Жанр: Мемуары
Норильские рассказы
...и слушал Шопена. Музыка наполняла меня,
рука Козырева, схватившая мое плечо, мешала. Не открывая глаз, я отмахнулся от него:
- Николай Александрович, музыка же... Еще несколько минут...
- Музыка? Какая музыка? - удивился он.
Я открыл глаза. В уши ворвался утренний шум стоголового барака, готовившегося на
развод, - мат, крики, стук ложек, зычные призывы нарядчиков, выкликающие своих
бригадников, - в общем, все то, чего я не слышал во сне. Из репродуктора, повешенного на
столб в середине барака, лились негромкие звуки рояля и оркестра. Козырев на мгновение
застыл, повернув лицо к музыке, которой не услышал в гаме развода. Спустя минуту из
репродуктора донеслось:
- Мы передавали концерт Шопена для фортепьяно с оркестром.
- Удивительно! - воскликнул Козырев. - Мы одновременно слышали разные звуки -
я барак, вы оркестр. Сергей Александрович, не выходите днем на работу в опытный цех. Вас
сегодня доставят на беседу с начальством БМЗ - Николаем Дмитриевичем Кужелем и
Александром Романовичем Беловым. В принципе все договорено.
Жизнь в заключении сделала очередной виток. Я говорил и с Кужелем и с Беловым. Они
приняли мое предложение - создать при заводе большую лабораторию термоконтроля,
выделили две комнаты для нее в обжиговом цехе. Уже на другой день приказом начальника
Управления металлургических заводов Владимира Зверева меня перевели на промплощадку -
три года прошло с той осени, когда я изнемогал, пробивая там ломом "крупноскелетную"
вечную мерзлоту. И я ушел не один. Федор Исаакович Витенз, один из инженеров ОМЦ,
согласился и на промплощадке работать вместе.
На исходе недели на новое место нашей работы явился разозленный Кириенко.
- Да вы с ума сошли, - сказал он. - Такие мы начали исследования! Вы понимаете, от
чего отказываетесь? Что теряете?
- Понимаю, Федор Трифонович. Отказываюсь от ссор с вами в связи с разным
толкованием физико-химических закономерностей. Отказываюсь от вечной нашей голодухи,
потому что у вас приработков никаких, а здесь можно и кустарно что-нибудь сварганить на
потребу вольных рабочих. С такими потерями я примирюсь.
- Я буду протестовать, - сказал он. - Я дойду до начальника комбината Александра
Алексеевича Панюкова!
Я пожал плечами.
- Федор Трифонович, вы же умный человек. Вы серьезно думаете, что Панюков отменит
приказ своего заместителя Зверева? Мне кажется, Зверев не из тех, кто разрешает поправлять
себя. Впрочем, вы его лучше знаете, чем я.
Кириенко сердито смотрел на меня. Он боролся с собой - отступить или сделать еще
одну попытку?
- Послушайте. - Он понизил голос: - Понимаю - скудный паек. Нам тоже не жирно,
поверьте. Знаете что? Я буду передавать вам часть своего пайка, тайно, чтобы не пронюхали...
А вы воротитесь в цех, и продолжим наши исследования... Столько раскрылось интересного!
Я часто злился на него, часто восхищался его бескорыстной преданностью исследованиям
металлургических процессов. Сейчас я был растроган. У него была семья - прекрасной души
жена Софья Николаевна, маленькая дочка, родители... Вряд ли семье хватало его пайка. Таких
жертв - и щедрых, и небезопасных для него - нельзя,было принимать.
- Федор Трифонович, я ценю ваше отношение... Но дороги назад мне нет, вы должны
это понимать.
Он повернулся и ушел не попрощавшись.
Козырев переехал в барак геологов и восторженно известил - наконец-то чувствует себя
человеком, ибо среди настоящих людей, а не среди бандитов, закамуфлировавшихся в
человекообразие. Он определился в поисковую партию и до зимы пропадал где-то в тундре -
на вольном воздухе и на вольных хлебах.
А я на новом месте столкнулся с обстоятельствами, для понимания которых не было
опыта. К лаборатории примыкал коттрель - система электрофильтров, улавливающих пыль из
плавильных и обжиговых печей. На частичках пыли создавался электрический заряд,
заряженные частицы прилипали к электродам, и, когда их налипало много, электроды
обесточивались и пыль ссыпалась в бункера. В этой пыли, выносящейся из металлургических
агрегатов, и никеля, и меди, и кобальта, а особенно платины и платиноидов было даже больше,
чем в руде, поступавшей на завод: исправная работа электрофильтров гарантировала
существенную прибавку товарной продукции завода.
Только ее не было - исправной работы электрофильтров. И вместо того, чтобы оседать
на электродах - проволочках . из нихрома, никель-хромового сплава, - дорогая пыль
свободно разносилась по Норильской долине. А электроды разъедала кислота, ее было полно в
газах, выносящихся из печей. И та же кислота разъедала стены электрофильтров, ядовитый газ
вырывался сквозь щели и душил людей. Падала тяга - и печи сбрасывали нагрузку.
Начальство завода потребовало, чтобы я разобрался, почему образуется серная кислота и
что сделать, чтобы ее больше не было. Создали техническую комиссию для исследования
аварий на электрофильтрах, я стал секретарем комиссии. Белов вызвал меня в свой кабинет.
Требуйте всего, что нужно, но катастрофу с электрофильтрами - срочно ликвидировать!
И учтите - наш оперуполномоченный, старший лейтенант Зеленский, заинтересовался
электрофильтрами. Это опасно, вы меня понимаете?
Я понимал Александра Романовича Белова. Я уже видел старшего лейтенанта Зеленского,
того самого, которого Козырев назвал противоестественной смесью каракатицы с человеком. В
обжиговом цехе грейферный кран переносил какой-то груз по цеху. Внезапно отключилось
энергопитание, кран раскрылся, груз рухнул на чугунные плиты пола. Питание отключалось
часто - электростанция работала не на пределе, а за пределом возможного, бывали и похуже
аварии, когда внезапно обесточивались линии. Я видел, как падал груз - никто не пострадал,
ничто не повредилось, даже разъяренный крановщик материл небо и землю не громче обычной
реакции на такое пустячное происшествие. И я находился в заводоуправлении, когда туда
вошел оперуполномоченный Зеленский и схватился за телефон. Зеленский посмотрел на меня
- не выйду ли? - но я не вышел, и он начал при мне разговор с каким-то своим начальником:
- Умышленное действие на грейхверном кране, - сказал он хрипловатым сдавленным
голосом с сильным южным акцентом. Такими приглушенными, полными важного
предупреждения голосами говорят, информируя о чрезвычайных происшествиях, которые,
однако, не должны стать известны. - Принимаю меры дальнейшего пресечения.
Он говорил, а я рассматривал его. Он был невысок, строен, чуть прихрамывал при
быстрой ходьбе. У него было тонкое лицо, узкие щеки, точеный нос - лицо интеллигента. А
голос был груб и некультурен, голос не вязался с лицом и фигурой. Если бы я услышал такой
голос из соседней комнаты, не видя его хозяина, я вообразил бы себе совсем другого человека
- высокого, плотного, крупнощекого, с бесформенным носом, насквозь прокуренного
(Зеленский не курил)... Думаю, у человека, с каким разговаривал Зеленский, имелись сведения
о кратковременной аварии, на электростанции - и он отнюдь не связывал ее с "умышленными
действиями на грейхверном кране". Лицо Зеленского вытянулось, сдавленный от возбуждения
голос как бы механически распрямился. - Понял, буду информировать.
Исследование неполадок быстро раскрыло причины аварии на электрофильтрах.
Строители плохо выложили стенки коттреля. Война требовала никеля, завод пускали в
страшной спешке - было не до аккуратной работы. Летом все шло благополучно, но холода
стерли радужную картину, сквозь щели в стенах врывался ледяной воздух, температура газа
падала с 300-350 градусов до 200-250. А при такой температуре серный газ, обильно
поставляемый печами, легко соединяется с парами воды - в серную кислоту. Кислота же
разъедала электроды и механизмы. Вывод был прост: заделать стены, утеплить газоходы - и
все неполадки кончатся. Я писал протоколы комиссии, начальник комбината генерал Панюков
подписал приказ, и строители кинулись усердно - с энтузиазмом, как отметили в газете, -
исправлять то, что сами недавно напортачили.
Оперуполномоченный Зеленский только и дожидался такого поворота событий. Картина
аварии была ясна, оставалось решить, кого арестовывать.
Один за другим строители и работники завода вызывались к Зеленскому. По технической
логике события он должен был начать вызовы на "собеседования" с меня, расследовавшего
аварию, но он меня не тревожил. Ко мне приходили строители, конвертерщики,
ватержакетчики, обжиговщики - все заключенные, естественно. И жаловались, что Зеленский
вымогает признания, что именно их плохая работа стала причиной превращения серного газа в
серную кислоту и осаждения капелек серной кислоты на механизмы.
- Одного срока не отсидел, навешивают другой, - жаловался Либин, единственный в
Норильске специалист по электрофильтрам. - От вашего заключения зависит, удастся ли нам
отделаться от этого мозгляка Зеленского, вы появились на заводе недавно и за аварию не
отвечаете. Выскажите свое мнение.
- Я уже свое мнение высказал. Оно в написанном мной отчете об аварии, а также в
приказе начальника комбината.
- Не отступайтесь от этого. Пожалуйста, не отступайтесь!
Зеленский вызвал меня последним. И не в ту комнатушку на заводе, где он принимал
свою "клиентуру", а в главную свою резиденцию - в "хитрый домик над ручьем",
разместившийся на окраине лагерной зоны. В барак после вечернего развода прибежал
встревоженный нарядчик.
- Тебя в десять вечера ждет оперуполномоченный, - сказал он, понизив голос. Вызов к
оперуполномоченному радости не сулил - нарядчик, неплохой парень из мелких уголовников,
понимал, что на меня будут что-то "навешивать". - Так что готовься!
- Готовься! - это же самое повторил Витенз, заменивший Козырева на соседней
койке. - И сдержись! Ты можешь всякого в ярости наговорить, этого не надо - он будет
мстить. И если я засну, разбуди, когда вернешься. Но я не засну, я буду тебя ждать.
Зеленский знал, как воздействовать на неустойчивую психику людей, вызываемых на
"собеседование".
Он сознательно допрашивал меня последним, а не первым. И, пригласив на десять вечера,
продержал до одиннадцати, когда вызвал к себе. Он был один в своем кабинете, ни книг, ни
газет у него не было - просто сидел за столом и муторно ожидал, пока я дойду до
изнеможения, до того накала и перегара, когда намеченную жертву можно брать голыми
руками. Методы были слишком дешевыми, чтобы действовать. Следователь с двумя ромбами в
петлицах, полгода мучивший меня на Лубянке, был гораздо умней, чем этот человечишко с
хриплым заплетающимся голоском и лейтенантскими звездочками на погонах.
- Давно нам надо было побеседовать, - сказал он так, словно приглашал взаимно
порадоваться, что встреча наконец состоялась. - Вы, конечно, знаете, почему я вас вызвал?
- Скажете, узнаю, гражданин уполномоченный!
Он озадаченно посмотрел на меня. Ему не понравился мой голос. Он продолжал развивать
задуманный план разговора.
- Понимаю, знаете. Нехорошее, очень нехорошее дело - электрофильтры. Страна так
нуждается в никеле. Вы ведь знаете, что никель идет на танки и на орудия! И такие аварии в
технологическом процессе! Очень нехорошо, правда?
- Очень нехорошо. Что вообще хорошего в любой аварии?
- Я знал, что вы согласитесь со мной. Любая авария - плохо, а эта - особенно. Весь же
технологический процесс затронула скверная тяга в газоходах! Я верно излагаю события?
- Совершенно верно, гражданин уполномоченный!
- Тогда пойдем дальше. Раз произошла авария, значит, на то были причины. Так сказать,
виновники несчастья. Вы согласны со мной?
- Полностью согласен. Зеленский придвинул к себе бумагу и карандаш.
- Поговорим теперь о конкретных виновниках. Кто, по-вашему, больше всех отвечает за
нарушения технологического процесса?
- Не кто, а что, гражданин уполномоченный. Он удивился. - Как вас понимать?
- В самом простом смысле. Соединились в узел нехорошие объективные обстоятельства.
Грянули морозы и оледенили газопроводы. Сильная пурга выносила все тепло из стен. В
результате температура газа упала и сконденсировалась серная кислота. А кислота, как
известно...
Он раздраженно прервал меня:
- Я читал приказ Панюкова о ликвидации аварии на электрофильтрах. Незачем
повторять это.
Я постарался придать своему лицу самое глупое выражение.
- Но ведь в этом приказе очень точное объяснение, очень исчерпывающее. Я не
осмелюсь ни дополнять, ни исправлять решения начальника комбината. Кто я, и кто генерал
Панюков?
Он вышел из себя. Он решительно не годился на ту непростую роль, которую взялся
выполнять.
- Что вы мне суете в нос генерала Панюкова? Он генерал, пока выполняет свои
обязанности как положено! Уже не одного генерала - и повыше Панюкова - мы брали, когда
они забывались... Отвечайте - будете нам помогать?
- Не понял, гражданин уполномоченный... В смысле - против начальника комбината?
Он сдержал раздражение. Он еще не был уверен, точно ли я так глуп, каким кажусь. И
старался снова говорить спокойно.
- Оставим в покое Александра Алексеевича Панюкова. Он на своем месте, вы на своем.
Будете ли помогать нам разоблачать скрытых врагов советской власти, которые своими
тайными кознями чуть не сорвали работу оборонного завода?
Я понял, что пора расставлять все знаки препинания в невразумительном тексте.
- Безусловно буду, гражданин уполномоченный. Для этого нужно только одно - чтобы
я увидел этих врагов советской власти. Но я полностью согласен с приказом начальника
комбината, что не скрытые враги, а жестокие морозы, свирепые пурги...
Он встал. Он понял: из меня не выжать того, что ему желалось.
- Идите. И можете быть уверены, у вас не будет оснований жаловаться на то, что к вам
относятся хуже, чем вы того заслуживаете.
- Благодарю вас, гражданин уполномоченный, на добром слове, - сказал я смиренно.
Витенз еще не спал. Он с тревогой смотрел на меня. Меня трясло, я не мог побороть
возбуждения.
- Все в порядке, - ответил я на немой вопрос друга. - У меня теперь не будет
оснований жаловаться на него, так он сказал. Думаю, мне, как Козыреву, навесят новый срок за
то, что не оправдал их ожиданий.
- Глупости, - сказал Федор. - У Козырева было всего пять, довесить пятерку - проще
простого. А ты уже имеешь десятку. Добавить сверх нее и для третьего отдела непросто, нужно
заводить новое дело. Он тебя оставит в покое, уверен в - этом.
Нового срока мне не навесили, но и оставить меня в покое Зеленский не пожелал - об
этом в следующей главке.
Очень неполным будет мое повествование, если не расскажу о дальнейшей судьбе
Николая Александровича Козырева.
Он все же не досидел "до звонка" навешенного ему второго срока. Обстановка в стране
хоть и медленно, но теплела. Сохранились друзья и знакомые, высказавшие сомнение - может
ли специалист по звездам стать профессиональным шпионом? В сорок четвертом году
Козырева вызвали на переследствие и, продержав несколько месяцев в Бутырках, выпустили на
волю. Он говорил мне, что использовал свое вторичное пребывание в тюрьме для
усовершенствования гипотезы рождения энергии из неравномерного тока времени.
Еще тридцать лет после освобождения он плодотворно трудился в экспериментальной и
теоретической астрономии - сделал важные открытия в физике Венеры, Юпитера и Меркурия.
И главным его достижением, вызвавшим всеобщее волнение в астрономическом мире, стало
открытие вулканизма на Луне, издавна причисленной к абсолютно мертвым небесным телам. В
1958 году, изучая большой рефлектор Крымской обсерватории, он сфотографировал лунный
кратер Альфонс и обнаружил вулканические выходы водорода из центральной горки кратера.
За эту и другие выдающиеся работы Международное общество астрономов наградило Козырева
Большой золотой медалью.
А работы по новой теории физического времени, как главного источника космической
энергии, Козырев не закончил. Он оборудовал в Пулкове специальную лабораторию для
экспериментов с энерговременем. Я был в этой лаборатории. Она производила впечатление
довольно кустарного учреждения, мало приспособленного для тех тонких и тончайших
экспериментов, какие требовались. Идеи Козырева так радикально разрушали все привычные
представления о физике времени и природе энергии, что признанные ученые их отвергали "с
порога", не тратя времени на аргументацию. В печати несколько академиков - не хочется
называть их фамилий - грубо отозвались об уже проделанных Козыревым экспериментах -
только на том основании, что эксперименты им не нравились своей целеустремленностью.
Пулковское начальство учитывало отрицательное отношение официальной науки к
астрофизическим воззрениям Козырева - и не отпускало средств на расширение его
лаборатории. Между тем в ней были найдены интересные явления, нащупаны схемы еще
неизвестных закономерностей - но не было материальных возможностей довести
исследования до конца. До самой смерти Козырева в 1983 году мы с ним переписывались и
встречались и у него в Ленинграде, и у меня в Калининграде. Неприязнь официальной науки к
его теоретическим концепциям его расстраивала, но не обескураживала. Он не прекращал
исследований. И они становились все глубже и шире, постепенно превращались из чисто
астрофизических в общефилософские. Основанная им лаборатория продолжает работать и
после его кончины, хотя и не привлекает к себе почетного внимания. И если она подтвердит
предсказанные Козыревым закономерности, если энергетическая природа времени будет
экспериментально доказана, совершится один из самых замечательных в истории науки
переворотов. И тогда станет ясно, что в Козыреве мы потеряли не только замечательного
астронома, но и великого мыслителя. И еще одно узнают все: мало с кем судьба поступила так
несправедливо, как с ним. Лучшие годы жизни несправедливо лишала величайшего
человеческого блага - элементарной свободы существования, а потом, вернувшегося на
свободу, столь же несправедливо лишила научного внимания, окружила холодной атмосферой
превентивного неприятия, равнозначного примитивному непониманию.
ЖИЗНЬ ДО ПЕРВОЙ ПУРГИ
Стрелки лагерной охраны попадались разные. Большинство были люди как люди,
работают с прохладцей, кричат, когда нельзя не кричать, помалкивают, если надо помолчать.
"Ты срок тянешь, я - служу, - без злости разъяснил мне один вохровец - Распорядятся тебя
застрелить - застрелю. Без приказа не злобствую". Думаю, если бы ему перед утренним
разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но неторопливо, покончив с
сапогами, принялся бы с кряхтением натягивать на спину крылышки.
Мы любили таких стрелочков. Чем равнодушней был человек, тем он казался нам
человечней. Может, и вправду, это было так. Зато мы дружно ненавидели тех, кто вкладывал в
службу душу. Люди - удивительный народ, каждый стремится возвеличить свое занятие,
найти в нем нечто такое, чем можно погордиться. Пусть завтра унавоживание полей объявят
высшей задачей человечества, от желающих пойти в золотари не будет отбоя. Сделать человека
подлецом проще всего, внушив ему, что подлость благородна. Человек тянется к доброму, а не
к дурному. Ради мелких целей поднимаются на мелкие преступления. Но великие
преступления, как и великие подвиги, совершают только ради целей, признанных самими
преступниками великими.
Это, если хотите, философское вступление в рассказ. А вот и сам рассказ.
Служил в нашей охране стрелок по имени Андрей - высокий, широкоплечий,
широкоскулый, большеротый - писаная картинка крестьянского лубка. Это был выдающийся
энтузиаст лагерного режима. О нас он, видимо, сразу составил исчерпывающее представление и
потом не менял его. Мы были враги народа, предатели, шпионы, диверсанты, вредители и
террористы, в общем, иуды, замахнувшиеся подлой лапой на благо общества. А он, когда
подошел его призывной год, был определен охранять народ от злодеев, отомстить им за
преступления и показать другим, что "преступать" опасно. Он нашел в своем призыве высокое
призвание. И ненавидел же нас этот красавчик Андрей! Он охранял нас со страстью, издевался
над нами идейно, и если плевал нам в лицо, то только во имя общего блага. Он не знал, что
такое каста, но не уставал подчеркивать, что мы с ним - разных категорий: он - высшее
существо, человек с большой буквы, тот самый, который звучит гордо. Ну а мы, естественно,
звучали плохо, и нас немедленно не истребляли по тем же соображениям, по которым не ведут
под нож чохом все стадо: живые мы могли принести больше пользы, чем мертвые. Я часто
размышлял, что получилось бы из этого парня, внуши ему с детства расовую теорию: курносый
и мелкозубый, он, конечно, не смог бы быть причислен к нордической породе, но зато у него
была ослепительно белая кожа - очень существенное преимущество перед остальными
четырьмя пятыми человечества. Еще чаще я думал о том, какой бы из него вышел, при его
изобретательности и увлеченности, незаурядный инженер или мастер, родись он не в тот год,
когда родился.
Обязанности его были несложны - совместно с другими охранниками принять нас на
вахте во время утреннего развода, провести километра два по тундре и сдать на заводской
вахте, откуда мы - уже своим ходом - разбредались по производственным объектам. Но в эту
оскорбительную простоту движения колонны он вдохновенно вносил захватывающие
сценические эффекты.
Пересчитав нас, он отбегал в сторону, щелкал затвором винтовки и объявлял:
- Колонна, равняйсь! Смотреть в затылок переднему. Шаг вправо, шаг влево - пеняй на
себя! Охрана стреляет без предупреждения! Шагом марш!
Не проходили мы и ста метров, как он вопил:
- Передний, приставить ногу!
Он обходил замерзшие ряды, вглядывался пылающим взором в наши потупленные лица,
потом тыкал винтовкой в какого-нибудь старичка, согнутого годами и несчастьями, и орал:
- Тебя команда не касается, шпион? Выше голову, гад! Держать равнение, шизоики!
"Шизоики" в данном случае означало только "карцерники", обитатели ШИЗО -
штрафного изолятора. Старичок испуганно вздергивал плечи, и колонна двигалась дальше. А
спустя минуту Андрею казалось, что кто-то злостно идет не в ногу. На этот раз он разряжался
речью, грозя нам всеми земными карами. Такие остановки происходили раза четыре или пять,
пока мы добирались до заводской вахты. Не было случая, чтобы два километра пути мы
преодолели меньше чем за полтора часа.
В дни, когда лил дождь, Андрей особенно изощрялся. Он вел нас медленно, останавливал
чаще, говорил дольше и не сдавал на вахту, пока мы не промокали насквозь. Зато после дождя
он гнал нас, как овец в загон. Мы скакали, проваливались в лужи, падали, хрипели, обливались
потом. Он не щадил себя, чтобы не пощадить нас. И не дай бог кому-нибудь из колонны
запротестовать! Мы, "пятьдесят восьмая", конечно, не протестовали. Подавленные
обрушенными на наши головы обвинениями, мы терпели любое измывательство. Мы входили в
положение Андрея - он-то ведь не знал, что реально мы все невинны, вот он и старается, а как
же иначе? Он не был бы идейным человеком, если бы выказал к нам любовь. Но уголовники не
были обучены идеологически выдержанному смирению. То один, то другой яростно ругался из
рядов. Андрей только этого и ждал.
- Кто нарушает порядок? - гремел он. - Выходи в сторону, диверсант!
Никто, разумеется, не выходил. Двухтысячная колонна стояла в каменном оцепенении.
Андрей щелкал затвором.
- Выходи! - бушевал он. - Выходи, пока не хуже!
Колонна не шевелилась. Тогда Андрей подавал новую команду:
- Становись на колени!
По колонне пробегала судорога. Андрей, дав в воздух предупредительный выстрел,
наставлял винтовку на первые ряды:
- Передний, ну! Сполняй команду!
Первые ряды медленно опускались в грязь, за ними вторые, третьи, четвертые... Андрей
бежал вдоль колонны, проверяя, все ли опустили в лужи колени, за ним с рычанием мчались
овчарки. Начинали суетиться и покрикивать другие охранники. Обычно они не помогали ему,
но и не одергивали. По природному добродушию они стеснялись обращаться с нами, как он, но
понимали, что это недостаток, а не достоинство: Андрей проявлял с преступниками
бдительность, до которой им было далеко. В трудных случаях они побаивались оставаться
безразличными и тоже орали на нас.
Бывали дни, когда мы приходили на работу такие усталые, мокрые и грязные, что тратили
по часу, чтобы опомниться и почиститься. Начальство, узнав об этом, сделало внушение
охране. После этого Андрей уже не ставил нас на колени по дороге на промплощадку, зато тем
больше он свирепствовал на обратном пути.
Как-то под проливным дождем он ровно на час уложил всю колонну в грязь недалеко от
вахты лагеря.
В этот вечер Мишка Король объявил во всеуслышание:
- Все! Жить Андрею до первой пурги!
Вскоре в каждом бараке толковали о том, что судьба Андрея решена. Я полез с
расспросами к моему соседу Сеньке Штопору:
- Не понимаю, что это значит: жить до пурги? Вы что, собираетесь напасть на него,
воспользовавшись метелью? Но ведь другие охранники не допустят расправы с товарищем.
Сенька отмахнулся.
- Заранее не будем трепаться. Недолго ждать - увидишь сам. В лагере никто не
жаловался на недостаток стукачей, и через несколько дней сам Андрей узнал, что его
приговорили к смерти. Он остановил колонну и вызывающе крикнул:
- Кто это мне ножом грозит? Выходи, побеседуем.
Колонна, по обыкновению, молчала. Андрей позубоскалил над нашей трусостью и в
заключение пригрозил:
- Пока вы меня ухайдакать соберетесь, я вас сто раз сгною!
На следующее утро он объявил, беря винтовку наперевес:
- Так нет смелого? А жаль, проверили бы, что бьет дальше - нож или пуля.
Эта забава продолжалась больше месяца - каждый день Андрей припоминал, что на него
точат нож, и издевался над угрозами. Скоро всем нам так приелись разговоры о его
предполагаемой гибели, что мы потеряли веру в ее серьезность и раздражались при
упоминании о ней, как от дурной шутки. А между тем осень кончилась, и ударили первые
морозы. По тундре поползли зимние туманы, в какую-то ночь разразилась пурга. Утром, когда
мы пошли на работу, ветер не достигал еще и шести метров в секунду. Но радио передало, что
на поселок движется
...Закладка в соц.сетях
