Жанр: Мемуары
Норильские рассказы
...ашова. Их давно уже не было в Норильске, обоих еще перед
войной арестовали за что-то реально случившееся или нехитро придуманное - оба, наверно,
бедовали в каком-нибудь из лагерей. А за столом сидели, один рядом с другим, один
удивительно похожий на другого, два плотных лысых человека - и лишь приглядевшись,
можно было разобраться, что один помоложе и покрасивей другого. Помоложе и покрасивей
был Логинов. Вторым был Шевченко.
- Садитесь! - приказал Шевченко, показывая рукой на стул, и обратился к Логинову: -
Хочу тебя познакомить, Алексей Борисович, с начальником тепло-контроля на БМЗ. Я думал
его наказать за то, что публично опорочивает мероприятия по выдаче никеля, обещанные
правительству. А он сам задал мне трепку, да еще по селектору! Не хочу, говорит, с вами
разговаривать, пока не научитесь техническому языку. Жуткая личность! Ты его бойся, он и
тебе выдаст не меньше, чем мне.
Шевченко с удовольствием вышучивал наш телефонный разговор. Логинов улыбался. Я
вымучил из себя какую-то приличествующую улыбенку. Логинов сказал:
- С Сергеем Александровичем знакомы. Значит, такое же обследование у меня, что
проделано на БМЗ?
- Такое же, - подтвердил Шевченко. - И у тебя, возможно, не все в ажуре. - И он
опять заговорил со мной - уже серьезно:- Вы, конечно, не знали, что та скорость воздуха,
которую определили в воздухопроводах, абсолютно недопустима. Но что ее уже нельзя
превзойти, понимали, и за это вам спасибо. Но главное не в том, что вскрыты технологические
безобразия. Открывается и путь к повышению производительности плавильного цеха, о
котором еще недавно не догадывались. К нам самолетами уже доставляются части обещанной
воздуходувки. Она эффекта не даст, это вы Сорокину сказали верно. Единственный выход -
строить новые воздухопроводы. На днях я улетаю в Москву просить металл для
дополнительной нитки труб. Но я вызвал вас не для того, чтобы поделиться этими, в принципе
секретными сведениями. Хочу знать, чем сам могу помочь вам? О чем бы хотели попросить?
Я не хотел ничего выпрашивать. В бытовых мелочах я не нуждался, а свободы,
единственного, чего мне не хватало, Шевченко подарить не мог. Он вглядывался в меня, он
понимал, почему я молчу.
- Да, конечно, выпустить вас на волю я не могу, - заговорил он снова. - Но о
сокращении срока заключения похлопочу, это в моих силах. Вы жаловались, что без "ног".
Сегодня вас сфотографируют на пропуск бесконвойного хождения по городу. Больше не
потребуется посылать к вам, как к владетельному монарху, специальных курьеров или
выделять вооруженный конвой, чтобы лично увидеть вас и пожать руку.
Он подкрепил эти слова тем, что встал и пожал мне руку. Я был бесконечно смущен.
Обратно в свою лабораторию я бежал по тому же трубопроводу. А потом удивлялся, как не
сверзился с зысоты - от волнения пошатывался на узких трубах, как опоенный брагой. Вскоре
Белов порадовал меня, что готовится список на снижение сроков заключения особо
отмеченным за трудовое усердие заключенным. Мне намечается самая высокая льгота - три
года "досрочки".
- Да зачем мне так много? - удивился я. До "звонка" к приходу списка мне останется не
больше двух лет.
- Больше потребуем, охотней уважут. Виктор Борисович сказал - сделаем все, что в
наших возможностях.
Он сильно преувеличивал свои возможности, Виктор Борисович Шевченко, полковник и
ученый, главный инженер Норильского комбината, а в недалеком будущем генерал, доктор
наук, членкор академии, один из руководителей наших ядерных исследований. Список лиц,
удостоенных снижения сроков, был опубликован в следующем году. Мне, точно, хватило бы и
двух лет "досрочки", чтобы сразу выйти на волю. Но и года не было. В радостном списке я не
нашел своей фамилии. Спустя несколько лет, воспользовавшись знакомством с одной из
сотрудниц Управления Норильского ИТЛ, носившей форму армейского капитана, я узнал, что в
списке, подписанном самим Шевченко, я точно стоял из первых. Но против моей фамилии было
начертано синим карандашом: "Возр. Зел.".
Зеленского уже не было в Норильске. Возведенный к тому времени в майорское
достоинство, он в конце сорок третьего года умчался в Киев - "фильтровать", как выразился
однажды при мне начальник ГУЛГМП, генерал-майор Петр Андреевич Захаров, освобожденное
от немецкого ига счастливое население украинской столицы.
Белов постарался ослабить удар оперуполномоченного Зеленского.
- Подготовили новый список на досрочное освобождение, - сообщил он. -
Ограничились просьбой об одном годе. Вам этого хватит, а особого внимания к вам не
демонстрируем, чтоб не раздражать лагерное начальство, вы у них не на лучшем счету. Лично
прослежу, чтобы кто-нибудь не подпортил.
Белов обещание свое выполнил. В следующем списке на снижение сроков я значился в
объеме одного года. Этого мне и вправду хватило. Вместо 6 июня 1946 года - по "звонку" - я
вышел на волю 9 июля 1945 года.
Ни Шевченко, ни Белова в Норильске уже не было. Шевченко вне Норильска я больше не
видел, а с Беловым потом пришлось неоднократно встречаться. Я работал над повестями о
зарубежных и советских ядерщиках, а Белов, сдав многолетнее директорство на одном из
крупнейших атомных заводов, взял на себя руководство Кольской атомной электростанцией -
большего ему не позволяло здоровье. Он много помог мне - рассказами о деятелях атомной
эпопеи, организацией знакомства с ними, описанием важных событий и этапов нашей ядерной
промышленности.
До самой его - истинно безвременной - смерти нас связывала взаимная душевная
теплота.
"Ноги", подаренные мне Шевченко, внесли сумятицу в мое тесно ограниченное
внелагерное бытие. Мир, зажатый в нескольких стенах, внезапно расширился и переменился. Я
ощущал себя зверем, вырвавшимся из клетки, - радостно и боязливо. Помню свой первый
выход из зоны в город. Рука от волнения вспотела, пропуск стал горячим и влажным. Если бы
вахтер взял его в руки, он удивился бы странному состоянию этой книжицы с моей
фотографией в темном кительке. Но, даже не взглянув на меня и на пропуск, он только махнул
рукой - проходи, не задерживайся. Вахтеры не сомневались, что конвойные к вахте не
приближаются. И я зашагал за пределами зоны, один, без конвоя, как истинный "вольняшка" -
во всяком случае, уже полувольный. И у меня было чувство, что совершаю что-то почти
запретное и что поэтому все смотрят подозрительно. Я ловил брошенные на меня взгляды,
сгибался от каждого слишком внимательного глаза. Я шел наугад - по улице Горной к
вокзалу, к Угольному ручью, по улице Октябрьской через ручей Медвежий, по дамбе через
озеро Долгое в Горстрой - будущий город. Я не знал, куда ведут меня ноги, а расспрашивать
опасался. Человек, не ведающий пути, мог показаться и беглецом. Я не хотел, чтобы меня
задерживали и вели на допросы. Я только шагал по трем тогдашним улицам Норильска, из
конца одной в конец другой, поворачивал со второй на первую, с первой на третью. Только
восторженно шел и шел, все снова шел, и шел, и шел. Ни в магазины, ни в учреждения
заглядывать я не осмеливался, минуло еще несколько дней, прежде чем я позволил себе такой
отчаянный поступок - войти в магазин. Правда, мне и покупать было нечего, хоть деньги я
имел, почти все, кроме мелочей и пустяков, выдавалось по карточкам. Но я столько лет не
видел настоящих магазинов, что простое проникновение сквозь их двери представлялось
желанной целью. И однажды, войдя в магазинчик, я что-то все-таки купил - не то расческу, не
то зубную щетку
У выхода меня перехватил знакомый - рабочий опытного цеха, бывший
заключенный-бытовик, освободившийся еще до войны.
- Серега! - удивился он. - Вышла досрочка? Ну, поздравляю!
Я пробормотал что-то невразумительное, Он радостно продолжал:
- Столько не виделись, Сергей! Я на обогатительной, на войну не взяли, здесь нужен.
Жену завел, сынок есть. Идем ко мне, я живу неподалеку, сам построил себе балок. Дворец!
Комната, кухня, не поверишь. Жена обрадуется, это не сомневайся. Пошли, пошли. Чтобы
освобождение твое не отпраздновать - да никогда!
Я объяснил, что до освобождения мне далеко, а бесконвойный пропуск не дает права
ходить к вольным в гости. И уже поздно, надо возвращаться - пропуск не суточный, а до ночи.
- Понимаю, - сказал он. - Сегодня отпущу, а в выходной приходи. Запиши адресок.
Адрес я записал, но не помню, воспользовался ли приглашением.
Вскоре я обнаружил, что имеются маршруты приятней бесцельных блужданий по улицам.
Норильск с юга заперт от остального мира тремя угрюмыми горами - Шмидтихой, чуть
повыше 500 метров, Рудной и Барьерной, эти и пониже Шмидтихи, и не так массивны. В
ущелье Шмидтихи и Рудной зарождается Угольный ручей и дальше пересекает западную часть
поселка, постепенно превращаясь в дурно пахнущую клоаку от обилия притирающихся к нему
домов и балков. Однажды мы снарядили химиков проверить минерализацию ручья при его
впадении в озерко Четырехугольное - она по насыщенности солями превзошла морскую, а
пахла куда хуже моря. Выходы на запад запирала продолговатая невысокая горушка с точно
характеризовавшим ее названием Зуб. Дальше за горами на юге и западе раскидывались, я
потом в них проникал, небольшие долинки и плато - их покрывал кустарник и карликовые
деревца. Но даже с бесконвойным пропуском я не осмеливался забираться в такие районы -
слишком много колючих заборов пересекало путь, слишком много вахтеров интересовались,
куда и для чего иду. "Куда", я всегда мог объяснить, но на "для чего" убедительных ответов не
отыскивал: чистосердечное признание "на прогулку" звучало подозрительно.
Зато на север и восток от Норильска простиралась довольно далеко - до горных гряд
Хараелаха и Путорана - гладкая лесистая равнина. Я еще не знал, что именно здесь пролегает
один из мировых географических рубежей, - на запад от Норильска за Урал раскидывается
великая тундра, а на восток, уже до Тихого океана, столь же великая тайга - грандиозная
граница двух ландшафтов, перерубившая с юга на север Норильскую долинку. Но и не зная
этого, я стремился туда, на север и на восток, в лиственничные и березовые лески - та сторона
еще не была так опутана колючей проволокой, как юг и запад. И однажды летом 1944 года я
забрался так далеко на восток, что уже не слышал гуды заводов и грохот автомашин.
Я поднялся на голый холмик, за много тысяч лет осатанелые пурги сдирали с него любое
деревцо, пытавшееся выдраться из земли. Но весь он, этот круглый холмик, был окутан в
густой и теплый мох. Белый жестковатый ягель перемежался с темно-зеленой шерсткой
какой-то мягкой северной травки, а травку и ягель подпирал безмерно жизнелюбивый спорыш
- я был знаком с ним на Черноморье, встретил как старого приятеля и в Заполярье. Я сел
лицом на запад и осмотрелся. Впервые я обозревал Норильскую долину с высоты - она вся
была передо мной. Позади был еще неведомый мне лес, впереди картинно раскидывался
красочный пейзаж: Зуб, запирающий запад, справа здания города, слева обогатительная
фабрика, Большой и Малый заводы, коксохим и кобальтовый, а по краям промплощадки
квадраты лагерных отделений - четырехугольники белых бараков, сотни бараков... А над
всем этим цивилизованным миром - бараками и продымленными цехами "Северной стройки
коммунизма", как именовали Норильск в местной газете, - возвышались подпиравшие небо
горы, три горных барьера, отрезавшие наше жилье от "материка" - массивная Шмидтиха,
облезлая Рудная и островерхая Барьерная. Хоть и не на малом отдалении, но я увидел
сбегающий с раздела Рудной и Барьерной ручеек, поэтически названный Медвежьим. И хоть
этот ручей, сбежав с горы, еще тесней извивается по центру города, чем окраинный Угольный,
но все же до самого озера Долгого несет относительно чистую воду - ее не пить, но и не
зажимать носа. И я вспомнил, что верховья Медвежьего ручья пять лет назад, когда я терял
силы на котлованах Металлургстроя, где теперь раскинулся БМЗ, представлялись мне границей
достижимого мира, прекрасной границей, чистой, светлой и запретной. Я тогда много писал
стихов, среди прочих о первой осени в Норильске были и такие:
Все глуше шум Медвежьего ручья,
Все явственней пожухлых листьев лепет.
И все проникновенней слышу я
Земли и камня потаенный трепет.
Вникая в быстрый говорок берез,
Следя гусей изломанную стаю,
Я лом кладу украдкой на откос,
Бегу, хочу взлететь- и не взлетаю...
Я закрыл глаза. Мне было хорошо, впервые я ощутил себя вольным. "Ноги", лежавшие в
кармане кителя, унесли меня в освобождение от людей. Так было недалеко от них и так хорошо
без них! Я лег животом на холмик, обхватил его руками и целовал его шерстку, смесь ягеля,
спорыша и какой-то нитяной травки, хватая ртом корешки и землю.
Много лет прошло с того дня, а мне все кажется, что ощущаю ртом горьковато-терпкий
вкус набившихся в него камней, земли и листьев.
Блуждания за межами городских окраин стали важной частью моего бытия. В спокойные
часы, когда не ожидалось чрезвычайностей в цехах я уходил в "служебную командировку", так
это объявлялось требовавшим меня телефонным голосам. Это была и вправду служебная
операция - я служил себе, "работал над собой", как принято было тогда говорить - истово и
радостно утаптывал валенками или тяжелыми американскими ботинками, выданными вместе с
персональным кителем, то снег, то склизкую мшистую, валунистую тундру. В Норильске
загородные прогулки у вольных не вошли в обычай. В этом городе неслужебное существование
замыкалось в каменных стенах зданий либо в рваных досках и ржавой жести балков в
городских "шанхаях". Только мой добрый знакомый, физик Владимир Николаевич Глазанов, я
это узнал поздней, использовал, как и я, подаренные ему пропускные "ноги" для прямой
работы ногами в тундровом "Занорилье".
Выходы из города не всегда были бесцельны. Временами я превращал прогулку в
географическое исследование. Во второй половине января на широте Норильска кончалась
полярная ночь - солнце выглядывало на несколько минут над горизонтом. Но так происходило
только теоретически. На практике солнце еще долго и глухо скрывали горы. Солнце внизу, под
горизонтом, начинало в январе выдираться наверх - с востока на юг за спиной Барьерной, но
так и не показавшись, уходило позади Рудной снова вниз, за горизонт - радовать края, не
подозревавшие, что существует такое грозное время - полярная ночь... Юг, приходившийся
на долинку между Рудной и Барьерной, был местечком, где солнце выше всего поднималось в
небе, но только в начале февраля оно набирало силу высунуть сияющий ободочек в
междугорье. А до этого с середины января солнце давало о себе знать заревом, вспыхивавшим в
горной долинке ручья Ергалаха, текущего на юг между этими двумя горами. Сперва это было
светлое пятнышко, оно виднелось лишь несколько минут. С каждым днем пятнышко
расширялось, поднималось выше, делалось ярче. И в конце января каждый полдень горный юг
озаряла феерия светопожара. Он шел от Барьерной к Рудной, золотые и малиновые струи
вырывались из горных недр, образовывали сияющий полукруг - солнце предваряло свое
появление красочной аурой, короной света и красок. Но сияние тускнело, аура стягивалась, в
короне погасали ее сияющие лучи - солнце, так и не выбравшись наружу, снова погружалось
вглубь. И так должно было продолжаться до второго февраля, этот день считался днем первого
появления солнца над Норильском.
Мне всегда не хватает солнца. В древности солнцепоклонство было бы мне самой близкой
религией. Много лет в январе я выходил наружу и любовался - с восхищением и тоской -
попытками солнца выдраться из-под земли и уходил к себе считать дни до его появления.
Бесконвойный пропуск дал возможность сократить ожидание. Я бы не простил себе, если бы не
воспользовался такой возможностью. И во второй половине января 1945 года я вышел на
тайное свидание с солнцем.
Я заранее рассчитал маршрут. Солнце возможно было увидеть, лишь отдалившись на
север от трехгорья - "большое видится на расстояньи", говорил я себе. Оно должно
выскользнуть с западного склона Барьерной и, пересекая долину Медвежьего ручья, где пышно
бушевал световорот, скрыться за восточным склоном Рудной. Надо забраться подальше на
север и на запад, только там на несколько минут откроется солнце. На северо-западе
раскинулось озеро Долгое, питавшее водой котлы ТЭЦ и охлаждавшее ее генераторы. За
озером простиралось тундровое редколесье - даже невысокие лиственницы могли затенить
обзор. Я направился к западной окраине озера, за насосную станцию ТЭЦ.
Здесь я выбрал возвышенное местечко, затянутое льдистой броней, и стал ждать. В долине
Медвежьего ручья высветилась заря. На западе, севере, даже на востоке лежала лишь
посеревшая полярная ночь - на небе тускло посверкивали звезды. А на юге расширялось
пламенное полукружие, оно оттесняло сумрак, бросая багровый отблеск на восточный склон
Рудной. Багровое сияние превратилось в малиновое, накалилось до червонного золота - и
вдруг из-за неожиданно потемневшей на фоне сияния Барьерной выскользнуло солнце. Я
закричал, сорвал с себя шапку и подбросил ее вверх.
В первые секунды явления земле солнце было лишь узеньким ободочком, он быстро
нарастал, становился сияющим сегментом, сегмент обратился в полусферу, полусфера
вырастала в диск. На озеро за мной, на серую землю по сторонам, на скалистые обрывы Зуба
брызнуло сияние дня. Солнце вынеслось у западного склона Барьерной прямо из-под земли и,
слегка поднимаясь над поверхностью, быстро перемещалось к громадному массиву Рудной. Я
знал, что увижу солнце.
Но что оно будет так ощутимо двигаться, и не подозревал: люди привыкли, что солнце не
бежит, а плавно плывет по небу. Но сейчас; в первом своем явлении, оно торопилось, всего
несколько минут отводилось ему распорядком полярной природы. Оно побежало к верхней
своей точке над Медвежьим ручьем и стало закатываться вглубь земли. И я понял, что если
буду живым валуном торчать на приглянувшемся мне обледенелом пригорке, то солнце через
минуту-две совершенно скроется и снова меня окружит тот синеватый сумрак, который
называется полуднем полярной ночи - Солнце надо было догонять. Я соскочил с пригорка и
помчался за убегающим солнцем.
Солнце шло, как и положено ему, с востока на запад. Я бежал, чтобы продлить свидание с
ним, с запада на восток. Только так я мог отдалить миг, когда его прикроет щит высокой
Рудной. Я помчался по насту, вскакивал на валуны, обегал рытвины и щели - дорога была
неровна и скользка. Я стал отставать от солнца. Хоть и превратившее свой бег в неспешное
уползание, оно все отчетливей сближалось с Рудной. Настал момент, когда его край
соприкоснулся с камнем и стал пропадать за ним. Шар превратился в полусферу, полусфера в
сегмент, снова лишь узенький сияющий ободок, удерживаемый моим ошалелым бегом по
земле, еще виднелся на гребне массивной и хмурой горы.
И тогда я вскочил на водопроводную трубу и понесся по ней. От водонасосной станции
тянулись две нитки, питающие ТЭЦ рабочей и охлаждающей водой. Обе трубы были гораздо
шире воздухопроводов, по которым я бегал на промплощадке Укутанные в шлаковату, обитые
защитными досками, они были в диаметре больше метра и простирались на полтора-два
километ ра с запада на восток как раз по нужному мне на правлению. И хотя они местами еще
выше поднимались над землей, чем заводские, бежать по ним было удобней и безопасней.
Пока я взбирался на трубу, солнце пропало за Рудной. Лишь красно-золотое пятно на
краю горы показывало место, куда оно кануло. Но я не сомневался, что хоть на несколько
минут, но ворочу его. После первых неуверенных шагов по трубе, я припустил изо всей мочи И
с ликованием убедился, что обгоняю солнце Солнце пошло назад, оно двинулось в обратную
дорогу. Оно снова показалось из-за края горы только немного ниже места, куда перед тем
скрылось. Маленький ободок медленно вырастал в сегмент Январский мороз был ниже
тридцати градусов, ветра в тот день не случилось, я быстро промок от пота. Сердце бешено
колотилось я заглатывал ледяной воздух широко распахнутым ртом. Только звериное здоровье
да упрямый характер, восстававший на слабость, обеспечивали неистовый бег к новому
явлению солнца. Я знал, что вытащу солнце из-за горы. Я знал, что скорей свалюсь от
сердечного удара, чем остановлюсь - либо замертво пасть, либо вызволить солнце из камня.
И я добился своего. Солнце продолжало медленно выдвигаться назад. Сегмент снова стал
полусферой, полусфера округлялась. Настал момент, когда солнце оторвалось от Рудной и
повисло, свободное в небе. Нижний его край касался долинки, правый край еле не упирался в
гору, но оно было, было - яркое, свободное, одинокое в небе!
Я соскользнул с трубы на землю - пылающим лицом в снег, - хохотал, бил руками по
ледяному насту. Когда я наконец поднял голову, солнца не было. Густела быстро наступающая
ночь.
Минуты радости порой выпадали и в лагере, эти хорошие минуты помнились долго. Но в
тот день конца января 1945 года я знал не простую радость, а счастье. Я чувствовал себя
всесильным. Ибо я вызвал исчезающее солнце назад, полюбовался им и позволил потом идти
куда ему назначено.
Сергей Александрович Снегов: "Норильские рассказы"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
