Жанр: Мемуары
Норильские рассказы
...нь стала кому-то нецелесообразной? Я никому не делал зла.
Почему же кто-то мстит мне, творит мне зло, только зло, одно зло? Древний, всегда печальный,
мудрый Екклезиаст, ты говорил, что есть пора разбрасывать и пора собирать камни. Угораздило
же меня попасть в пору жестокого камнепада! Ох, сколько их набросали, с каким рвением
продолжают бросать! Один камешек швырнул меня наземь. Может, прав Витос - и уже летит
второй, потяжелее, - и прямо в голову!
Утром завтрак был так же обилен, как и в первый день. Застарелой жажды есть он
полностью не утолил, но и не раздразнил аппетита, я даже оставил на потом не четвертушку
дневной пайки хлеба, а больше половины.
А после завтрака в коридоре послышались команды, лязгали замки. Из соседних камер
выводили заключенных. Шум продолжался недолго, выведенные ушли. Мертвая тишина
окостенила тюрьму.
- Первую партию увели, - скорбно сказал Витос, - Следующие - мы.
Прошло минут десять, и раскрылась наша дверь. Вошел корпусной с двумя дежурными.
- Собирайтесь на прогулку, - сказал корпусной.
- С вещами? - спросил я.
- На прогулку, я сказал.
Он нехорошо улыбнулся. Я понял значение его ухмылки. Один за другим мы выходили из
камеры. В коридоре присоединялись к нам другие заключенные. На площади нас построили по
четыре - человек двадцать, незначительная часть того этапа, что прибыл из монастыря. Кто-то
вслух сообщил, что всех сразу вести опасно, может вспыхнуть бунт, а по частям, небольшими
партиями - целесообразней. Проклятое это словечко "целесообразность" набрасывалось на
меня как взбесившийся пес. Я знал бешеных собак, одна покусала меня в детстве, месяц потом
меня ежедневно кололи. От слова "целесообразность" брызгала вонючая пена, как из пасти
того пса, что повалил меня на землю и загрыз бы, если бы подбежавший красноармейский
командир не выпустил в него всю обойму своего маузера. Витос был прав, он томил себя не
пустыми страхами, а предвидел грозное будущее. Сегодня это будущее станет настоящим.
Лишь одно смутно удивило меня. Конвой был маловат для двадцати человек, собранных на
последний этап: два стрелка с винтовками, третий с револьвером и собакой. Собака злобно
оглядывала нас, но агрессивности не показывала, на это, видимо, не было ей приказа.
- Передний, шагом! - приказал старший конвоир. Мы выбрались из ограды, зашагали
по лесной дороге. Кто-то горестно прошептал:
- На то самое место!
Мы и без расспросов понимали, какое место подразумевалось. Теперь я всерьез уверился,
что иду последнюю в жизни прогулку. Это надо было отметить чем-нибудь, схожим с
завещанием. Я оглядывался. Мир был хмур и неприветлив. Солнце пряталось за кронами берез
и сосен, вплотную окаймлявшими дорогу. Ветер слегка покачивал листву, деревья шумели
протяжно и невесело. В стороне свинцово блеснуло озерко, на холмиках зло алели факелы
кипрея. Во мне складывалось торжественное прощание с миром, печальное предвосхищение
неотвратимых событий. Я тихо бормотал новосотворенные строки:
Я жду несчастья. Дни мои пусты.
Мне жизнь несла кнуты, а не приветы.
И вот опять - земля, вода, листы
Слагаются в зловещие приметы.
Стихи мне понравились. Это было неожиданно. Я не любил своих стихов. Созданные, они
были всегда хуже тех, какие задумывались. Я временами приходил в отчаяние от неумения ярко
выразить на бумаге - или в устном чтении - то, что бурлило, звенело, надрывалось и пело во
мне. Несвершенность была главным, что я ощущал в себе. Сегодня свершилось - строчки
точно описывали мою последнюю прогулку. Мне даже стало легче на душе, хотя ничего
хорошего впереди не открывалось.
Открылась обширная полянка. Старший конвоир скомандовал:
- Привал! Полчаса отдыхайте. Можно гулять по опушке. В лес уходить запрещаю.
Мы дружно повалились на землю. Я уткнулся лицом в пожухлую траву. От нее исходил
томный аромат, я не дышал им, а глотал его. Ко мне подошел Ян Ходзинский с двумя
роскошными стеблями кипрея,
- Зачем рвал? Ведь заберут! - сказал я с упреком Мне стало жаль двух сияющих
розовых пирамидок, на земле они были красивей, чем в руках,
- Может, не заберут. Ты заметил? В Савватии другой режим, чем в Соловецком
монастыре. Между прочим, в лесу масса голубики. Я уже поел и хочу опять. Пойдем.
- В лес ведь запрещено, - сказал я с опаской.
- Да ведь около опушки, не в глубине. И стрелки не смотрят за нами. Один вообще
заснул.
Двое стрелков мирно курили в стороне, у ног одного дремала собака. Третий завалился в
траву. Мы с Яном пошли в лес. Голубики и вправду было много. Попадалась и брусника, и
даже морошка, но за ними надо было идти подальше - я побоялся. Мы набрели на холмик,
синий от ягод. Я рвал и поглощал сочную, немного терпкую голубику, пока не стало невмоготу.
Ходзинский ушел раньше и лежал в траве. Я поискал глазами Витоса, он сидел на другой
стороне полянки, там светило солнце. Пересекать всю полянку было лень, я выбрал место
помягче, снова воткнулся в траву и задремал. Меня пробудила команда конвоира:
- Строиться по четыре! Быстро, быстро!
Мы строились вяло. Не я один успел поспать, после сна нас разморило. С момента как мы
вышли на поляну, солнце пересекло дорогу и теперь садилось в противоположной стороне леса.
Не меньше трех часов провели в лесу, прикинул я.
- У тебя вся рожа синяя от ягод, - со смехом сказал Ходзинский, пристраиваясь ко мне
в ряд.
У него тоже синели губы. Он к тому же набрал ягод в карманы бушлата, а за пазуху сунул,
чтобы не отобрали, и увядающие стебли кипрея. Стрелки видели, что он прячет, но
промолчали. Мы тронулись в обратный путь "шажком и перевалочкой". Стрелки и сами не
торопились и не понукали нас: передний, задававший шаг, словно забыл, что за ним колонна
заключенных, и остановился, закуривая папиросу. Мы тоже с охотой постояли. Рядом со
вторым стрелком бежала собака, она не помахивала хвостом, это ей было запрещено по службе,
но и не оскаливалась на нас. Третий стрелок пропал где-то позади и не подавал голоса, потом в
камере я вспомнил об этом и запоздало удивился - задние стрелки всего больше кричали и
грозно командовали не отставать, не оглядываться, не нарушать равнение в ряду.
- Какая прогулка! - восторженно сказал я Витосу, усевшись на нары. - И ведь не
было, чего мы боялись!
Витос выглядел озадаченным. Я рассердился. Неужели его не радует, что день прошел
хорошо? Нам разрешили поваляться в траве, а не поставили к стенке. Как можно в такой день
быть недовольным?
Он улыбнулся. Он был доволен.
- Все же я не понимаю, зачем нас привезли сюда. И это меня продолжает тревожить.
Подождем, что будет завтра.
Завтра было то же, что в этот день. Был поздний подъем, была отменная чечевичная
похлебка с куском вонючей соленой трески, была прогулка в лес, где мы снова нажрались
голубики - слова "поели до отвала" и "накушались всласть", тем более невыразительное
"угостились" решительно не подходили. И надышались вкусного воздуха, и подставляли
бледные лица северному нежаркому солнцу, а ночью не по-тюремному крепко спали. И даже
Ян Витос перестал вставать с нар и выслушивать у дверей по разговорам охраны в коридорах,
что ждет нас впереди.
Так продолжалось дней десять, а потом прибыли пустые грузовики, мы погрузились в
кузова и воротились в монастырь. И везли нас обратно без пулеметов, с обычной охраной в
десяток стрелков, даже одной машины они не заполнили. И оравы собак, готовых ринуться и
терзать, уже не было - так, две-три собачки, больше для видимости охраны.
В монастыре к нам кинулись изумленные товарищи. Меня крепко обнял Хандомиров.
- Черти полосатые, как нас надули!-восторженно кричал он. - Нам же говорили, что вы
в штрафных изоляторах и еще неизвестно, выйдете ли оттуда. И сидите на гарантийном пайке
- кус хлеба и кружка кипятка в сутки! И грозили, что и нас туда же, если заволыним. Ох, как
мы вкалывали, как надрывались! Секирная же гора - скорей повалиться замертво, чем туда! А
вы там щеки набирали, брюхо отращивали! Дом отдыха вам устроили!
Дома отдыха на Секирной горе нам, конечно, не устроили, щек мы не набрали, брюха не
отрастили. Но уже и не шатались от изнеможения. И лом для моих рук снова стал железной
рабочей палкой, а не неподъемной тяжестью. И, наверно, рядом с теми, кто оставался в
монастыре, выглядели если и не упитанней, то, по крайней мере, не столь бледными и
истощенными.
Хандомиров в прежней нашей камере, куда меня и Витоса вернули, дал рациональное
объяснение происшествию на Секирной горе.
- Скачков, ребята, устроил блестящий спектакль. Собрал сотню доходяг и отправил вас
на поправку, а нам растолковали, что вы ждете суда за саботаж и нам такой же суд грозит, если
не выложимся. И две тысячи зеков вкалывали до опупения! А что вас подкормили, а не
расстреляли, хоть это было бы еще проще Скачкову, так причиной тому великие
"преимущества" нашего социалистического строя. Все у нас совершается по плану, имеется
план и в тюрьме. В прошлом году в Соловки спустили контрольные цифры на отстрел -
выполнили, получили благодарность и премию. В этом году надо направить на строительство
столько-то голов - попробуй Скачков недосчитаться сотни, нагоняй за срыв плана! Мы теперь
числимся в программе выдачи, он плановую цифру блюдет. А куда плановая выдача налево или
в руки другого конвоя, ему безразлично. Им командует целесообразность, а не мораль. Знает,
знает за что сегодня получать премию!
Опять прозвучала эта формула "целесообразность"! Даже Витос согласился, что искал
целесообразности на Секирной горе не там, где она таилась.
ЧТО ТАКОЕ ТУФТА И КАК ЕЕ ЗАРЯЖАЮТ.
В середине июля 1939 года неунывающий Хандомиров дознался, что нас - всю
Соловецкую тюрьму и весь примыкающий к ней ИТЛ (Исправительно-трудовой лагерь) -
отправляют на большую стройку в каком-то сибирском городке Норильске. Никто не слыхал о
Норильске, за исключением, естественно, самого Хандомирова. Этот средних лет, подвижный
жилистый инженер-механик знал все обо всем, а если чего и не знал, то никогда не признавался
в незнании и фантазировал о том, чего не знал, так вдохновенно и так правдоподобно, что ему
верили больше, чем любому справочнику
- Норильск - это новый мировой центр драгоценных металлов, объявил он, - жуткое
заполярье, вечные снега, морозы даже летом . . в общем, и ворон туда не залетает, и раки там не
зимуют, нежный рак предпочитает юг. И Макар телят туда не гонял, это точно известно. А
золота и алмазов навалом - наклоняйся, бери и суй в карман. Всего же больше платины, ну и
меди, разумеется. Короче, будем нашими испытанными зековскими руками укреплять
валютный фундамент страны.
- Вот же врет, бестия! - восхищенно высказался мой новый приятель Саша Прохоров,
московский энергетик, года два назад вернувшийся из командировки в Америку и без
промедления арестованный, как шпион и враг народа. - И ведь сам знает, что врет! Конечно,
половина вранья - правда. По статистике, у каждого выдумщика вероятность, что в любой его
выдумке половина - истина. Математический факт - Хандомиров на этом играет.
Вскоре нам приказали готовиться на этап в Норильск. Нашлись люди, знавшие Норильск
больше, чем Хандомиров. Снега и холод они подтверждали, о платине и цветных металлах тоже
слышали, но золото и алмазы, валяющиеся под ногами, высмеяли. Мы с нетерпением и
надеждой ждали формирования этапа. Два месяца земляных работ у Белого моря вымотали
самых стойких. Многие, добредя до площадки будущего аэродрома, валились на песок, и даже
мат Владимирова и угрозы охраны не могли поднять их. Тюремные врачи, называвшие
симулянтами и умиравших, стали массами оставлять заключенных внутри тюремной ограды.
Соловецкое начальство поняло, что хозяйственной пользы из нас уже не выжать, и сотне особо
истощенных - мне в том числе - дало двухнедельный отдых перед этапом.
5 августа - радостная отметка дня моего рождения - пароход "Семен Буденный"
подошел к причалу, и к вечеру почти две тысячи соловецких заключенных влились в его
грузовые трюмы. По случаю перевозки "живого товара" - видимо, новой специализации
сухогруза - трюмы были заполнены в три этажа деревянными нарами. Мне досталась нижняя
нара, комендант из уголовников решил, что я два раза подохну, прежде чем взберусь на третий
этаж, о чем - для воодушевления - и поведал мне. Впрочем, к концу десятидневного
перехода по Баренцеву и Карскому морям, а потом по Енисею, я уже с натугой взбирался на
вторые нары - поболтать то с одним, то с другим соседом "из наших". На нижних нарах
"гужевались" преимущественно "свои в доску", я был среди нижненарных исключением.
В середине августа "Семен Буденный" прибыл в Дудинку - поселок и порт на Енисее.
Ночь мы провели в трюме, а ранним утром зашагали колонной на вокзал - крохотное
деревянное зданьице, от него шла узкоколейка на восток. У деревянного домика стоял поезд -
паровозик "из прошлого столетия", окрестил его Хандомиров, и десятка полтора открытых
платформ Мы удивленно переглядывались и перешептывались - подошедшая к вокзалу
колонна заключенных была вдесятеро длинней линии платформ.
- Сегодня узнаем, как чувствуют себя сельди в бочке, - почти радостно объявил
Хандомиров, - И в самом деле, чем мы хуже сельдей?
Я так и не узнал, как чувствуют себя сельди в бочке, но что человек может сидеть на
человеке - на коленях, на плечах, даже на голове - узнать пришлось. Конвоиры орали,
толкали руками и прикладами в спины, для устрашения щелкали затворами винтовок, овчарки
рычали и норовили схватить за ноги тех, кто вываливался из прущей толпы, а мы мощно
натискивались в платформы: первые старались рассесться поудобней, а когда следующие
валились на них, платформа превращалась в подобие живого бугра - вершиной на середине,
пониже к краям. Я часто встречал на товарных вагонах надписи "Восемь лошадей или сорок
человек". Все в мое время совершенствовалось, устаревали и железнодорожные нормы. Но что
на платформу, где и сорока человек не разместить, можно впихнуть их почти двести, узнал
впервые в Дудинке.
Конвой занял последнюю платформу - целый лес винтовок топорщился над головами. В
середине ее разместили станковый пулемет, он покачивался, наставя на нас вороненое дуло.
Уже шло к полудню, когда состав тронулся на восток. Деревянный домик вокзала скрылся
за холмиком. Мимо нас проплывала унылая низина, заросшая багрово-синими травками и
белым мхом... По небу рваными перинами тащились тучи, иногда они просеивались мелким
дождем. Платформы трясло, колеса визжали на поворотах и сужениях: я сидел с краю и видел
непостижимую колею - рельсы не вытягивались ровной нитью, а то сморщивались, образуя
что-то вроде стальной гармошки, то мелко петляли, один рельс вправо, другой влево. Я не
понимал, как вообще поезд может двигаться по такой изломанной колее, и, толкнув
Хандомирова, привалившегося - вернее навалившегося - на меня всем телом, обратил его
внимание на техническое чудо двух линий рельсов. Он зевнул:
- Нормальная зековская работа. Зарядили могучую туфту. Запомните, дорогой, вся
лагерная империя НКВД держится на трех китах: мате, блате и туфте. В Заполярье, я вижу,
туфту заряжают мастерски. Понятно?
Мне, однако, понятно было не все. Мат окружал меня с детства. Блат только начинал свое
победное шествие по стране, хоть о нем уже и тогда говорили: "Маршалы носят по четыре
ромба, а блат удостоен пяти". Но что такое туфта и как ее нужно заряжать, а ее почему-то
всегда заряжали, я слышал не только от Хандомирова, - я не имел точного понятия.
Поезд вдруг остановился, потом дернулся - колеса зло завизжали - снова остановился.
И мы увидели забавную картину: состав из полутора десятков платформ стоял, а паровоз с
двумя платформами бодро уходил вперед. "Стой! Стой!" - заорали на паровоз. Охрана
соскочила наземь и с винтовками наперевес окружила покинутый паровозом состав - похоже,
страшилась, что заключенные бросятся наутек по дикой тундре. Яростно рычали псы. Ни один
заключенный не спустил ног на траву. Паровоз медленно пятился обратно, но не дошел, а замер
метрах в двадцати от состава. Раздалась команда: "Все слезай!" - и мы попрыгали на землю.
Ноги по щиколотку увязали в топкой земле. Колеса платформ ушли в грязь и воду, это и
было причиной остановки. Я поворачивался то вперед, то назад - на добрые сотню-две метров
железная дорога вся провалилась в топкую трясину. Начальник конвоя заорал:
- Есть кто железнодорожники? Выходи, кто кумекает!
Из толпы выдвинулся один заключенный. Я стоял неподалеку и слышал его разговор с
начальником конвоя.
- Я инженер-путеец. Фамилия Потапов. Занимался эксплуатацией железных дорог
- Статья, срок?
- Пятьдесят восьмая, пункт седьмой - вредительство. Срок - десять лет.
- Подойдет, - радостно сказал начальник конвоя. - Что предлагаете, Потапов?
К ним подошел машинист паровоза. Потапов объяснил, что колея проложена по вечной
мерзлоте неряшливо. Лето, по-видимому, было из теплых, мерзлота подтаяла и в этом месте
превратилась в болото, рельсы ушли в жижу. Паровоз не сумел вытащить провалившийся выше
осей состав, сильно дернул и разорвал сцепку между платформами. Поднимать шпалы и
подбивать землю - дело не одного дня. Лучше вытащить колею и перенести ее в сторонку, на
место посуше. Правда, путь удлинится, может не хватить рельсов..
- Рельсы есть, - сказал машинист. - Везу на ремонтные работы десятка два, еще
несколько сотен шпал, всякий строительный инструмент.
Они разговаривали, а я рассматривал Потапова. Он был высок, строен, незаурядно красив
сильной мужской красотой - четко очерченное лицо, чуть седеющие усики, проницательный
взгляд. И говорил он ясно, кратко, точно. Приняв командование ремонтом пути, он
распоряжался столь же ясно и деловито
- "не агитационно, а профессионально", сказал о нем Хандомиров и добавил:
- Мы с Потаповым сидели в одной камере. Сильный изобретатель, даже к ордену хотели
представить за рационализации. Но одно не удалось. Естественно, пришили вредительство. Не
орден вытянул, а ордер. Мы тысячеголовой массой выстроились с обеих сторон платформ и
потащили состав назад. Это оказалось совсем не тяжким делом. Хандомиров не преминул
подсчитать, что в целом мы составили механическую мощность в триста лошадиных сил -
много больше того, что мог развить старенький паровоз. Зато вытягивать колею и передвигать
ее на место посуше было гораздо трудней. Мешали и бугорки на новом месте, их кайлили и
срезали лопатами - у машиниста нашелся и такой инструмент. Потапов ходил вдоль
переносимой колеи и, проверяя укладку шпал, строго покрикивал: - Только без туфты,
товарищи! Предупреждаю: туфты не заряжать!
Новая колея за полдень была состыкована со старой - использовали запасные шпалы и
рельсы. Мы снова вмялись в платформы, состав покатил дальше.
Вечерело, когда поезд прибыл в Норильск. Снова первыми соскочили со своей платформы
конвойные и псы. Пулемет с глаз удалили, но винтовки угрожающе нацеливались на этап.
Спрыгивая на землю, я упал и пожаловался, что предзнаменование зловещее - падать на
новом месте. Ян Ходзинский не признавал суеверий и посмеялся надо мной, а Хандомиров
заверил, что начинать с падения новую жизнь на новом месте не так уж плохо, хуже кончать
падением. И вообще, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Мне было не до смеха,
болело правое колено - недавняя цинга, покрывшая черными пятнами сильно опухшую ногу,
еще не была преодолена, каждое прикосновение вызывало боль. А падал я на проклятое правое
колено. Хромая и ругаясь, я приплелся в строй. Хаотичный этап понемногу превращался в
колонну, по пять голов в ряду. Над заключенными возносились команды и руготня стрелков, их
сопровождал визг и лай собак, псы рвались с поводков, чуя непорядок и горя желанием
клыками восстановить его. Наконец раздалась впереди команда: "По пяти шагом марш!" - и
колонна двинулась.
- Так, где же обещанный город? - сказал Прохоров шагавшему рядом Хандомирову. -
И следов города не вижу.
Города и вправду не было. Была короткая улица из десятка деревянных домов, а от нее
отпочковывалась другая, и, по всему, последняя - улица, тоже домов на десяток: среди тех
домов виднелись и каменные на два этажа. Я поворачивал голову вправо и влево, старался
запомнить облик каждого дома.
...Мне в будущем предстояло дважды в день в течение многих лет шагать по этим двум
улицам, каждый дом стал до оскомины знаком. И хоть уже десятилетия прошли с той поры,
когда впервые шагалось вдоль тех деревянных и каменных домиков, я вижу каждый, словно
снова неторопливо иду мимо них. Улица, начинавшаяся от станции, называлась Горной, и
открывал ее одноэтажный бревенчатый дом, первая стационарная норильская постройка,
возведенная геологом Николаем Николаевичем Урванцевым, еще в двадцатые годы детально
разведавшим Норильское оруденение и открывшим здесь, на клочке ледяной тундры,
минералогические богатства мирового значения. Урванцев руководил тремя экспедициями в
район Норильска, а в тот день, когда я с товарищами по беде шагал по сотворенной им улице,
он тоже находился в Норильске и был в такой же беде, как мы. Из первооткрывателя
заполярных богатств превращен в обычного заключенного - впрочем, освобожденного от
тяжких "общих" работ: он продолжал в новом социальном качестве прежние свои
геологические изыскания. Мне предстояло вскорости с ним познакомиться - и много лет
потом поддерживать добрые отношения. Большинства увиденных нами домов теперь уже нет
на той первой норильской улице, а дом Урванцева стоит - и в нем музей его имени,
мемориальное доказательство его геологического подвига. А рядом с музеем торжественная
могила - в ней прах самого Николая Николаевича Урванцева и его жены Елизаветы
Ивановны" часто сопровождавшей мужа в его северных экспедициях и приезжавшей, к нему,
заключенному. А на бронзовой стеле простая надпись: "Первые норильчане" и дата их
жизненных дорог: 1893-1985 гг. Оба родились в один год и умерли почти одновременно в
Ленинграде, прожив каждый девяносто три года. Прах обоих перевезли на вечное упокоение в
город, созданный трудом самого Урванцева, город, где он проработал потом пять лет в
заключении и где теперь, кроме музея его имени, есть и набережная Урванцева. Потомки хоть
таким уважением к памяти отблагодарили его и за выдающиеся труды, и за незаслуженное
страдание. Древность сохранила легенду о супружеской паре Филимоне и Бавкиде, которых
боги за чистоту души одарили долголетием, правом умереть одновременно и вечной памятью
потомков. К древним богам двадцатый век не сохранил почтения, но благодарность за
благородную жизнь неистребима в человеческой натуре - супружеская чета Урванцевых тому
возвышающий душу пример...
Но все это было в далеком "впоследствии", а в тот день, проходя мимо домика Урванцева,
я лишь бросил на него невнимательный взгляд. Вряд ли и моих товарищей он тогда
заинтересовал. Зато все мы дружно приметили двухэтажное строение на той же стороне Горной
улицы. Мы еще не знали, что оно называется "Хитрым домом", а правильней должно бы
называться "Страшным домом",-в нем помещались Управление внутренних дел и местная
"внутренняя" тюрьма. Зловещая архитектура - решетки на наружных окнах, "намордники" на
окнах во дворе да охрана у входа - все это было каждому горько знакомо и у каждого
порождало все те же, еще не ослабевшие воспоминания: по колонне пробегал шепоток, когда ее
ряды шествовали мимо его дома".
А на другой стороне улицы красовался деревянный домина с прикрепленными к фасаду
кривоватыми колоннами - архитектурное свидетельство, что здание - культурного
назначения.
- Театр, - безошибочно установил Хандомиров. - Что я вам говорил? Город! Улиц,
правда, не густо, да и домов неубедительно, но зато - культура!
- Культура, да не для нас, а для вольняшек, - огрызнулся Прохоров.
- Вряд ли местные вольняшки взыскуют культуры, - заметил наш сосед по ряду,
пожилой, высокий, очень худой - его звали Анучиным, мы с ним дружили.
Впоследствии мы узнали, что все трое спорщиков оказались правы: деревянное здание
служило театром (играли в нем, естественно, заключенные), пускали в него только вольных, но
вольные театр не жаловали, зал заполнялся от силы на четверть - существенное отличие от
клубов в лагере, где те же артисты собирали зрителей и "всидяк, и встояк", как выражались
иные, покультурней, коменданты из "своих в доску".
За театром показались сторожевые вышки, вахта, мощная стена из колючей проволоки,
необозримо протянувшаяся вправо и влево. Уже стемнело, с вышек лилось прожекторное
сияние. Плотные ряды охраны образовали живой желоб, по нему в лагерь одна за другой
вливались пятерки заключенных. Начальник конвоя громко отсчитывал: "Сто шестая! Сто
седьмая! Сто восьмая, шире шаг! Сто девятая! Сто десятая, приставить ногу! Кончай базар,
разберись по пяти! Сто одиннадцатая, повеселей!"
Мы с Хандомировым, Прохоровым, Ходзинским и Анучиным проскользнули через вахту
без особых замечаний. За воротами нас перехватил комендант - заключенный не то из
уголовников, не то из бытовиков - и яростно заорал, словно мы в чем-то уже провинились.
- Куда прете? Сохраняй порядок! Организованно в семнадцатый барак. Номер на стене,
баланда на столе. Направо!
Семнадцатый барак был далеко от вахты, мы не торопились, нас обгоняли пятерки
пошустрей. Но они спешили в другие бараки, в семнадцатом мы были из первых. На столе
стоял бачок с супом, горка аккуратно - трехсотграммовые пайки - нарезанного хлеба.
Дневальный из бытовиков наливал каждому полную миску. Мы бросили свои вещевые мешки
на нары - я облюбовал нижнюю, из уважения к одолевшей меня цинге ее не оспаривали, -
жадно опорожнили миски и "умяли пайки". От сытной еды потянуло в сон. Хандомиров,
оглушительно зевнув, объявил, что и на воле утро всегда мудреней, а в лагере дрыхнуть -
главная привилегия добропорядочного заключенного. Спустя десяток минут мы все спали тем
сном, который именуется мертвым
Видимо, я спал дольше всех. Вскочив, я обнаружил в бараке одного дневального,
последнюю хлебную пайку на столе и остатки супа в бачке, до того густого, ч
...Закладка в соц.сетях
