Жанр: Мемуары
Норильские рассказы
...течко, так он сказал, - объяснил Прохоров возвращение.
Мы с минуту отдыхали, потом снова взялись за ручки. Из уборной вышли мужчина и
женщина, к ним присоединился охранявший любовное свидание - все трое удалились к
другому краю лагеря, там было несколько бараков для бытовиков и блатных.
- Мать-натура в любом месте берет свое, - сказал Прохоров, засмеявшись, - Теперь
так, Сергей, через каждые сто шагов остановка на три минуты. Шаги считаешь ты, ты физмат
кончал, а я лишь электрик.
- Электрики без математики - народ никуда, - возразил я, но начал считать шаги.
Втащив ношу в барак, мы поставили бачок на длинную скамью, протянувшуюся вдоль
стола, и сами изнеможденно повалились на нее по обе стороны бака - так уходились, что не
было сил сразу хвататься за ложки. Барак мощно спал, наполняя воздух храпом, сонным
бормотанием и разнообразными испарениями. Я предложил будить всех и каждому выдавать по
миске супа. Прохоров рассердился.
- Слишком жирно - всем по миске. И не подумаю подкармливать тех, кто раздобылся
деньгами, жрет провизию из ларька, а с нами и в долг не поделится. Будим только хороших
людей и настоящих доходяг. И не всех разом, а по паре, чтобы без толкотни и шума. Первая
очередь - наша с тобой. Работаем!
Мы принялись выхлебывать бак. Пшенный суп был вкусен и густ, в нем попадались
прожилки мяса. Но когда, впихнув в себя порции четыре варева, мы отвалились от бака,
уровень в нем понизился всего лишь на три-четыре сантиметра.
- Нет мочи, - огорченно пробормотал Прохоров. - Погляди, брюхо, как барабан. Не то
что ложкой, кулаком больше не впихнуть.
Я отозвался горестно-веселым куплетом, еще с великих голодух 1921 и 1932 годов
засевшим у меня в мозгу:
Что нам дудка, что нам бубен?
Мы на брюхе играть будем.
Брюхо лопнет - наплевать!
Под рубахой не видать!
- Я бужу Альшица, ты Александра Ивановича, - сказал Прохоров.
Старик Эйсмонт, услышав о неожиданном угощении, поднялся сразу. Альшиц сперва
послал Прохорова к нехорошей матери за то, что не дал досмотреть радужного сна, но, втянув
ноздрями запах супа, тоже вскочил - даже в самых радостных сновидениях дополнительных
порций еды не выдавали. Эйсмонт похлебал с полмиски и воротился на нары. Альшиц
наслаждался еще дольше, чем мы с Сашей Прохоровым. Затем наступила очередь Хандомирова
и Анучина, после них разбудили бригадира Потапова и бывшего экономиста Яна Ходзинского.
Эта пара гляделась у бака эффектней всех - рослый Потапов, не вставая со скамьи, загребал в
баке ложкой, как лопатой, а маленький Ходзинский приподнимался на цыпочки, чтобы
захватить супа в глубине бака. Пиршество в бараке продолжалось до середины ночи, но мы с
Прохоровым этого уже не видели. Мы, обессиленные от сытости, провалились в сон, когда над
баком трудилась четвертая пара соседей.
... Рассказ мой будет неполон, если не поведаю о нескольких встречах с Прохоровым,
после того как мы - надеюсь, навек - распростились с лагерем. В 1955 году решением
Верховного Суда СССР нас обоих реабилитировали. Прохоров испытал еще одну радость, мне,
беспартийному, неведомую - его восстановили в партии со всем доарестным стажем. Он жил
у сестры в Гендриковом переулке, в доме, где некогда обитали Брики и Маяковский, там уже
был тогда музей Маяковского.
- Срочно ко мне, встретимся на Таганке, - позвонил мне Прохоров, я тоже тогда жил в
Москве у родственников.
У станции метро на Таганке Прохоров рассказал мне о своей радости и объявил, что ее
надо отметить: душа его жаждет зелени, которой нам так не хватало на севере, а также
хорошего шашлыка, отменного вина и небольшого озорства - из тех, которым все удивляются,
но которые не заслуживают милицейской кары. Я предложил поехать в Парк культуры и
отдыха - зелени там хватит на долгую прогулку, а шашлыков и вина в ресторане - на любые
культурные запросы. Что же до хулиганства, то выбор его предоставляю ему самому. Мы
спустились в метро. На середине эскалатора Прохоров, скромно стоявший на ступеньке, вдруг
издал дикий индейский клич и мгновенно принял прежний скромный вид. На нас обернулись
все, находившиеся на эскалаторе. Боюсь, виновником отчаянного вопля пассажиры посчитали
меня - я неудержимо хохотал, а с лица Прохорова не сходила постная благостность, почти
святость.
Мы поднялись вверх на Октябрьской площади. Прохоров вдруг затосковал.
Воинственного клича в метро ему показалось мало, ликующая душа требовала чего-то
большего. Он пристал ко мне - что делать? Я рассердился. Меня затолкали пешеходы,
ринувшиеся на зеленый свет через площадь. В те годы на Октябрьской не существовало
подземных переходов, все таксисты Октябрьскую, как, впрочем, и Таганку, дружно именовали
"Площадью терпения", а пешеходы столь же дружно кляли. Посередине площади, на
выстроенном для него бетонном возвышении, милиционер в белых перчатках лихо командовал
пятью потоками машин, старавшимися вырваться на площадь с пяти вливавшихся в нее улиц.
- Что делать? Посоветуй же, что бы сделать? - громко скорбел ошалевший от счастья
Прохоров.
Я показал на милиционера, величаво возвышавшегося в струях обтекавших его машин.
- Подойди к нему и поцелуй его.
Прохоров мигом стал серьезным.
- Поставишь три бутылки шампанского, если выполню.
- А ты пять, если не выполнишь.
- Годится. Гляди во все глаза.
Он решительно зашагал с тротуара на середину площади. Завизжала тормозами чуть не
налетевшая на него "Победа". Милиционер сердито засвистел и свирепо замахал рукой, чтобы
нарушитель порядка немедленно убирался. Прохоров подошел к милиционеру и что-то
проговорил. Милиционер вдруг расплылся в улыбке и наклонил голову к Прохорову. Тот
чмокнул стража порядка в щеку, что-то еще сказал и направился на другую сторону площади.
Милиционер, не сгоняя дружелюбной улыбки, помахал вслед моему другу затянутой в перчатку
рукой - два или три водителя, не поняв жеста, испуганно затормозили. Я побежал на переход,
но пришлось переждать, пока пройдет плотный поток машин - рейд Прохорова через площадь
создал немалый затор.
- Сашка, что ты ему сказал? - спросил я, догнав ушедшего вперед друга. - Не
сомневаюсь, врал невероятно. Прохоров поморщился.
- Нет такого вранья, чтобы милиционеры дали себя поцеловать - фантазии у тебя не
хватает.
- Что же ты ему наговорил?
- Только правда могла подействовать. Так, мол, и так, милок, сегодня восстановили в
партии со всем стажем. Прости, не могу, душа поет, дай я тебя поцелую! И поцеловал!
- Три бутылки шампанского за мной, расплата без задержки, - сказал я, восхищенный,
и мы повернули в парк Горького.
Уже вечерело, когда мы уселись на веранде ресторана. Над столиком нависал абажур, в
нем светились три лампочки. В душе Прохорова еще бушевал задор. Но хулиганить в
одиночестве ему уже не хотелось.
- Теперь твоя очередь творить несуразное, - объявил он. Я возмутился.
- С чего мне несуразничать? Я реабилитацию уже отпраздновал.
Он показал на абажур.
- Помнишь, как в Норильске мы отмечали освобождение из лагеря? Ты тогда дважды
попадал пробкой от шампанского в указанные тебе точки на потолке. Разбей пробками эти
лампочки. Штрафы плачу я.
- Раньше подвыпившие купчики били зеркала, - съязвил я.
- Бить зеркала - к несчастью, - строго возразил он. - Я человек современной
индустриальной культуры и верю в нехорошие приметы. Электролампочка в каталогах
научного суеверия не значится. Бей, говорю тебе!
Я аккуратно установил первую бутылку на нужное место и ослабил пробку. Когда пробка
сама поползла наверх, я снял руки со стола и безмятежно откинулся на стуле. На звон
разлетевшейся вдребезги лампочки прибежала рассерженная официантка.
- Несчастная случайность, - объяснил сияющий Прохоров. - Не сердитесь, девушка.
- Вот я позову милиционера, и он установит, случайность или безобразие, - пригрозила
официантка.
- Правильно. Зовите, надо призвать к порядку зарвавшееся хулиганье, - сказал я. - Но
учтите, девушка, этот наглый тип, - я сурово ткнул пальцем в ухмылявшегося друга, -
сегодня платит вдесятеро за каждое повреждение, которое нанесет ресторану. Время у него
подошло на денежные расходы, надо этим воспользоваться.
И скажите шефу, чтобы шашлык был такой, какого и в "Арагви" не готовят.
- Больше не разбивайте лампочек, - попросила официантка.
Шашлык поспел к моменту, когда и вторая лампочка разлетелась осколками. Официантка
уже не сердилась, а улыбалась. Она сказала:
- Учтите, ребята, запасных лампочек сегодня мне не достать. Если и третью уничтожите,
будете сидеть в темноте.
Мы учли ее угрозу и разнесли последнюю лампочку, когда покончили с шашлыком.
Официантка проводила нас до выхода и пожелала, чтобы мы приходили почаще, ей нравятся
веселые люди.
Когда мы, выйдя из парка, зашагали к метро, Прохоров задумался.
Мне показалось, что он не угомонился и обдумывает новую каверзу. Но он сказал со
вздохом:
- Завтра выхожу на работу. Предлагают ответственную должность в главке, а там у них
такие порядки, столько технического старья - разгребать и разгребать эти Авгиевы конюшни,
как, помнишь, выражался у нас начальник культурно-воспитательной части. Надо выводить
главк на уровень современной техники. Все время думаю только об этом.
- Все же не все время, - не поверил я. Он удивленно посмотрел на меня. Он не понял,
почему я возражаю.
ПОД ЗНАКОМ ВОДОЛЕЯ
Ударная бригада инженеров-землекопов постепенно таяла. Двух или трех вызвали в
Москву на переследствие - не то освобождать, не то добавить срока заключения - случалось
и то, и другое. Несколько "доходных" старичков устроили в "лагерные придурки", то есть
перевели служить в конторы лагеря или строительства. Стали направлять и на работу, как-то
отвечающую специальности. Первым таким счастливцем стал, я уже говорил, Александр
Иванович Эйсмонт: он прочно засел в Норильскснабе. Вскоре дошла очередь и до моего друга
Александра Прохорова: в Норильск с каждым пароходом приходило энергооборудование, и то,
которое он до ареста закупал в Соединенных Штатах. Без настоящего знатока электрических
машин нельзя было даже рассортировать их, не говоря уже о грамотной эксплуатации.
Среди изъятых из бригады Потапова был и другой энергетик - Михаил Петренко. И
перемещение его "с общих работ в тепло" произошло так своеобразно, что стало на время
важной темой для лагерного трепа. Петренко жил в соседнем бараке. Вечером мы с Сашей
Прохоровым пошли выслушать из первых уст историю его внезапного возвышения.
Не могу сказать, чтобы я хорошо знал Петренко, его никто хорошо не знал.
Широкоплечий, красивый, на голову выше меня, насмешливый и резкий, он дер-жался от всех
особняком. Прохорову он по приезде сказал, что надеется на скорое освобождение, таких как
он, либо сразу расстреливают, либо держат в заключении только для видимости. Но его не
расстреляли, значит освободят досрочно, то есть не дальше двух-трех лет. Он, мы знали это,
был из молодых специалистов, которые быстро взбирались по служебной лестнице в годы 1936
- 38-е, когда тюремная эпидемия радикально чистила начальственные кабинеты. За несколько
лет он пробежал в административном аппарате от рядового инженера до начальника не то
главка, не то управления. Энергооборудования в Наркомтяжпроме. И быть бы ему в самой
скорой скорости замнаркома, не срази его зараза чьих-то доносов.
Петренко сидел на скамье у стола, а вокруг - на той же скамье и на нарах -
размещались слушатели. Мы с Прохоровым тоже уселись на нары. Петренко с воодушевлением
разглагольствовал:
- А началось, ребята, с того, что я заметил, как раскачиваются лампочки на столбах. Ну,
думаю, дает ветер! А грянут пятидесятиградусные морозы и сорвутся дикие пурги? Я спросил
Александра Ивановича, он уже засел в Норильскснабе, сколько лампочек занаряжено
Норильскстрою до следующей навигации. Двести тысяч штук, вот такую он дает справку. Все
ясно, думаю, в середине полярной ночи Норильск погрузится во тьму. И пишу заявление
нашему главному начальнику Завенягину: есть все основания считать, что в феврале
Норильскснаб израсходует последнюю лампочку, потому что в условиях Заполярья срок
службы осветительных приборов существенно сокращается. Имею по этому поводу конкретное
предложение - прошу принять лично. На другой день в бараке курьер с винтовкой: срочно за
мной, вещей не брать. И прямо к Завенягину. А мы с ним и на воле были немного знакомы: он
требовал в Наркомтяжпроме всякое оборудование для Магнитостроя, где работал директором, я
по своей линии старался удовлетворить. "Знаете ли вы, - говорит он, - что Госплан
решительно отклонил нашу просьбу о большем количестве лампочек? Вы собираетесь
воздействовать на Госплан, который отказал мне?" Не на Госплан, говорю, в Госплан у меня
нет ходов. Но если разрешите дать личную телеграмму на склады Госрезерва, то там у меня
были связи, в прошлом не раз выручали меня, а я, естественно, их. Он берет ручку: "Адрес
складов Госрезерва, кто там начальником? - И объясняет: - Дам телеграмму от своего имени,
можете идти". И тот же гаврик с винтовкой - дежурил за дверью - обратно в барак. Это было
две недели назад.
- Две недели никому ни слова! - восхитился Прохоров. - Выдержка у тебя, Миша!
- Нечем похвастаться, вот и вся выдержка. Я ведь на что рассчитывал? Посадили меня
без права переписки, знакомые наверняка думают, что расстрелян. А я, нате вам - жив!
Впечатление, понимаете! И вот дней пять назад снова посол с винтовкой. Завенягин мрачней
нашего заполярного неба. "Вы издеваться надо мной вздумали, а ваши приятели заодно с
вами?" И сует ответную телеграмму: "Материалами Госрезерва распоряжается маршал
Ворошилов. Сообщаю его адрес: Москва, Фрунзе, 19". Я говорю: "Простите, гражданин
начальник строительства, но ведь я предлагал послать телеграмму лишь с вашего согласия, но
от своего имени". Он указывает на стол: "Пишите!" Я пишу: "Дорогой Коля, жив, здоров,
работаю Норильскстрое. Очень прошу выделить для нашего заполярного строительства тысяч
двести электролампочек. Заранее благодарю. Петренко". Завенягин: "Сегодня же отправлю, но
если и тут будет обман..." И поглядел - ударил! А вчера новый вызов, совсем другое лицо.
Вежливо предлагает сесть, показывает телеграмму: "Счастлив, что ты здоров. Лично слежу
продвижением вагона лампочек адресу Красноярск, контора Норильскстроя. Николай".
- Воистину, блат носит пять ромбов! - воскликнул кто-то из слушателей.
- Покажи телеграмму! - потребовал Прохоров.
- Еще чего! На ней же стоял шифр "секретно". Хоть и мне адресована, но держать ее не
имею права. Я не кончил, ребята. Завенягин говорит: "Завтра вас переведут из бригады общих
работ в Норильскснаб. Получите пропуск для бесконвойного хождения по всем
производственным объектам, вам также назначается персональный оклад в размере двухсот
пятидесяти рублей в месяц".
- Не оклад, а промвознаграждение, - поправил другой слушатель. - Оклады только у
вольных.
- Ну дела! - воскликнул Прохоров. - Миша, говорю тебе точно: в будущем году
выйдешь на волю! Завенягин хороших работников ценит.
- И я так думаю, - скромно согласился Петренко. - И уже написал своим, что надеюсь
в будущую навигацию появиться в Москве.
...Михаил Петренко в будущем году не появился в Москве. Еще немало лет должно было
пройти, прежде чем он вышел на волю. Завенягин был многовластен, в недалеком будущем ему
предстояло возвыситься до заместителя самого наркома НКВД, он мог своей властью посадить
любого в тюрьму или ввергнуть в лагерь, но освободить уже посаженного было сверх его сил и
прав. Петренко освободился из лагеря не скоро и не на радость. Он выглядел крепче любого из
нас, но его сразил паралич - и уложил, уже вольного, в постель на долгое и мучительное
умирание. Не знаю, действовал ли тут климат, или безрадостное существование, но среди моих
знакомых четырех человек свалили параличи. И хоть в Норильском лагере обитали десятки
тысяч заключенных, я числил в знакомых человек сто, от силы полтораста. Четверо
паралитиков на полтораста здоровых людей - слишком зловещая цифра, чтобы ее отнести
лишь к статистически вероятным...
Мы - инженеры-землекопы - продолжали уменьшившейся бригадой ходить на
промплощадку Металлургстроя. Но уже не снимать дерн с земли, а копать котлованы. И труд
стал мучительно трудней, и погода не радовала. Отведенный нам уголок планеты в сентябре
попал под созвездие Водолея. Ничем другим я не могу объяснить, почему так низко оседали на
горы тучи, почему они были так черны, так обильно напоены водой. Дождь лил и лил, как
заведенный, он переставал изредка на часок, чтоб потом припустить с учетверенной силой. Он
шел только днем и, похоже, только для нас. Поздним вечером, когда мы укладывались на нары,
он переставал. Ночью неяркие звезды насмешливо подмигивали раскисшей, заболотевшей
земле. К утру небо снова хмурилось.
Мы выходили на развод к шести часам. Охрана пропускала через ворота тысячи
заключенных, отсчитывая при свете факелов и ручных фонарей каждую пятерку. Операция
выхода на работу занимала не меньше двух часов. Полчаса из них можно было слукавить в
бараке, но на большее нас не хватало: по зоне метались коменданты и нарядчики, лучше
дрожать в колонне, медленно подползавшей к воротам, чем сносить брань и тычки. Чтобы
подстегнуть нас, нарядчики временами объявляли, что сегодня - развод без последнего. Ну и
торопились же тогда! Последнему, замешкавшемуся в зоне, так доставалось, что в этот день
ему выдавали в медпункте освобождение, не допытываясь, где болит и давно ли началась
хворь.
Я замечал, что дождь терпеливо выжидает, чтоб я пристроился в свой ряд. Пока я торчал в
очереди за едой и слонялся по зоне, он собирался с силой. Первые капли падали, когда я
подталкивал Хандомирова к краю, чтобы стать на свое место. Потом с другого бока меня
толкал неповоротливый Липский, а его Альшиц, и дождь усиливался. Наши движения
синхронизировались: мы делали шаг, он - скачок, мы приближались к вахте, он становился
гуще. За воротами, на улице, мы всей колонной бежали, а он лил как из ведра.
Все это было по-своему забавно. Иногда мне даже нравилось мое странное
существование: и эти черные тени, мечущиеся по зоне от нарядчиков, как грешники от чертей,
и эта серая дождливая завеса перед глазами, и расползающаяся под ногами земля, и пылающие
у вахты факелы, и громкие крики охраны: "Проходи! Первая, вторая, третья!.." Я уговаривал
себя: "Надо, дьявол его дери, испытать и такое - насколько жизнь твоя стала богаче
впечатлениями!" Нормального человека подобные рассуждения, вероятно, лишь возмутили бы.
Я к нормальным людям не принадлежал. Жизнь играла в каждой моей клетке, я не мог не
радоваться жизни, как бы она ни была скверна. Я был счастлив уже потому, что существовал,
что явился в этот довольно нелепый, но, в общем, сносный мир. Остальное было тоже важно, но
не так. Думаю, что и тело, и дух мой требовали жестокого испытания, как ноги требуют порой
бега, а кулаки - драки. Я утверждал себя, упрямо отвергая все, что пыталось меня согнуть.
Даже в следственной камере, шагая из угла в угол, я вечно что-нибудь мурлыкал под нос.
Многие считали меня дурачком, другие простачком, Анучин утверждал, что я попросту
здоровяк. Как бы там ни было, мне иногда бывало хорошо, когда было плохо.
Подставляя горевшее лицо холодной россыпи дождя, я начинал непроизвольно напевать.
Меня толкал локтем Липский.
- Займемся делом. Вчера мы остановились на преобразованиях Лоренца.
Мы уже несколько дней коротали развод во взаимных лекциях. В эту неделю была моя
очередь, я излагал Липскому теорию относительности. Без бумаги и карандаша это было
непросто, но он легко разбирал и запоминал формулы, написанные мной пальцем в воздухе. Я
говорил вчера об опытах Майкельсона и Морли, о принципах механики Ньютона, о нелепом,
ничего не выражающем абстрактном пространстве Ньютона, вытеснившем из науки живое,
телесное, реально существующее пространство Декарта и Спинозы, и о том, к каким
парадоксам привело это незаконное вытеснение. Когда я принялся чертить в воздухе
знаменитую формулу Эйнштейна для замедления времени на движущихся телах, Альшиц с
тоской проговорил:
- Как вам не надоест, товарищи? Так плохо, так абсолютно плохо, а вы еще о каких-то
относительностях! Неужели не можете найти другого времени для ваших формул времени?
Я сконфуженно замолчал. Альшиц кутался в свой роскошный шалевый воротник, наружу
высовывался один посиневший нос. Он устал, еще не выйдя на работу. Даже наш негромкий
разговор заставлял его страдать. Я вытер полотенцем, висевшим у меня на шее, мокрое лицо.
Поднимался ветерок, дождь бил в глаза. С каждой минутой становилось холоднее.
- Продолжайте, - сказал Липский. - Мы не мешаем, мало ли у кого расходятся нервы!
Он стоял к Альшицу вполоборота, чтобы заслонить его спиной от моих объяснений. Я
понизил голос. Речь шла о потрясающих открытиях. Все, что в мире имело массу, содержало и
скрытую, невероятно огромную энергию, теперь это было доказано научно строго, простым
разложением в математический ряд. А сама механика Ньютона с ее крохотными кинетическими
энергиями и микроскопическими земными скоростями оказывалась лишь частным случаем,
предельной гранью этой новой, созданной совсем недавно, какие-нибудь тридцать лет назад,
могущественной механики больших энергий и скоростей.
Мы так увлеклись, что и не заметили, как подошли к воротам. Раздалась команда:
- Бригада Потапова, вперед! Первая, вторая, третья...
Одна пятерка за другой выбирались на улицу и там останавливались, поджидая, пока не
сосчитают всех. Конвоиры выстраивались в голове с винтовками наперевес, как бы собираясь в
атаку, с боков нас охраняли стрелки с овчарками. Потом старший в конвое закричал: "Пошли!"
- и мы побежали. Мы не могли не бежать. Бег начинал передовой стрелок, озябший за время
развода, в бег рвались овчарки, застоявшиеся у вахты, в бег стремились и мы сами - только
бег мог нас согреть. Мы бежали, проваливаясь в лужи, толкаясь и теряя равнение, квартала три
или четыре, потом понемногу замедляли шаг. Сверху, из невидимых туч, лился ледяной дождь,
навстречу ему поднимался густой пар. Мы двигались, окутанные паром, как саваном. Мы уже
не только мокли, но и просыхали. Наступало равновесие между низвергающейся на нас водой и
водою, испаряемой нами. Равновесие это было довольно сырым. Последние дома улицы
Заводской остались позади. Впереди показалась вахта промплощадки.
- Вчера у Завенягина снова решали, как с нами быть, - сказал Альшиц. - Скоро мы
узнаем, кого еще отобрали на специальную работу. Все на свете имеет конец, даже
безобразие... Больше недели я не вынесу. У входа в производственную зону бег сменился
очередным топтанием на месте. Каждая пятерка придирчиво сосчитывалась, потом
пропускалась. Ветер дул в спину, я запахнул воротник, чтоб дождь не проникал за шиворот.
Наступил смутный рассвет. С гор летели растрепанные дикие тучи, земля всхлипывала под
ногами. Мир был безобразен, конечно. Но он трогал мое сердце даже своим безобразием. Я
готов был выносить его ровно столько, сколько буду жить, - ни секундой меньше! Другого
мира не имелось.
Как следует рассвело часов в одиннадцать. Я разогнул ноющую спину и вылез из
котлована. Гор не было видно из-за окружавших их туч. Мне иногда казалось, что облака не
опускаются на горы, а нарождаются на горах. Тучи сползали с вершин по склонам, срывались в
долину и неслись темной массой, оставляя на пиках лиственниц зацепившиеся космы. Обычно
во время дождя туч не видно. Но северный дождь по три раза в час меняет свою природу.
Сейчас тоже шел дождь, но неслись тучи. Этот северный дождь мало напоминал веселые ливни
юга. Он не был похож и на тот, что разразился на разводе. Он состоял теперь из мельчайшей
водяной взвеси, непрерывно опускавшейся на землю. Когда задувал ветер, взвесь устремлялась
вперед - и начинало казаться, что ты попал в разреженный поток воды. В этом удивительном
дожде не было ни капель, ни струй, но из-за обилия воды не хватало воздуха. Я разевал рот и,
как рыба, глотал это химическое соединение воды и воздуха, отплевывая воду и проглатывая
воздух. По мху и глине с шелестом уносились мутные потоки.
Липский, увидев, что я выбрался наружу, сделал мне знак подойти. Он стоял с Альшицем
и Алексеевским. Вместе со мной к кучке приблизились Хандомиров с Яном Ходзинским. Тот
раньше трудился на другом краю площадки, а сейчас перебрался к нам. У нас было веселее, мы
чаще собирались на отдых и дольше занимались коллективным трепом.
- Потапова потребовали к начальству, - сказал Альшиц. - Что бы это значило?
- Это ничего не означает, - разъяснил Хандомиров. - Устроят ему втык за плохую
работу бригады.
- Нас сегодня вызовут для разговора, - решил старый химик Алексеевский. - Вот
увидите, вызовут!
Ходзинский дрожал от холода и сырости, у него посинело лицо. По щекам Липского текла
вода. К середине дня Липский падал духом, к вечеру снова отходил. Перед перерывом на обед
он изнемогал до того, что готов был лечь в болото. Кружка кипятка, принесенная из конторки,
взбадривала его, как иных стакан вина.
- Пустыня, - сказал он горестно, оглядываясь красными от усталости глазами. - Одна
пустыня, даже березки нет!..
Березок не было, потому что мы их все срубили на площадке будущего завода. Я хотел
напомнить об этом Липскому, но разговор захватил Ян Ходзинский. Ян был человек особого
склада, у него не бывало упадка духа. Я уверен, что он мог бы смеяться и шутить даже после
допроса с избиением. Он был жизненаполнен и бодр. Родители, видимо, замесили его не на
обычной нашей жиденькой водичке унылого приспособления к жизни, а на крутом концентрате
оптимизма. В любом положении он находил что-нибудь такое, что радовало. Хандомиров
острил, что, когда Ходзинского поведут на расстрел, он будет торжествовать: "Вы слышали,
меня собираются расстреливать? Не вешать, не топить, не четвертовать, а расстреливать!
По-моему, это неплохо!" Даже голос у него был своеобразный - тонкий и пронзительный,
слышный на далеком расстоянии.
- Сегодня утром в
...Закладка в соц.сетях
