайловна привела все бумаги в полный порядок, по два
экземпляра отложила для архива по истории Церкви, а остальное А. Ф. советовал сжечь, но
"как-то это не вышло со сжиганием, таквсе и отправила" (л. 249). Все бумаги Валентина
Михайловна пронумеровала хронологически, разложила их по темам, по новоселовским
названиям (например, "Ташкентская") или по содержанию ("имяславие", "апостасия", то
есть отложение).
После ареста Новоселова прошло примерно года полтора до ареста Лосевой, но уже не
с кем было переписываться, некому было передавать бумаги, никакого участия в
церковно-полити-ческой жизни не принимала и о церковных новостях тоже ничего не знала,
как и сам Лосев, "еще в большей мере", добавляет Валентина Михайловна.
Сожалеет после своей подробной исповеди жена Лосева, что антисергианское
движение не было в общем имяславским и оно, конечно, было бы ей ближе, если бы отход от
Сергия был основан на его гонениях против имяславцев (л. 249).
Ближе к приговору Валентину Михайловну перевели снова в Бутырки, откуда обычно
шли по этапу. Таким образом, супруги Лосевы оказались одновременно в одном узилище,
совсем рядом, Валентина Михайловна в 1-й камере.
Каждый день ходит она "на капли" (процедура глазная), дважды в неделю - в лавочку
и смотрит в окно, вдруг увидит родного человека. Записками обменялись с разрешения
следователя еще 12 марта (после чего перевели Л Ф. в общую камеру). Однако разрешили
записки не по доброте. Валентина Михайловна объявила голодовку, и после пяти дней
"вытяжки" (по ее словам) разрешение дали. Тогда еще иной раз обращали внимание на
протест. И политические были, и Красный Крест политический во главе с женой Горького Е.
П. Пешковой работал и помогал, всего-то два человека под ее началом на Кузнецком мосту,
24, на 1 -м этаже, а на втором - справочная ОПТУ, куда я когда-то ходила. (Теперь этот дом
снесен. А жаль, как напоминание.)
Видеть мужа - ни разу случай не представлялся. И вдруг 20 сентября за два часа до
объявления приговора увидела Валентина Михайловна в окно А. Ф., когда вывели
арестантов на прогулку, открыв калитку. Не буду пересказывать, а передам слово очевидцу,
а именно известной узнице ГУЛАГа З. Д. Марченко, которая по воле случая оказалась в
Бутырках в одной камере с Валентиной Михаиловной .
"Камера невелика, вдоль стен широкие нары. На них сидят и лежат женщины. Мой
приход встретили молча, дали осмотреться, староста показала место. Порядок был такой:
новенькая ложится на худшее, ближе к краю, к параше. Если кто уходит из камеры,
соответственно идет передвижка ближе к окну, где светлее и чище. Окна, насколько помню,
были наполовину закрашены. Козырьки на окна навесили позже, в камере стало намного
темнее, и нельзя было ничего увидеть во дворе. А пока редкая возможность выглянуть из
окна для нас большое событие, и это долго потом обсуждалось.
Уголовниц в камере не было. Поэтому порядок, чистота, тишина легко
поддерживались. Но что за разные люди вынуждены были здесь жить в тесном соседстве
друг с другом, спать бок о бок, слушать общие разговоры, дышать одним воздухом...
Первой мне бросилась в глаза молодая высокая, стройная женщина с одухотворенным
лицом: большие серые глаза, длинная коса, разделенные прямым пробором темные волосы.
Ум, энергия, воля и спокойствие... Это Валентина Лосева - астроном, глубоко религиозный
человек, жена бывшего преподавателя Московской Консерватории. Как я поняла из ее
рассказов, он был гегельянец, метафизик и соответственно наставлял своих студентов. Мало
того, жена смогла добиться в каких-то "сферах" издания его статей. Теперь ее обвиняли в
этом... Муж тоже сидел. Оба были раньше на Лубянке. Но ее увезли оттуда. Где он?
В передаче она получила гребень, где между узоров было выцарапано: "В ГПУ". И
вдруг...
Была жара, мы упросили разрешить приоткрыть окно, была видна часть двора и ворота
в соседний двор, куда выводили на прогулку мужчин. Кого-то вели из соседнего двора,
ворота приоткрылись, вереница гулявших там мужчин попала в поле нашего зрения, и
Лосева узнала рыжую бороду своего мужа... Миг - ворота закрылись. Все! Но как много
значит такая секунда для любящей женщины. Лосева вся засветилась. Значит - жив, значит -
здесь".
Мимолетно увидела Валентина Михайловна мужа, но какая радость, и записочку
передать сумела 24 сентября. А в ней слова:
"И великая милость Божия к нам, что и мы за грехи наши идем в ссылку на этом
свете". Книги же "страданием получают силу". Откуда взялись у заключенной сведения с
воли, но сообщает она в этой записочке, что книги после ареста А. Ф. "страшно стали
расходиться".
Следствие завершалось к сентябрю, и все ждали вынесения приговора. После
приговора (5 лет лагерей) разрешили 22 сентября свидание со стариками-родителями. А с
мужем не дали, хотя писала Валентина Михайловна заявление в Секретный отдел ОГПУ
некоему Горожанину 21 сентября 1930 года. Безрезультатно.
Приговор Лосеву вынесли 3 сентября 1931 года - 10 лет лагерей. После приговора
перевели в Бутырки, на пересылку. Там 20 сентября объявили приговор осужденному.
Коллегия ОГПУ вынесла свое решение по всем участникам монархической организации
церковников "Истинно-православная церковь". Если в начале дела этих участников было 48
человек (из них 10 привлекались как свидетели), то при завершении дела приговор вынесли
33, так как ряд лиц исключили из процесса.
Постановление гласило: приговорить к расстрелу с заменой на 10 лет лагерей еп. А.
Буя, свящ. А. Жураковското, к 10 годам лагерей А. Ф. Лосева, Н. В. Петровского, И. А.
Сверчкова, И. И. Ульянова, В. Н. Воробьева. М.А. Новоселова к тюремному заключению на
8 лет, Д. Любимова - еп. Дмитрия Гдовского - к 10 годам тюрьмы, М. М. Попова - 8 лет
лагерей. Остальные получили менее значительные сроки: В. М. Лосева-Соколова, А. В.
Сузин, А. Б. Салтыков, А. А. Никитин, Е. С. Добряков, Д. П. Дроздов, Б. А. Туголесов - 5 лет
лагерей; Д. Ф. Егорову 5 лет лагерей заменили высылкой в Казань на 5 лет. И. Петровых -
митрополиту Ленинградскому - заменили 5 лет лагерей на высылку в Казахстан; Н. Н.
Андреевой заменили 3 года лагерей на высылку в Казахстан, Б. В. Зевалин, В. Н. Щелкачев,
Н. С. Жураковская, жена о. Анатолия - 3 года лагерей, причем Щелкачеву лагерь заменили
высылкой в Казахстан. М. Н. Хитрово-Крамской получил 3 года лагерей с заменой высылкой
в В. Сибирь; Е. Ф. Ушакова, П. А Черемухин, Ф. С. Булгаков приговорены к высылке в
Казахстан на 3 года. С. Н. Соловьев - 3 года лагерей, И. Н. Хибарину зачесть
предварительное заключение. Н. Н. Дулову заменили 5 лет лагерей на условный срок и
освободили из-под стражи. Освободили также М. А. Коробкова, В. А. Баскарева, профессора
Н. Н. Бухгольца (дело прекратили). М. Т. Тихонова (о. Митрофана) досрочно освободили и
разрешили свободное проживание (вначале ему была назначена высылка в Северный Край
на 3 года .
Дело бедного М. А. Новоселова пересмотрели 7 февраля 1937 года, но приговорили
дополнительно еще к трем годам тюремного заключения. Как видим, приговоры по делу
"Истинно-православной церкви" были разнообразны и за редким исключением не столь
тяжелы, если учесть судьбу будущих узников ГУЛАГа . Видимо, ОГПУ, сфабриковавшее
это дело, участники которого больше рассуждали на религиозные темы, чем практически и
по существу действовали, само не верило своим выводам и решениям. И хотя было
потрачено много времени на следствие и на злобную демагогию во всякого рода справках и
обвинениях - все это дело оказалось дутым. Недаром в посмертной реабилитации Лосева в
1994 году (а я думаю, что все остальные участники дела тоже реабилитированы в связи с
указом 1991 года) отмечались "политические мотивы", а не существо дела, которые и
привели к репрессиям.
Герасимова, которая участвовала в следствии по делу "Истинно-православной церкви",
составила для начальства "Справку о роли профессора Лосева А. Ф. в антисоветском
движении". Под этим документом сия Герасимова, которую А. Ф. в письмах, если помните,
называл "ласковою коброй", значится как пом. начальника ИНФО ОГПУ (информационный
отдел, а это и есть следственный).
Лосев А. Ф., 37-летний профессор, по ее словам, идеолог наиболее реакционной
(православно-монархической) и активно антисоветской части церковников и
интеллигенции .
В этом замечательном документе во главу угла ставятся "Диалектика мифа" и
"Дополнения к диалектике мифа" - идейно-теоретическое обоснование правомонархической
контрреволюции. Оказался Лосев также "теоретиком и идейным вождем
контрреволюционного движения имяславцев", которые готовили выступления против
советской власти, оказывали вооруженное сопротивление (это монахи-то!) и в 29-30-х годах
на Северном Кавказе и в Закавказье были ликвидированы ОГПУ.
Актив контрреволюционного движения получал у Лосева идейное оформление и
теоретическое обоснование для своей практической деятельности. Лосев, таким образом,
становился теоретиком и идеологом не только имяславцев, но и целой группы научных
работников, верующих и монархистов, среди которых много молодежи, окончившей
советские вузы. Кроме того, опасный Лосев был связан с отдельными "марксистами",
сотрудниками "крупнейших научных объединений", которые в Лосеве находили "отдушину
для своих тщательно скрываемых реакционных настроений".
В итоге Герасимова видит в Лосеве "идейный центр для церковно-монархических
активно-антисоветских формирований", являющийся "поставщиком оформленной
реакционной идеологии для антисоветских интеллигентских кругов".
Помимо всего, обвиняемому вменяется еще важный грех - отчетливая ориентация на
капиталистическую Европу, где, по словам Лосева, идет "могучая работа" по очищению
философии от "скверны материализма" и совершается поворот "от Сатаны к Богу".
"Непримиримая борьба с Соввластью" - основа философско-исторической концепции
Лосева.
Составитель справки излагает в общих чертах "основные положения "Дополнений к
диалектике мифа", где рассматривается история человечества как борьба Христа и
Антихриста, Бога и Сатаны. Ступени же этого развития после погибшего под ударами
сатаны феодализма - капитализм, социализм, анархизм. Последний этап воплощения сатаны
(а это марксизм и коммунизм) - анархия. Спасение только в сильной, непримиримой,
активной Церкви, победительнице социализма.
К сожалению, пока проверить изложение мыслей и цитат Лосева не представляется
возможным (об этом выше), никто из обычных людей (ОГПУ не в счет, как и М. Горький) не
читал "Дополнений". Странно, что М. Горький, получивший от ГПУ эти "Дополнения", не
ополчился на концепцию Лосева о борьбе Христа и Антихриста. Видимо, он не нашел в ней
ничего оригинального, так как, думаю, читал в свое время трилогию Мережковского, его
публицистику и знал распространенность подобных идей в предреволюционной России (и не
только в ней), ставших для многих философов и публицистов общим местом. На
малограмотную Герасимову антитеза Христос - Антихрист произвела неизгладимое
впечатление.
Несмотря на брызжущий пролетарской ненавистью стиль справки, в ней есть ряд
полезных сведений. Так, выясняется, конечно, на основе допросов Лосева, что "Диалектика
мифа" была завершена в 1927 году. Осенью 1929 года написаны "Дополнения", так как
"Диалектику" надо было обязательно обновить. Есть указание на конфискацию "Диалектики
мифа" - значит она была уже напечатана. Известно, по косвенным данным, что она
продавалась, и в тюрьме с Лосевым был человек, купивший книгу, - письмо А. Ф. от 25/111932.
Ведь активность книгопродавцев всегда превосходит активность запретителей книг .
Узнаем о запрете Главлитом "Дополнений" - значит не были напечатаны. Встает вопрос,
какую же "брошюру" получил Горький (См. с. 132, примечание) и что изъяли при аресте
Лосева - рукопись, машинопись, а может быть, и верстку? Типография вполне могла набрать
текст, который и был послан в Главлит. У нас же цензура предварительная. Главлит не
разрешил, и все бы кончилось мирно, но Лосев вставил некоторые пассажи из "Дополнений"
в уже разрешенную к печати "Диалектику", а уже это одно нарушало закон и являлось
преступлением. Предлог для ареста был найден. Вспоминаю при этом какой-то странный,
тогда не очень мне понятный рассказ о том, как Валентина Михайловна на всякий случай
ловко спрятала верстку "Мифа" ("Диалектики" или "Дополнений"?), зашив ее в кожаный
валик дивана, где эта верстка и оставалась мирно лежать до бомбежки. А уж после фугасной
бомбы и пожара не то что верстки, но и дивана было не сыскать. Однако Валентине
Михайловне все мерещилось, что где-то этот диванный валик нашелся среди развалин. Я его
никогда не видела.
В дел
...Поділитися у соцмережах
