Жанр: Мемуары
Норильские рассказы
...молодых
специалистов.
- Внушительно! - поддержал Кирсанов, старший мастер электропечей. - Электропечи
справятся, если не подведут ватержакеты.
- О чем и говорю! - Сорокин наконец спохватился, что пора придавать почти
товарищеской беседе видимость делового обсуждения. - Все упирается в ватержакеты.
Мстислав Иванович, вытянет плавильный цех увеличение на двадцать процентов? Филатов
сказал, что вытянет, он металлург хороший...
- Вздор! - отрезал Никитин, старший механик плавильного цеха. Он знал свои
ватержакеты гораздо лучше, чем самого себя. От плавильных агрегатов он никогда не ожидал
ничего непредвиденного, а как сам поступит в следующую минуту, не был способен
предугадать.
- В каком смысле - вздор?
- В самом обыкновенном. Чепуха! - Никитин обычно не затруднял себя техническим
обоснованием своих производственных решений. Зато и не ошибался в них. Он изрекал, а не
доказывал, но изрекал точно.
- А вы как думаете? - обратился ко мне Сорокин.
- Согласен со Славой. Ватержакеты работают на пределе. Чтобы выплавить большие
руды, нужно вдувать в печи больше воздуха, а откуда его взять?
- Учтено! - быстро сказал Сорокин, - На самолетах везут новую воздуходувку.
Шевченко и об этом говорил. Она даст прибавку воздуха даже на тридцать, а не на двадцать
процентов. Он все предусмотрел.
- Ничего полковник не предусмотрел, Сергей Яковлевич! На ватержакеты воинские
приказы не действуют. Скорость воздуха в трубе около пятидесяти метров в секунду. И в
черную пургу такого урагана не бывает. И соответственно - жуткое сопротивление в трубах, а
оно пропорционально квадрату скорости, вы сами это знаете. Поставите новую воздуходувку,
увеличите расход энергии, но добавки воздуха не получите - все съест увеличившееся
сопротивление в воздухопроводах. Новая воздуходувка будет забивать старые, а не усиливать
их.
- Положеньице! - бормотал огорченный Сорокин. - Завтра Шевченко созывает
совещание металлургов и электриков. Увеличение электроэнергии мы ему пообещаем, а подачу
воздуха? Воздуходувная станция числится за мной. Что я ему скажу?
- А вот так и скажи, как объясняет Сергей, - немедленно откликнулся Никитин. - Так,
мол, и так, полковник, рискованное дали обещание. Одобрить вашу опрометчивость не могу,
ничего не выйдет с увеличением никеля. Плавильные агрегаты покорны инженерным расчетам,
а не воинским приказам - точные у Сергея слова, их и повтори вслух.
- Ну, ты! - окрысился Сорокин. - Чтобы такое при всех! В вашу отпетую компанию не
собираюсь!
Никитин ухмылялся, мы были спокойны. Мы знали, что Сорокин к дельным работникам,
вольные они или заключенные, относится одинаково хорошо, а в интимных разговорах иногда
удивлялся, почему нас посадили, а он уцелел, а ведь могли и его, раба божьего, за то же "без
никакой вины" посадить. Он почти с отчаянием закончил:
- Наговорили! Одна надежда - не спросит меня полковник. Да я и не металлург, а
энергетик. Пусть за никель отвечают Белов с Филатовым.
Весь вечер мы в бараке перетрепывали планы нового начальника. И удивлялись, как
бесцеремонно обманывают самого Сталина нереальными обещаниями. И все согласились, что
если бы Шевченко был из гражданских, то его за беспардонное вранье правительству вскорости
бы посадили, но он полковник НКВД, а НКВД самое дорогое Сталину учреждение вывернется.
А в середине следующего дня ко мне прибежал курьер и срочно вызвал к начальнику БМЗ
Белову.
Александр Романович Белов сердито прохаживался по кабинету. И так посмотрел, что я
сразу сообразил: случилось что-то очень уж плохое. Начальник БМЗ никогда не позволял себе
грубости с заключенными. Но тон, каким он заговорил, свидетельствовал, что он еле
удерживается от ругани.
- Да вы с ума сошли! - так начал он. - Кто вас тянул за язык? В вашем положении
молчание не золото, а жизненная необходимость. И кому высказали свои сомнения? Сорокин
же не понимает, когда и что принято говорить. Он сегодня брякнул: "Ничего не выйдет с
прибавкой воздуха, так считает наш начальник теплоконтроля". Шевченко накинулся на
Сорокина, потом и мне досталось. "Вредителю, диверсанту, шпиону верите, а мне нет! Кто у
вас заправляет технологией, кого подпускаете к техническому руководству?" Вот такие
формулировочки! А за формулировочками - выводы. Вы не дурак, должны понимать, что
наделали.
- Что я говорил Сорокину - правда, Александр Романович, - попробовал я защититься.
Белов раздраженно махнул рукой:
- Правда или неправда - это не имеет значения сейчас. Идет война, правительству даны
ответственные обещания, их надо выполнять, а не оспаривать. Вечно попадаете в глупейшие
истории! Ведь предупреждал после недавней драки с вольнонаемным, что защищать больше не
буду. Теперь вас обвинят во вражеской агитации, в попытке опорочить правительственное
задание. Это не кулачная схватка, от таких обвинений не оправдаться!
Я молчал, морально убитый. Обвинение в драке с "вольняшкой" было неотвергаемо.
Собственно, драки не было, была защита от грабежа. Лаборатории теплоконтроля выделили
несколько американских нержавеющих трубок. Они были такие длинные, что в наших
комнатах не помещались. Мы поставили их встояк на лестнице. Там они и находились с
неделю, потом ко мне ворвался мой мастер, недавно попавший в окружение на войне и
награжденный после вызволения из него десятилетним сроком, и закричал, что нас грабят.
Мастер был парень дюжий, мог легко справиться с двоими, но предпочел - еще не освоился с
лагерными обычаями - не защищать кулаками свое добро. Я выбежал на лестницу. Дело было
серьезное. На большом ватержакете перегрузили руды, не хватило кокса и воздуха, печь начала
остывать- грозило "закозление". От "козла" обычно избавлялись тем, что вдували
водопроводными трубами кислород из баллонов в недра печи через нижнюю летку. Трубки
сгорали, одна сменялась другой, но температура возрастала и образовавшийся было "козел"
расплавлялся. На этот раз в плавильном цехе побоялись, что не хватит наличных труб, и
послали рабочих на розыски новых. Кто-то вспомнил, что в теплоконтроле имеется партия труб
высшего качества. Двоих рабочих немедленно отрядили за ними. Когда я выскочил на
лестницу, трубы уже тащили вниз. Я ринулся выручать свое имущество. Один из похитителей
убежал, другой, не выпуская добычу из рук, орал, что без труб не вернется, авария на печи
нешуточная. Но позиция для борьбы у него была незавидная, он стоял на лестнице внизу, я -
наверху. Я использовал свои тактические преимущества - трубы вырвал, ударив его концом
одной из них. Он покатился вниз и, матерясь, удалился.
А к вечеру меня вызвали к Белову. У него сидел забинтованный рабочий. На столе лежала
справка из санчасти, что у потерпевшего следы избиения железным предметом. Одновременно
выяснилось два важных фактора - авария на ватержакете ликвидирована и без моих труб, а
похититель их вольнонаемный рабочий подал заявление, что подвергся зверскому нападению
со стороны заключенного, когда принимал срочные меры к ликвидации аварии.
Александр Романович молча выслушал мое объяснение, потом обратился к рабочему:
- Сними повязки и покажи, как избили.
Тот поспешно распеленал лицо. Одна щека превратилась в сплошной не то синяк, не то
"багряк", глаз над "багряком" внушительно заплыл. Белов набросился на меня:
- Безобразие - по одной щеке били! В следующий раз, когда будут грабить импортное
оборудование бейте по всему лицу. Неплохо и руки покалечить.
А ошеломленному рабочему приказал:- Арестовывать за грабеж не буду, а попадешься
еще раз, сниму броню - и на фронт!
Когда рабочий ушел, Белов рассмеялся:
- На этот раз дешево отделались! Но могло быть и хуже, если бы аварию сразу не
преодолели. Оперуполномоченный Зеленский уже звонил - не подходит ли случай под
террористический акт заключенного против вольного или хотя бы под саботаж ликвидации
аварии? Я ответил, что подходит лишь под попытку вредительского использования ценнейшего
оборудования и защиту от такого вредительства. Он вас не терпит, Зеленский. Будьте
осторожны. В другой раз совершите глупость, могу и не суметь защитить.
Вот об этом случае и напоминал Белов. Он продолжал:
- Я сказал Виктору Борисовичу, что вы неплохой работник, на заводе в преступлениях не
замечены. Но Шевченко и слушать не захотел, так вы его рассердили. В четыре часа он вызовет
вас к телефону для объяснений. Будете говорить по моему аппарату. Я буду здесь же, но меня
не будет. Включу селектор и послушаю ваш разговор, ни словом не намекайте, что я
поблизости. Пока подождите в приемной, без пяти минут четыре входите. Секретарю скажите,
чтобы никого к нам не пускала.
Даже перед судом в Лефортовской тюрьме в апреле 1937 года я так не нервничал, как
перед разговором с Шевченко. Тогда, шесть лет назад, я еще наивно верил в правосудие. Шесть
лет тюрьмы и лагеря вытравили из меня "гнило-либеральные" иллюзии объективности любых
судилищ. Вероятно, я был очень бледен - Белов посмотрел на меня с сочувствием, показал на
стул, придвинул ко мне телефон, а сам откинулся на спинку своего кресла.
Ровно в четыре из селектора вынесся густой директивный басок:
- Большой металлургический, мне нужен начальник теплоконтроля.
Я поспешно ответил в трубку:
- Слушаю вас, гражданин начальник комбината.
И сейчас же начался разнос. Шевченко не говорил, а орал:
- Слушаете? Это я хочу услышать, с каким умыслом вы распространяете вздор о печах!
Такую чепуху, такую ерунду, такую нелепость! Мы мобилизуем трудовой коллектив на помощь
фронту, а вы вредными слушками всех дезорганизуете. И находятся пустомели, что верят
вашим преступным выдумкам! Отвечайте - с какой целью ведете подозрительную агитацию?
Я молчал. Много лет прошло с того дня, но и сегодня с жуткой отчетливостью помню
свое тогдашнее состояние. Меня заполонило отчаяние - это самое точное слово. Я понял, что
оправдания бесцельны - полковник госбезопасности, возведенный в главные инженеры
комбината цветной металлургии, не захочет слушать ни объяснений, ни оправданий. Я не
сомневался, что где-то неподалеку старший лейтенант той же госбезопасности Зеленский
жадно прислушивается по своему селектору к нашему разговору и с привычной легкостью
переводит ругательства Шевченко в пункты всеохватной 58-й статьи Уголовного кодекса
РСФСР. Я был обречен. Я молчал.
В голосе Шевченко раздражение смешалось с гневом:
- Что там у вас - телефон сломался? Почему молчите? Еще раз спрашиваю - почему
не отвечаете?
С тем же ощущением обреченности я ринулся в ответ как в пучину - вниз головой.
- Я не отвечаю, гражданин начальник комбината, потому что не понял ваших слов.
- Русского языка не знаете?
- Русский язык знаю, но термины, которые вы употребляете, мне незнакомы. В технике
их не используют.
- Какие незнакомые термины я употребил? Называйте!
- Да почти все, что вы сказали, гражданин начальник комбината. Вздор, чепуха, ерунда,
преступный умысел, подозрительная агитация, пустомели... Ни в одном учебнике
металлургических процессов я не встречал таких названий. Я ведь думал, что вы будете меня
расспрашивать о техническом состоянии воздухопроводов...
На несколько секунд замолчал и Шевченко. Я бросил взгляд на Белова. Он наслаждался
разговором. Его так восхитил мой отпор, что он уже почти примирился с моим неизбежным
арестом. Я понимал его. На заводе я был все же нужен, и ему не хотелось терять толкового
работника. Дерзкий разговор делал невозможным сохранение меня в лаборатории. Но что я
напоследок хоть "плюну в кастрюлю с борщом", смягчало для него неизбежные оргвыводы.
Но разговор вдруг принял неожиданный и для меня, и для Белова поворот. В голосе
Шевченко теперь слышались не раздражение и гнев, а насмешка. Он собирался - во
всеуслышание селектора - поиздеваться надо мной.
- Хотите поговорить о технике, а не о преступных помыслах? Хорошо, пусть техника.
Отвечайте сразу - без подготовки и без подсказки. Там у вас, наверно, кто-нибудь рядом
сидит, так пусть он помалкивает. Чем измеряете скорость воздуха?
- Приборами Пито и Прантля, - ответил я быстро.
- Откуда получили Пито и Прантля?
- Сам изготовил.
- По какому методу делали измерения и расчеты?
- По методике германского общества инженеров.
- Приведение к нормальным условиям было?
- Пересчитали на нуль градусов и давление в одну атмосферу.
- Измерительный аппарат? Как его очищаете? Рабочая жидкость?
- Микроманометр Креля. Очищали кислотой с хромпиком, рабочая жидкость
спирт-ректификат. Разброс показаний могли подкорректировать методом наименьших
квадратов, но не было нужды, разбросы несущественны.
- И получили пятьдесят метров для скорости воздуха?
- Так точно, гражданин начальник комбината. Пятьдесят метров в секунду.
- Чудовищно! Невероятно и недопустимо! Термины нетехнические, но иногда ругань -
самая правильная терминология. Теперь слушайте меня внимательно. Немедленно повторите
измерения скорости воздуха в десяти точках воздуховодов. Продолжительность измерений -
шесть часов при нормальном режиме плавильных печей, показания снимаются через каждые
десять минут. Данные наносите таблицей на ватман с чертежом воздуховодов и мест замеров,
пересчитываете на нормальные условия и лично доставляете мне в десять утра в Управление
комбината. Задание ясно?
- Задание ясно, но полностью выполнить не смогу.
- Что сможете и чего не сможете?
- Измерения и пересчеты сделаю, на ватман схему воздухопроводов нанесу. Но лично
доставить не смогу. У меня нет "ног".
Впервые в голосе Шевченко послышалось удивление:
- Вы калека? Мне об этом не говорили.
- Только в косвенном смысле, гражданин начальник комбината. Я подконвойный.
Пропуска для выхода с промплощадки в город не имею.
- Хорошо. В половине десятого к вам придет курьер и заберет материалы. И передаст
вам для прочтения мою книжку по контролю металлургических процессов. Мою в смысле
написанную мной самим. Довожу до вашего сведения, что моя инженерная специальность
технологические режимы в металлургии. Ученая степень кандидат технических наук. Думаю, с
инженером Шевченко вам будет легче использовать свои любимые технические термины, чем с
полковником Шевченко. Действуйте.
Селектор замолк Лицо Белова сияло. Я медленно отходил от трудного разговора.
- Как вы его! Нет, как вы его! - в восторге твердил Белов. - И не ожидал от вас такой
смелости, и Шевченко не ожидал. Он ведь пригрозил, что арестует вас за подрыв
правительственных заданий. Я вам этого не сказал, чтобы сразу не ударились в панику. Теперь
он вам плохого не сделает, ведь многие включили селектор и слушали, как вы его отчитывали.
Нет, как вы его поставили на место!
- Александр Романович, - сказал я с упреком, - почему вы не сообщили, что он
специалист по контролю металлургических процессов? Совсем ведь иной разговор мог
получиться.
- Сам не знал, что он пишет книги. И никто не знал. Он впервые это высказал. А насчет
разговора не беспокойтесь. Разговор - лучше и не пожелать! Теперь меня и другие поддержат,
если понадобится вас защищать.
В эту ночь из моей лаборатории никто не ушел. Все лаборанты - в основном
вольнонаемные девчонки и пареньки из сибирских городков и сел - остались, не спрашивая
времени. Все понимали, что разразился аврал, надо каждому постараться. У меня были свои
правила, приводившие в ярость нормировщиков и кадровиков, если узнавали о них, - но
кадровики не узнавали, среди трудяг лаборатории доносчики не уживались. Суть правил была
проста: работать, когда работа, и не притворяться работающим, когда работы нет. Это означало,
что в дни авралов "вкалывают до опупения", а в незагруженные дни можно и прогуляться в
тундру за ягодами, и возвратиться раньше смены в общежитие для вольных - или лагерь для
зеков - лишь не попадаясь на глаза административным "придуркам": пойманных на прогулах
строго наказывали. Мой тогдашний помощник - и сердечный друг на всю нашу остальную
жизнь - Федор Витенз показывал в эту ночь, что способен не только неутомимо ходить вдоль
воздуховодов, но и бодро бегать по ним, - а трубы из воздуходувной станции в плавильный
цех поднимались в иных местах над землей на высоту двухэтажного дома. О мастере Мише
Вексмане и говорить не приходилось. Подвижный и почти такой же худой, как и я тогда, он по
любому воздуховоду мчался, не уступая мне ни метра форы. А когда основные измерения
выполнили и лаборанты разошлись, мы с Федей завершили задание Шевченко: я рассчитывал, у
меня это получалось быстрей, он чертил, чертежник он был ровно на два порядка выше меня.
Всю ночь до утра меня грызли сомнения: может, раньше я ошибался и воздух мчится по трубам
вовсе не с возвещенной ураганной скоростью. Утром я успокоился, ошибки не было. Анализ
измерений показывал, что скорость воздуха именно такая, какую я назвал Сорокину: 51 метр в
секунду.
В предписанный час в лабораторию явился посланец Шевченко, вручил мне небольшую
брошюру, забрал чертежи и вычисления и предупредил: в двенадцать часов я должен ждать
телефонного вызова в кабинете Белова. Я показал Белову результаты ночных наблюдений и сел
в приемной читать книжку Шевченко. Мной запоздало овладевало смущение. Я потребовал от
Шевченко технического разговора, я думал хоть немного защититься от опасных политических
обвинений языком техники. Но Шевченко знал технический язык гораздо лучше меня.
Проработав на производстве несколько лет, я был в металлургии не так начитан, как наслышан
и "навиден", а он инженерно в ней разбирался. И посадить меня в лужу на этой, глубоко ему
ведомой почве металлургических закономерностей он мог куда проще и основательней, чем
гневаясь и ругаясь. Так это мне увиделось, когда я перелистывал в уголке приемной книжку
"Контроль металлургических процессов".
Я уже подходил к правде, но это была еще не полная правда.
- Срочно к Александру Романовичу, - сказала секретарша Белова.
Белов разговаривал по телефону с Шевченко. По довольному лицу главного металлурга я
понял, что нового разноса не будет.
- Да, конечно, так я и говорил вам, Виктор Борисович. - Белов глазами показал мне на
стул. - Он уже здесь. Передаю трубку.
В трубке загудел голос Шевченко:
- Ваш отчет - передо мной. Отношение к нему двойственное. С одной стороны -
отлично, с другой - безобразие! Словечки нетехнические, но других подобрать не могу.
Я осторожно поинтересовался:
- Что именно отлично, а что - безобразие, гражданин начальник комбината?
- Отлична проделанная вами работа. А безобразие - все, что эта работа показывает. В
моей книжке вы можете прочесть, что скорость вдуваемого в печи воздуха не должна
превышать четырнадцати-пятнадцати метров в секунду, а у вас она свыше пятидесяти. И
оспорить не могу, ваши расчеты сам проверил. В этих условиях монтаж новой воздуходувки
эффекта не даст. Все съест возросшее сопротивление в трубах, то самое, что вы объяснили
Сорокину и за что я собирался вас наказать. Но не радуйтесь, что наказания избежали. Всех нас
теперь надо карать за техническую безалаберность. Вы получите новое задание.
- Готов, гражданин начальник...
- Виктор Борисович.
- Готов, Виктор Борисович.
- К вам сегодня придут проектировщики-металлурги. Я приказал выделить для них
специальный конвой на промплощадку. Покажите им результаты измерений, ответьте на
вопросы. Пусть пораскинут мозгами, кто и как допустил до нынешнего нетерпимого состояния.
А завтра в десять утра явитесь на Малый металлургический завод. Я буду у начальника ММЗ
Алексея Борисовича Логинова. Вы Логинова знаете?
- Немного. Налаживал на ММЗ теплоконтроль, газовый анализ.
- У меня все. У вас?
- У меня - ничего, Виктор Борисович, - сказал я и положил замолкнувшую трубку.
- Поздравляю! - сказал радостно Белов, - До этой минуты тревога все же была. Новая
метла чисто метет, а эта - Виктор Борисович - не метет, а сметает. Строителям уже влетело
по шее. Горнякам, особенно рударям, грозил понижениями в должности, даже арестами.
Особенно коксохимикам попало. Кокс у них ведь какой: во-первых, дерьмо, во-вторых - мало.
К металлургам Шевченко пока помягче. Теперь торопитесь к себе, проектировщиков уже
доставили на промплощадку.
В лаборатории прохаживались два металлурга из проектной конторы: полный
неторопливый Бунич (не помню ни имени, ни отчества) и худощавый, очень подвижный
Александр Григорьевич Гамазин. Гамазин тыкал рукой в самописцы, автоматические датчики,
изодромные регуляторы, Бунич обводил уставленные приборами стены равнодушными
выпуклыми глазами.
- Устроился! - похвалил Гамазин. - Удельный князь, не меньше.
- Немного есть, - скромно согласился я, - С чем пожаловали, бояре?
- Нет, это вы говорите, что за катастрофа грянула? - потребовал Бунич. - Сколько лет
получали благодарности за проект БМЗ. Вдруг - трах-бах, ох, ах - недоработка, ошибка,
провал! И обвиняют, что злые пары из вашей кухни.
- Не всякому обвинению верь! - туманно высказался я.
- У меня принцип: никаким обвинениям не верю. Нет ничего проще и лживее
обвинений, - сказал Гамазин. - Итак, все тот же вопрос - что? И доказательства этого
"что"! На меньшее не соглашусь.
Я провел их в свою комнатку и показал ночные измерения. Гамазин присвистнул. Он
соображал легко, был скор и смел в своих решениях - инженерных, естественно. В
доарестантской жизни он трудился на Волховском алюминиевом заводе, участвовал в
проектировании и освоении Запорожского алюминиевого, а в Норильске
переквалифицировался из алюминщика в никелыцика - и уже считался специалистом по
никелю. Мне он нравился и как человек. Спустя двадцать лет, трудясь над фантастическим
романом "Люди как боги", я вспомнил Гамазина и назвал главного героя Эли Гамазиным: в
фамилии слышалось что-то нездешнее.
- Все ясно, княже! - воскликнул Гамазин. - Какой у вас диаметр воздуховодов?
Шестьсот миллиметров? Ха, чуть пошире канализационной трубы? А дуете на три
ватержакета? Не вижу пока ничего ненормального. Ни один закон техники не опровергнут.
Загадок нет. Вопрос исчерпан.
- Только ставится, а не исчерпан, - возразил я. - И загадка есть: почему вообще
создалась такая ненормальность? В книжке Шевченко, вот в этой, он мне сегодня прислал,
сказано, что выше пятнадцати метров в секунду скорости воздуха не должны подниматься. Как
же возникло подобное нарушение технологии?
- А на это пусть отвечает главный проектировщик БМЗ. Бунич, давай! "Что", нам теперь
ясно. Отвечай, почему появилось это "что"!
Бунич размышлял. Он всегда казался погруженным в размышления - даже когда ни о
чем не думал. Он медленно переводил очень темные, очень выпуклые, очень близорукие глаза с
одного на другого. У него неслышно шевелились губы. Шевеление губ всегда предшествовало
движению языка. Потом он заговорил.
- Кто тут произносил странный термин "загадка"? Никаких загадок не было и нет. Все
ясно, как свежеиспеченный блин на вычищенной сковороде. Да, он проектировал в последний
довоенный год БМЗ. И хорошо спроектировал - в Москве одобрили. В проекте
ненормальностей не было. Единственная ненормальность случилась уже после утверждения
проекта. Проект полностью не осуществили, вот и вся разгадка. Как мыслилась переработка
руды в проекте? Отражательная печь плавит руду на штейн, из штейна в конвертерах
выжигается железо, а в ватер-жакетах очищенный от железа файнштейн разделяется на никель
и медь, Классическая технология, идеальная цепочка. А где эта цепочка реально? Нет
отражательной печи, ее заменили большим ватержакетом. И в нем теперь не разделительная, а
рудная плавка,
- Побойся бога, Бунич! - закричал Гамазин. - Впрочем, ты уже в трех поколениях
неверующий, ты с богом не посчитаешься. Но ты же сам согласился на изменение проекта. Что
не построили отражательной печи - твоя инициатива.
- Моя, но почему? Выяснили, что руда плавится легче, чем предполагали, и можно
обойтись без отражательной печи. Огромное преимущество перед проектом! Но и отклонение
от нормы. Ибо если запроектировали хорошо, а получилось лучше, то это тоже
ненормальность. Радостная, но ненормальность! А заменив дорогую отражательную печь уже
построенным ватержакетом, позабыли, что на разделительную плавку требуется меньше
воздуха и что воздуходувки рассчитаны именно на нее. А тут - война! Не до переделок
воздухопроводов, давай скорее никель! До поры ненормальности не замечали: воздуху хватало.
Гамазин радостно хлопнул рукой по столу.
- Короче, головокружение от успехов! А после головокружения - головная боль: надо
ликвидировать искажение достижений. Бунич, ходом к Белову!
Белов, порадовавшись успешному выяснению загадки, вынул из сейфа две пачки махорки
- еще довоенной из Кременчуга - и вручил их проектировщикам. Оба, хотя и не курящие, с
благодарностью приняли роскошный дар - даже сибирская "махра" ходила золотой лагерной
валютой, о кременчугской и говорить не приходилось: Украина второй год лежала под
немецкой пятой, об украинской махорке вспоминали со вздохом.
Утром следующего дня я направился на Малый завод. От БМЗ до ММЗ было с
полкилометра, но дорога тянулась неровная, петляла меж валунами, проваливалась в рытвины,
вспучивалась колдобинами. Был и другой путь - по трубопроводам. Трубы опускались
местами до самой земли, местами вздымались над долинками и провалами. Укутанные в
асбоцементные плиты, стянутые стальными обручами, они были много удобней земных
дорог- для крепких ног, естественно. Я по этим трубопроводам и шествовал, и бегал, только в
пургу побаивался - при сильном ветре иных и на земле сносило, а на трубе никому не устоять.
В то утро погода была отличная, на высоте бежалось хорошо И я бежал с воодушевлением.
В обширном кабинете начальника ММЗ в 1939 году я имел свой стол. Я тогда занимался
исследовательскими балансовыми плавками, результаты которых Бунич и положил в
фундамент проекта БМЗ. И вошел в этот хорошо знакомый кабинет с чувством, что посещаю
родную квартиру.
Но не было ни моего маленького стола у правой стены, ни левого большого стола
главного металлурга комбината, тогда им был Федор Аркадьевич Харин. Остался лишь стол
бывшего начальника ММЗ Ром
...Закладка в соц.сетях
