Жанр: Мемуары
Норильские рассказы
...е не раз "ботали по душам", выясняя то самое, о чем
печалились надписи на ляжках его подруги, - есть ли в мире счастье? Сеньку счастье
определенно обходило. Оно лишь отдаленно и лишь в раннем детстве общалось с ним, а
верней, "прошумело мимо него, как ветвь, полная цветов и листьев", по точной формуле одного
из моих любимых писателей, сказанной, правда, по совсем другому поводу. Сенька Штопор
вспоминал свое детство как некий земной филиал рая - чистый домик, цветущий садик, речка
в камышах, голуби на крыше, хмурый работящий отец, добрая хлопотливая мать, две сестры...
Впрочем, воспоминания были неотчетливы - прекрасные картинки в тумане. Зато
изгнание из рая запомнилось отчетливо и навсегда - люди в кожанках, оцепившие дом,
неистово рвущийся из чьих-то рук отец, зло рыдающая мать, рев двух коров, вытаскиваемых из
хлева, ржанье уводимой куда-то лошади... Отец пропал года на три или четыре, да и вернулся
не на радость - через несколько лет снова забрали - и уже навсегда.
- Началось раскулачивание, припомнили бате, что озорничал в гражданскую в какой-то
банде, - говорил Сенька. - Мать и меня с сестрами, натурально, сослали, только я, не будь
дурак, не захотел надрываться в уральском городке, куда нас привезли. Уже через три месяца
дал деру. Сперва промышлял по мелочам, кое-как жил, потом пристал к Ваннику, может,
слыхал, тут пахан был, мы звали его не иначе как Олегом Кузьмичом... Ну и поволокло по
кочкам, такая выпала судьба.
- Пошел по стопам отца, - подытоживал я его исповедь.
- Да нет же, батя воевал, а я промышлял. Олега Кузьмича вскорости разменяли, а мы
разбежались, каждый в особку. Ничего, на жратву хватало. Ты думаешь, я в лагере впервой?
Третий срок отматываю, И еще, думаю, не один срок схвачу.
- Где мать и сестры, что с ними - не знаешь?
- Откуда же? Сразу все связи побоку...
- А зачем тебе новый срок схватывать, когда выйдешь на волю? - допытывался я. - У
тебя теперь специальность неплохая - слесарь.
Он насмешливо подмигивал:
- Что такое срок? Лагерь. А нашему брату лагерь - дом родной, а на воле - отпуск.
Повеселимся в отпуску - и опять на работу в лагерь. Вот такие дела, Серега. Тебе не понять,
ты порченый. Книги, собрания, радио... нам на все это - с прибором!
Вот таков был Сенька Штопор, в юности Семен Михник, мой сосед и добрый собеседник.
Не уважить такому человеку я просто не мог.
В цеху я пошел к начальнику. Начальник, если разговор шел не о научных фактах,
обнаруженных в экспериментах, легко поддавался уговорам.
Так на нашем опытном заводике появилась маруха Сеньки Штопора, широкоплечая,
румянощекая, толстозадая, веселая девка. Звали ее Стешкой, а фамилий у нее было столько, что
все она сама не помнила. Ее определили в уборщицы. До обеда Стешка носилась с метлой и
тряпкой, поднимая во всех помещениях пыль столбом, а после обеда пропадала. Меня это
особенно не тревожило, но нашлись люди, близко принимавшие к сердцу ее таинственные
отлучки.
В мою комнатушку - она называлась потенциометрической - пришел химик Дацис и
мрачно пожаловался:
- Сергей Александрович, надо кончать это безобразие.
Я сидел у потенциометра и, забросив исследования электрических характеристик
растворов, писал унылые стихи. Огромный, вспыльчивый и недобрый Дацис работал со мной в
одной группе, и мы из-за сотых долей процента в анализах не раз ссорились до драк. Аналитик
он был великолепный и не терпел, если подвергали сомнению его данные. У меня характер
тоже был не сахарный.
- Кончайте, раз безобразие, - согласился я. - Собственно, вы о чем? Последние
анализы, по-моему, неплохие.
Дацис уселся на скамью и уперся тяжелым взглядом в стену.
- Не неплохие, а хорошие. Сколько вам надо говорить: если что не ладится, ищите у
себя! Стешка плохая, каждый день убегает.
Я удивился:
- Вам-то что за горе, Ян Михайлович? Уборщицы вроде не в вашем подотчете. Запирать
их на замок, как реактивы, не обязательно.
- А вы знаете, где она сейчас?
- Нет, конечно.
Дацис сказал торжественно и скорбно:
- У соседей.
- К геологам пошла?
- К геологам. Шляется из одной комнаты в другую. Что теперь о нас будут говорить -
ужас просто!
Я начал терять терпение.
- Ужаса здесь не вижу. Чистоту Стеша обеспечивает, а остальное нас не касается.
Хочется ей лясы точить, ну и, душа из нее вон, пусть точит.
Дацис зловеще покачал головой:
- Если бы лясы... Она ведь как? Только в те комнаты, где молодой народ: Покрутит
бедрами, подмигнет, засмеется, а они потом к нам на чердак...
- На чердак?
- А куда же еще? Самое спокойное место, еще до Стешки проверено. Вчера полевик
Силкин и керновщик Чилаев лезли по лестнице - последние гроши протирать. Столоверчение
было почище спиритизма. Она им в темноте такие потусторонние радости закатывала... И все
за десятку.
Я посоветовал Дацису:
- Бросьте эту слежку, Ян Михайлович. Стеша сама знает, как ей держаться. А если
завиден чужой успех, сэкономьте на куреве и сами займитесь спиритизмом. Не хочу об этом
думать.
Дацис ушел, но я продолжал думать о Стеше. Мне стало обидно за Сеньку Штопора. Он
был не такой уж плохой человек, этот грабитель. Я припоминал, как горели его глаза, когда он
расписывал Стешины достоинства. Черт его знает, как все обернется, если он услышит о ее
поведении. У Сеньки ни при каких шмонах не находили ножа, но я, его сосед, знал, что он
расстается с ножом только на время обыска. И, конечно, он таскал нож не для баловства, это я
тоже понимал - такие чувствуют обиды глубоко и на расправу скоры...
"Ладно, ладно! - утешал я себя. - Что я знаю о нем, то и она знает - будет
остерегаться. А - Дацису надо намекнуть, чтоб не трепался. Недаром все же говорят, что об
изменах жены мужья узнают последними". Сенька, однако, узнал обо всем в этот же вечер. Мы
сидели с ним на нижних нарах и хлебали "суп с карими глазками" - стандартную нашу
рыбную баланду, когда в барак влетела радостная Стешка.
- Сенька! - крикнула она. - Ну денек - трех фрайеров подмарьяжила.
Он вскочил на ноги, забыв о супе.
- Врешь, падла!
Она с гордостью бросила на нары три смятые десятки.
- Факт был в ..., следы на столе. Теперь я полноценная жена, зарплату приношу. Гони за
спиртом.
Сенька умчался в другой конец барака, снаряжать в поход мастеров по добыче
"горючего" - его даже в самые трудные дни войны можно было достать за хорошую плату,
Стешка игриво толкнула меня плечом.
- Посунься, начальничек! Даме полагается лучшее место.
Минут через пять на наших нарах появился разведеный спирт, американская
консервированная колбаса и сухой лук. Сенька налил мне полкружки.
- Пей, Серега! Надо это дело обмыть.
Стешка зазвенела, затряслась, еле выговорила подавившись смехом, как костью:
- Обмыть и пропить! Мать человеков пропиваем.
Сенька хохотал вместе с ней, а Стешка, быстрс опьянев, расхвасталась:
- Ты, Сень, руками работаешь, Сережка головой, а я чем? Без чего нельзя, понял! Без ума
проживешь, без рук проскрипишь, без хлеба перебедуешь, а без этого никак - самое важное,
значит!
Сенька, умиленный, поддержал ее:
- Верно, ну баба! Все в эту яму бросаем - деньги, свободу, жизнь. Ничего не жалеем.
Заколдованное место!
Я сказал им с ненавистью:
- Свиньи вы! Не люди, животные! Ни стыда, ни совести, ни чести! Последний кобель с
сукой порядочней - он хоть соперников отгоняет. Было бы у меня... Что бы я с вами сделал!
Я встал и пошатнулся. Сенька схватил меня за плечо и повалил на нары.
- Стешка! - крикнул он. - Плохо Сереге. Тащи воду, живо у меня, падла!
Меня укрыли бушлатом, вливали в меня воду. Я жадно глотал, зубы мои стучали по
кружке. Стешка подсовывала мне под голову какое-то тряпье, вытирала мокрой ладонью лоб,
говорила быстро и ласково:
- Лежи, лежи, не вставай! Ну скажи, как вдруг опьянел. И совсем не было похоже, что
пьян, ну ни капельки... Вот беда какая, скажи! Может, еще закусишь чего? Поправишься!
Но закуска не могла меня поправить. Я был пьян не от спирта. Меня мутило отчаяние.
Мое сердце разрывалось от скорби. Мне хотелось кричать, выть, кусаться, биться головой о
стены, плевать кому-то в лицо, топтать кого-то ногами. Потом бешенство стало утихать, я
забывался в чаду невероятных видений - вселенная танцевала вокруг меня вниз головой,
Стеша гладила мои волосы, я ощущал тепло ее ладони, ее голос обволакивал меня. Я еще успел
расслышать:
- Сенечка, может, раздеть его? Жалко бедного...
Он ответил сердито:
- Ладно, жалей! Сам раздену. А ты канай отсюда! На другое утро, после обхода
начальника, Стеша пришла ко мне в потенциометрическую. Я знал, что она прибежит
проведать, и приготовился к разговору.
- Что это со мной случилось? - сказал я весело. - Ничего не помню. От капли
спиртного опьянел, как пес.
Но она была умнее, чем я думал о ней.
- Ты одурел, - заметила она. - Я нехороший разговор завела, а Сенька, дурак, развел...
Ну, спирт сразу взял. Это бывает. Молодой ты - кровь играет.
Я попробовал отшутиться.
- Где там играет! Я недавно палец порезал, попробовал на вкус - кислятина моя кровь,
можно селедку мариновать.
Она сидела на скамье, широко раздвинув под юбкой полные ноги. Глаза ее, лукавые и
зазывающие, не отрывались от моего смущенного лица.
- Рассказывай! - протянула она. - Кислятину! Капнешь такой кровью на дрова -
пожар! Ты себе зубов не заговаривай.
Я спросил серьезно:
- А что же мне делать? Она засмеялась:
- Смотри какой непонятливый! Что все делают.
- Нет, скажи - что? - настаивал я, снова начиная волноваться. - Прямо говори!
- Да я же прямо и говорю, - возразила она, удивленная. - Без фокусов. Истрать пару
десяток, как из бани выйдешь - свеженький, легонький, не голова - воздух!
Она наклонилась ко мне, дразня и маня улыбкой, взглядом, плечами, приглушенным
голосом:
- И не сомневайся - ублажу! Для тебя постараюсь - ближе жены буду. Все увидишь,
чего и не думаешь!
Я тряхнул головой, рассеивая дурман, и показал на ее ноги:
- Это, что ли, увижу - надписи? Нечего сказать, удовольствие.
Она захохотала:
- А чем не удовольствие? А не хочешь, не смотри Я ведь делала для себя.
Она заметила на моем лице недоверие.
- Нет, правда! Не веришь? Сколько раз, бывало раскроюсь в бараке, погляжу на одну
ляжку, порадуюсь - хорошо, когда по горячему, слаще сахару. И вспомню то одно, то другое,
как было. А на другую посмотрю - заплачу - тоже полегчает. Театр в штанишках, на все
требования - не так, скажешь?
Теперь и я смеялся. Мы хохотали, глядя друг на друга. Она спросила задорно:
- Или не нравлюсь я тебе? Тогда какого тебе шута надо? А то, может, деньжат жалко?
Я покачал головой.
- Нет, Стеша, ты собой очень ничего, вполне можешь понравиться. И денег мне не
жалко, все бы отдал с радостью. Но не могу я по-вашему - без души. Боюсь, ты этого не
понимаешь.
Она встала и вызывающе сплюнула на пол.
- А чего не понимать? На даровщинке покататься любишь. Без денег можно только с
милой и Дунечкой Кулаковой... Мне цыганка ворожила на вашего брата - все короли
марьяжные, деловое предприятие. А в милые я тебе не гожусь, понял! Удовольствие оказать -
это моя работа, а для души я с человеком, может, плакать буду!
В этот день после обеда пропал и Дацис. Я заходил к нему в аналитическую
познакомиться с результатами последних анализов, но обнаружил, что он и не приступал
сегодня к разделке проб. Появился он только перед вечерним разводом и казался таким
усталым и сонным, что я, не желая затевать новой ссоры, промолчал.
Вечером у Сеньки снова была пьянка. Я ушел из барака, чтоб не участвовать в ней, и весь
вечер шатался по зоне. Я наталкивался в темноте то на столбы, то на проволоку. Я проклинал
себя, злился на себя, гордился собой. Нет, я не такой, как они! Ах, почему я не такой? Живут же
они, почему мне не жить? Человек животное - незачем себя обманывать! Что нужно Сеньке от
его марухи - только простые, как мычание, отправления. Хлеб он ест с большим
удовольствием, ну и правильно - любовь проще хлеба, она первичней, хлеб еще не
выдумывали, а уже любили. Зачем же ему ревновать, ему хватает, пусть и другим достанется,
ведь не ревнуют же, когда оставшийся хлеб берет другой? Вот, она, невыдуманная философия
жизни - принимай любовь: как хлеб, сам насыщайся, дай насытиться другому. Не жадничай,
тебе хватит, это единственно важное. А то обряжаешь кусок черствого хлеба как бога, не
насыщаешься им - поклоняешься ему!
- Да, ты такой! - сказал я себе. - И останься таким. Каким низменным станет мир, если
не обряжать любовь как бога! Нет, я не за ревность, ревность-низкое чувство, надо стать выше
ее. Но они-то не выше ревности, они ниже ее, не доросли до нее. Вот так - и точка! Они -
скоты, а ты - настоящий человек. И нечего тебе равняться с ними.
Я воротился в барак успокоенный. Сенька спал, распространяя запах перегара. Я смотрел
на него с презрением, жалостью и чувством превосходства. Впервые за много суток я в эту ночь
глубоко выспался.
Спустя неделю Дацис опять заговорил о Стеше.
- Совсем плохо с ней, - сказал он. - Пропадает девка.
- На чердаке? - осведомился я иронически.
- Нет, - возразил он серьезно. - У нее несчастье. Новый хахаль подвернулся, она с ним
путается. Совсем с точки слетела - каждый свободный час к нему бегает. Представляете, что с
ней Сенька сделает?
- Ему хватит, - ответил я равнодушно. - Он не жадный. Деньги она ему носит
по-прежнему. Если бы тут была опасность, вам первому следовало бы побеспокоиться.
Он забормотал, смущенный:
- Почему мне? Я честно расплачивался. У нее занятие такое, все понимают.
А на следующее утро Сенька зарезал Стешу. Он ускользнул из колонны в морозном
сумраке развода, пробрался в наш цех и подстерег Стешу, когда она шла на свидание со своим
новым другом. Он нанес ей шестнадцать ножевых ран, семь из них были смертельными. А
потом широким ударом распорол себе живот от паха до груди.
Я бежал вместе с другими к месту их гибели. Мысли мои путались. Что-то кричало во мне
отчаянно и возмущенно: "Сам ты, высший человек, способен был бы на это? Только ли
простые, как мычания, отправления искал он в ней? Да, правда, того, что предлагала она тебе,
ему хватало, он не жадничал. Но было, значит, и нечто, потери чего он не мог ни стерпеть, ни
пережить. Честно скажи, честно - ты заплатил бы за это такую страшную цену?"
Я кинулся к Сеньке. Он лежал спиной вверх, кровь широкой простыней покрыла вокруг
него землю. Я пытался поднять его, звал, обнимал за плечи. Он не отвечал - его не было.
Потом я обернулся к Стеше. Бледная, раскинув руки, она лежала рядом. Платье ее было
изорвано, на полных, красивых и в смерти ногах, причудливо змеясь, уходили вверх две
надписи: "Жизнь отдам за горячую ..." и "Нет в жизни счастья!". Что же, не напрасно она
всматривалась так часто в эту формулу своей души, все осуществилось: и не было в ее жизни
счастья, и отдала она жизнь за попытку его найти.
В ХИТРОМ ДОМИКЕ НАД РУЧЬЕМ
Не так уж много мне потребовалось времени, чтобы установить, что слухи о всевластии
уголовников в первом лаготделении преувеличены. "Своих в доску" в этом отделении было,
конечно, больше, чем в других лагерных зонах. Возможно, их здесь намеренно
концентрировали, чтобы легче контролировать их действия, а также чтобы, разделенные на
шайки "авторитетных паханов", они больше погружались в сведение личных счетов, чем
сколачивались на коллективный разбой. Это было опасно даже при наличии многочисленной
охраны и километровых "типовых заборов", то есть двойных рядов колючей проволоки. Если и
было у начальства такое хитрое намерение, то оно успешно осуществилось. Уголовники
делились на две обособленные касты - честноков и сук. Честноки или "воры в законе"
составляли клан истинных или честных воров. Я не раз слышал это забавное сочетание
"честный вор" от моего соседа Сеньки Штопора, он числил себя в этой блатной знати. Главной
особенностью "честных воров" было то, что они не вступали в служебные связи с лагерной
администрацией - работали на общих и специальных работах, кто как умел и кто на что
годился, но в "лагерные придурки" - на должности конторщиков, бригадиров, каптеров,
нарядчиков и комендантов - не шли, сохраняя независимость от местного начальства.
"Своими не командую, прошу по-человечески, ничего, слушаются" - так скромно описывал
свое назначение мой первый сосед в третьем бараке первого лаготделения, дядя Костя, пожилой
пахан, в прошлом славный медвежатник, потрошитель многих сейфов с хитроумными
запорами, а ныне слесарь-лекальщик ремонтно-механического завода. И доложу вам,
слушались дядю Костю все уголовники куда исполнительней, чем новобранцы в армии самых
ретивых сержантов из старослужащих. Впрочем, дядя Костя не примыкал ни к какому клану и
не создавал своего, ибо - так разъяснили мне знающие уголовники - у него специальность
высшей воровской квалификации - требует "личного искусства", а не "опоры на массы", по
терминологии того времени. В данном случае, естественно, имелись в виду воровские массы -
хорошо сбитые воровские шайки.
А кланы существовали даже внутри каст. Таков был маленький клан моего "крестника" -
шайкой по голове - Мишки Короля. Таков был клан отчаянного - в смысле убивать "ни за
что", не по делу, а по хотению - многократного убийцы Икрама, таков был зловещий
коллектив Васьки Крылова. Но главным, конечно, было то, что в лагере, к тому же в любом
лагере страны, кроме честноков существовали и суки. Говорят, что в иных ИТЛ командовали
честноки, - не знаю. Ни я, ни мои знакомые, переменившие немало мест заключения, таких
лагерей не знали. В нашем лагере владычествовали суки - и уверен, что таков был
нормальный строй каждого "добропорядочного" лагеря НКВД. Суки - те же уголовники,
часто с тем же тяжким клеймом - пятьдесят девятой статьей уголовного кодекса, карающей за
бандитизм, - вступали в служебные отношения с лагерной администрацией. Суки
командовали заключенными от имени администрации, являлись внутрилагерным костяком -
комендантами, нарядчиками, каптерами, писарями... Только в охране им не разрешалось
служить, и оружия они не могли иметь, хотя нелегально имели: ножи, заточенные напильники,
кистени. Впрочем, и мы, "пятьдесят восьмая", не чурались средств самозащиты. Я с друзьями,
к примеру, часто прятал в валенках либо в карманах нож, когда надобилось ночью ходить по
промышленной зоне, - вряд ли он мог помочь в схватке с шайкой из трех-четырех бандитов,
но душевное спокойствие гарантировал. Короче, на суках держался практически весь лагерь. И
если места заключения не превращались периодически в арену кровавых побоищ, а являли
собой правильно сконструированный организм, скрепленный жестокой дисциплиной,
своеобразной свирепой "техникой безопасности" - в бараках можно было спокойно жить и без
страха отдыхать, - то важная доля в службе порядка отводилась именно "ссученным" -
комендантам, нарядчикам и многочисленным стукачам, исправно разнюхивавшим, где чем
пахнет.
Между прочим, терминология лагеря не всегда адекватно описывала реальные
"производственные отношения" воровских каст. Мне долго слышалось в словечках "честноки",
"вор в законе" что-то уважительное, хотя в них была лишь попытка самоуважения разбойников
и насильников, людей без чести и совести, тех, кого в старину очень точно и емко именовали
христопродавцами. В формулах "суки" и "ссученные" я улавливал осуждение, гадливое
отстранение от чего-то нечистого. Но сами носители лагерной власти по-иному рассматривали
себя. Когда в зоне ТЭЦ честноки ухайдакали какого-то коменданта, он все повторял
немеющими губами:
- Скажите нашим... умираю как честный сука... Вряд ли честнок - "честный вор" - по
микрограммам содержавшейся в нем общечеловеческой честности чем-либо превосходил
такого же "честного суку".
Говорят, самые частые ссоры - семейные, самые долгие распри - коммунальной
квартиры, самые беспощадные войны - религиозные. Вражда честноков и сук никогда не
затихала, превращаясь порой в поножовщину, - та семейная вражда, которая признавала лишь
одно естественное завершение - кровь. После того, как Иван Дурак напустился на Икрама, тот
прирезал Дурака, а "Иваново кодло" "запороло ножами" самого Икрама, я спросил у Саши
Семафора, старшего коменданта Норильского лагеря, властно поддерживавшего порядок во
всех наших лагерных зонах:
- Не понимаю, Саша, зачем в нашу зону из лагеря при ТЭЦ перевели Ивана Дурака? Он
же, всем ведомо, враг Икрама. Сколько раз оба клялись друг друга прирезать.
- Именно потому и перевели, что грозились, - ответил Саша Семафор. - Конечно,
хотелось, чтобы Иван прирезал Икрама, но это уж кому пощастит. Дурацкие у нас законы, при
них без Дураков не обойтись.
- В каком смысле дурацкие, Саша?
- В самом прямом. Взяли и отменили смертную казнь. Это у нас-то, соображаете. После
великого раскулачивания дети расстрелянных либо ссыльных отцов... Куда им деться? На всех
жизненных дорогах - красные огни. Можете поверить, я эту бражку-лейку хорошо знаю. Вся
молодежь "воров в законе" из таких: единственный им путь - в бандиты.
- Среди ваших тоже хватает кулацких сынков.
- Даже больше. Блатной мир - социальные отходы революционных переворотов. Я сам
в этом смысле не исключение, если не для протокола... И в такой ситуации отменяем смертную
казнь! А что с Икрамами? Они же этим пользуются. Знаете, сколько лет заключения навешано
тому же Икраму? Да больше пятисот! А если точно - 525 лет! Каждые два-три месяца судят,
каждые два-три месяца он - новое убийство. И новый срок отменяет все прежние - снова 25
лет. Сколько это продолжать? Единственный выход - напустить на такого Икрама духарика из
наших. Вы мне не верите?
Я верил Семафору. Он был уголовник интеллигентный, умный и бесстрашный
- "духарик" высшей кондиции. Как он один усмирил банду страшного Васьки Крылова,
я "видел собственноручно", выражаясь по Бабелю, и об этом еще расскажу. И я хорошо
помнил, как бандит из таких, двадцать раз судимых, - фамилии его не помню - равнодушно,
вполне по-деловому ответил на какое-то мое замечание: "Ты со мной не ссорься, мне тебя
прирезать - всего два месяца нового срока!" Ответ я принял с пониманием - два месяца назад
его осудили на очередные двадцать пять лет, и он уже психологически созрел "зарабатывать"
новые двадцать пять, отменявшие те, в которых он "отмотал" только два месяца. Лишь когда
восстановили опрометчиво отмененную смертную казнь, стало легче и правительству
радикально расправляться со своими реальными и выдуманными врагами, и лагерному
начальству - поддерживать угодливыми руками сук зыбкое спокойствие в лагерных зонах.
Я долго не знал, что реальная защита от блатных в первом лаготделении - как, впрочем,
и во всех остальных - обеспечивается усердными руками тех же блатных, только
откликавшихся на кличку "ссученные". И что порядок, создаваемый ими, достаточно прочен. И
Мишка Король не добил меня, когда в ярости метался по зоне, отыскивая плохо
запомнившегося ему дерзкого фрайерка, и больше ничего у меня не "уводили", после того как
сгоряча - для первого знакомства - донага раздели, и на пайку мою не покушались, и спать
не мешали, когда после ночной смены я уходил в "дневной похрап". В общем, и с
уголовниками жить было можно - полуживотным, чисто физическим существованием. А
впоследствии, вглядываясь в лагерное бытие, я с удивлением обнаружил, что и в нашем первом,
самом "блатном" лаготделении настоящие уголовники, профессионалы воровского и
разбойного промысла, составляют меньшинство - настолько малое меньшинство, что если бы
значение лагерников сосчитывалось, как на вахте, по головам, то мало кто вообще бы заметил,
что лагерь именуется "блатным". Но в зоне люди числились не по головам, а по нахрапу и
ловкости рук. Глотка у настоящего уголовника-духарика или лба - луженая, а руки такие
умелые на нечистые ловкости, что следовало лишь поражаться. В лагерном царстве процветала
показуха. Глубоко уверен, что она началась в нашей стране именно здесь, в
исправительно-трудовом лагере, истинном мире туфты, - и уже отсюда пошла победно
шествовать вширь и вглубь,
И не прошло много времени, как я - и с немалым удивлением - обнаружил, что даже в
нашем третьем бараке уголовники берут лишь ором и матом, но не числом. И здесь
преобладали бытовики и мы, "пятьдесят восьмая". И чем дальше шло, тем это явственней
виделось среди блатного лицедейства, среди того непрерывного спектакля, какому в бараках
предавались, и какой с увлечением разыгрывали сявки и шестерки, суки и честноки, духарики и
лбы, важные "авторитетные воры" и солидные пожилые паханы - в общем, красочный и
шумный мир всяческих "своих в доску". С началом войны и внешне лагерь поменял обличье. С
принципиальными отказчиками, открыто презиравшими любой труд, управлялись быстро и
жестоко - фронт требовал реального труда, даже по-старому "заряжать туфту" становилось
трудней, а уж дерзко отлынивать от работы!.. Формально любой лагерник мог не трудиться и
получать, оставаясь в бараке, "гарантию" - паек тюремного заключенного. Но реально это
было равносильно рытью себе могилы: никакая "гарантия" не гарантировала, что лагерное
начальство вытерпит такое безобразие. Бытовиков с небольшими сроками и мелкое ворье
досрочно освобождали и отправляли на фронт. Воровская знать притихала и пригибала плечи
- и в лагере кончалось былое приволье: надо было работать, все силы отдавать работе, фронт
требовал никеля, военного металла, без него не отлить танковой брони, пушечных стволов -
"диверсанты, шпионы, вредители, террористы" трудились усердней и лучше любого из "своих
в доску", и прочих воровских "друзей народа" - лагерное начальство быстро сообразило, на
кого, не афишируя это и не признаваясь в том, надо ставить. Один знакомый уголовник - из
умных - сказал моему собригаднику химику Яну Дацису, человеку злому и непредсказуемому
в поступках:
- Врезал бы тебе в хавало, да нельзя: подымешь хай, что нарочно увечу, чтобы не дать
идти на работу. Еще пришьют вредительство. Живи, пока война!
Вот такие были внешние обстоятельства моего бытия в третьем бара
...Закладка в соц.сетях
