Жанр: Мемуары
Макаров
...т к
моим доброжелателям и поэтому превратно понимают твои мысли к моей невыгоде".
Добавить тут нечего...
Макаров, однако, и виду не подавал о всех своих многочисленных неурядицах.
Напротив, он оставался энергичен, бодр и общителен. На Британских островах ему
неоднократно приходилось по долгу службы бывать на разного рода официальных и
полуофициальных приемах, выступать с речами. Текст одной такой его речи
сохранился (он напечатан в газете "Котлин" от 21 июля 1899 года). На банкете
английских судостроителей Макаров сказал (языком он владел свободно):
- Джентльмены! Я был совершенно неожиданно приглашен на заседание, поэтому не
приготовился что-нибудь говорить такому почтенному обществу, среди которого
нахожусь теперь. Как иностранец, я нахожу, что вы очень странный народ: после
того, как накормили и напоили за пятерых человек, заставляете еще говорить
(смех), а при таких обстоятельствах это - довольно трудная вещь. Хотя я и
адмирал русского флота, но в Ньюкасл приехал с мирными целями. Я прибыл строить
на Тайне[24 - Тайн - река, на которой расположены судостроительные верфи
Ньюкасла.], и я надеюсь, что это будет приятно присутствующему архиепископу, как
и подобает его сану, - я должен построить не военное судно для войны с какой бы
то ни было державою, но для битв со льдами (аплодисменты). Когда я впервые
приехал в Ньюкасл, то я должен был что-либо сделать с судостроителями. Я изложил
им свои требования, которые показались им очень трудными. Они уже знали, как
трудно вести какие-либо дела с изобретателем, а я-то именно и был этим самым
изобретателем (смех). Я предполагаю, что предпочтительнее иметь тещу в доме, чем
одного изобретателя в городе (смех). Я, конечно, надоел фирме, но они (господин
Сван) всегда находили пути исполнять мои желания единственно потому, что их
знания и практика стоят значительно выше всяких воображений.
Кстати сказать, Макаров никогда не забывал о том, что он прежде всего военный
моряк. Во время своих посещений Англии он побывал на боевых кораблях британского
флота, встречался с морскими офицерами, выступал с докладами на различные темы.
В итоге Степан Осипович сделался весьма популярной в Англии фигурой. Один из его
соратников, имея в виду те интриги и недоброжелательство, которые так часто
сопутствовали Макарову на родине, с горечью писал: "Вообще англичане - приятно и
стыдно сказать - интересовались адмиралом Макаровым больше, чем его
соотечественники русские..."
19 февраля 1899 года Макаров поднял на ледоколе коммерческий флаг. ("Ермак" был
причислен к министерству финансов и в состав военно-морского флота не входил.)
Строительные хлопоты окончились, теперь предстояло первое испытание: 21 февраля
"Ермак" вышел на родину, в Финском заливе его ждал сплошной лед.
По-видимому, есть в обыденной жизни некая тайная закономерность: человеку
слабому нередко сопутствует случайная удача; напротив, перед волевым и смелым
деятелем постоянно возникают, как нарочно, непредвиденные и необязательные
сложности. Судьба всю жизнь словно испытывала Макарова, не давая ему никакого
снисхождения, ни одной поблажки: ветер нередко дул против движения его корабля,
течение вод слишком часто было неблагоприятно. Что ж, для сильных натур подобные
дополнительные, так сказать, испытания являются полезными? Закаляют личность?
Бог весть, но Макарову всю жизнь, что называется, "не везло". Своенравная судьба
еще раз проверяла его волю, его уверенность в избранном пути, силу его
характера.
Так было и на этот раз. Первый рейс первого крупного ледокола. Все сто один
человек экипажа - от командира до кочегаров - с естественным беспокойством ждут
встречи со льдом. В ту зиму лед на заливе был необыкновенно тяжелым, толщина его
доходила до метра. Утром 1 марта Макаров, стоя на мостике "Ермака", с волнением
наблюдал, как приближается кромка сплошного льда. Все тоньше и тоньше делается
просвет чистой воды между носом корабля и неподвижным ледяным полем. Сможет ли
"Ермак" выполнить свою задачу? Хватит ли сил у машин? Выдержит ли корпус? И вот
настал миг первого испытания. Легкий толчок - и могучий корабль плавно продолжал
свое движение среди ледяного покрова. Треск и скрежет ломаемых льдин не
заглушили горячего "ура!", прогремевшего над "Ермаком". Некоторое время ледокол
продвигался очень легко и со сравнительно большой скоростью - 7 узлов (13
километров в час). Но в районе острова Гогланд корабль неожиданно остановился:
ледяное поле, лежащее перед ним, оказалось слишком тяжелым...
На всех, в том числе и на Макарова, это произвело удручающее впечатление,
особенно после первых легких успехов. "Ермак" попятился назад, а затем на
большой скорости ударил носом в лед, потом еще и еще раз, однако продвижения
вперед почти не было. Пришлось обойти это труднопроходимое место. Лишь потом,
набравшись опыта, Макаров и экипаж "Ермака" поняли, что подобный маневр отнюдь
не должен быть расценен как неудача, что существуют столь мощные напластования
льда, которые не в силах преодолеть никакой ледокол.
2 и 3 марта "Ермак" уверенно и спокойно двигался через замерзший залив к
Кронштадту. Оказалось, ледяная поверхность отнюдь не пустынна, напротив,
множество рыбаков занимались тут своим промыслом. На льду чернели их кибитки,
сани, запряженные лошадьми. Увидев такое чудо - пароход, шедший по льду, рыбаки
оставили свои снасти и бросились к "Ермаку" - с криками "ура!" иные по нескольку
верст бежали за ледоколом, наблюдая, как он работает (Макаров даже опасался, не
случилось бы какого несчастья, но все обошлось). Около Толбухина маяка, недалеко
от Кронштадта, на корабль прибыл лоцман. "Мне еще первый раз случалось видеть, -
заметил Макаров, - что лоцман подъезжает вплоть к борту на лошади".
Все эти дни Кронштадт жил в волнении: сумеет ли "Ермак" пробиться через ледяные
поля или нет? И вот пришла весть - приближается! Все население вышло навстречу
медленно подходившему ледоколу. Рота Каспийского полка во главе с самим
полковником на лыжах первой приблизилась к "Ермаку". Под крики "ура!" и общие
восторженные поздравления всю роту взяли на борт корабля.
А в Кронштадтской гавани было черно от людей, высыпавших на лед. 4 марта Макаров
записал: "День этот будет надолго у меня в памяти". Корабль окружили толпы
народа: многие выехали на лед на санях, а некоторые энтузиасты даже на
велосипедах. В кают-компании "Ермака" стало уже тесно от большого числа важных
гостей. Как всегда в подобных случаях, нашлись люди, непреклонно убежденные, что
для успеха дела следует немедленно же наполнить рюмки ("к тому же, господа,
мороз на дворе, мороз!"). Суеверный, как все моряки, Макаров умолял гостей
воздержаться, по крайней мере, от победных тостов, пока "Ермак" не станет у
стенки: мало ли что может еще случиться...
Но ничто не испортило торжества. Уверенно, как на смотру, "Ермак" вошел в
замерзшую гавань, оставляя за собой ровную полосу темной воды, покрытую кусками
разбитого льда. За двести лет существования Кронштадта "Ермак" был первым
судном, которое вошло в гавань в это время года. В порту гремели оркестры,
раздавались крики "ура!". На мостике стоял высокий человек в штатском пальто и
меховой шапке, с густой черной бородой - Макаров. В этот день - 4 марта 1899
года - он записал в своем дневнике: "Все благополучно и эффектно..."
И это было действительно эффектно. Вышедшая на следующий день кронштадтская
газета "Котлин", рассказывая о восторженной встрече "Ермака", справедливо
писала, что "в каждом из присутствующих невольно поднималось чувство гордости за
нас, русских". Эта общая гордость за успех Макарова ярко выражалась в
многочисленных телеграммах, которые в те дни поступали в Кронштадт со всех
концов России. Вот одна из них: "Лед, запирающий Петербург, Вы победили,
поздравляю, жду такого же успеха в полярных льдах. Профессор Менделеев". В тот
же день и с той же подписью появилась маленькая заметка в газете "Новое время":
"Победа эта "Ермака" над льдом первая. Дождемся, бог даст, и еще боле
осязательных, никого не обижающих, а славу Макарову и России дающих".
Да, все шло действительно "благополучно и эффектно".
Макаров собирался сразу же следовать в столицу, но ему срочно пришлось менять
планы. Неожиданно поступило тревожное известие: в районе Ревеля одиннадцать
пароходов затерты льдами и терпят бедствие. Помощь требовалась немедленно.
Снялись с якоря утром 9 марта. "Ермак" с Макаровым на борту вновь пересек
замерзший Финский залив, на этот раз в обратном направлении. Мощный ледокол за
полчаса освободил корабли из плена. Ледокол вошел в Ревель, ведя за собою, как
на параде, все одиннадцать спасенных пароходов. И вновь толпы восторженных
людей, оркестры, депутации...
4 апреля в два часа дня "Ермак", легко сломав невский лед, стал около
Николаевского моста. Просторные набережные были запружены людьми - казалось,
весь Петербург вышел встречать Макарова. И опять "ура!", опять музыка.
Торжественно спустили трап на столичный берег. Первым поднялся на борт ледокола
грузный, сильно располневший человек в дорогой шубе и шапке; лицо его
расплывалось в улыбке, но маленькие глаза смотрели спокойно и внимательно -
статс-секретарь Витте самолично явился поздравить Макарова (и заодно погреться в
лучах его славы: я, мол, всегда за все прогрессивное, передовое...).
Множество репортеров осаждали Макарова и весь экипаж "Ермака". Расспрашивали,
брали интервью.
Пресса широко разнесла по России весть об успехах ледокола. Впрочем, что пресса!
К газетной популярности Макарову было не привыкать. Но вот на одном из
торжественных приемов в Петербурге прозвучали в его честь стихи, написанные
известным в ту пору писателем Н. Гейнце. Заканчивалось это пространное
стихотворное приветствие так:
Как молния, из края в край
Промчалось имя адмирала,
И "Ермака" не невзначай
Молва "Степанычем" прозвала!
Покорена сама природа -
Всю Русь Макаров обошел,
И... к сердцу русского народа
Ему не нужен ледокол.
Все по-прежнему шло "благополучно и эффектно".
Пока...
Во льдах
Просторная каюта ярко освещена электричеством. Поздний вечер, но за окном
мерцает слабый свет - полярный день в разгаре. Макаров неподвижно сидит за
письменным столом. На столе, обычно заваленном книгами, картами и бумагами,
пусто и чисто. Большой настольный календарь показывает 17 июля 1901 года (по
новому стилю - 30 июля). На стульях, на диване молча сидят: капитан "Ермака"
Михаил Петрович Васильев, его старший помощник барон Владимир Евгеньевич
Гревениц, второй помощник Николай Ильич Тульский, старший механик Михаил
Александрович Улашевич и судовой врач Александр Григорьевич Чернышев.
Макаров прерывает молчание. Голос негромок, спокоен:
- Господа, вы знаете положение дел. "Ермак" затерт льдами. Мы испробовали все
способы вырваться на чистую воду, но безуспешно. Ветер несет нас на северовосток.
Если такое положение продлится долго, нам придется зимовать во льдах.
Уголь на исходе, запасы провизии ограничены. Прошу высказать свои соображения.
Гревениц: Запасы угля израсходованы примерно наполовину. Мы тратим очень много
топлива на попытки развернуть корабль, но, как видно, в торосистых льдах это
невозможно. Предлагаю поберечь уголь до более благоприятной обстановки.
Улашевич: Механизмы пока в порядке. Левый винт вчера имел сильное столкновение с
тяжелой льдиной, но все обошлось благополучно, вибрации нет. Корпус хорошо
держит напор льда, пока нигде никаких вмятин. Полагаю, что даже при
неблагоприятном исходе мы сможем перезимовать. "Ермак" - надежный корабль.
Чернышев: Люди здоровы, хотя сильно устали за последние дни. В офицерских каютах
и в кубриках тепло, жалоб на простудные заболевания нет. Теплой одежды довольно,
в этом смысле зимовка меня не пугает. Считаю, однако, необходимым: с завтрашнего
же дня уменьшить ежедневный рацион всему экипажу. Мы должны экономить
продовольствие.
Тульский (улыбаясь): Александр Григорьевич, вчера мы застрелили двух медведей.
Сколько в них пудов мяса-то?
Чернышев: Не так уж много, если разделить на девяносто пять взрослых мужчин.
Учтите также, что с наступлением полярной ночи медведи и тюлени переберутся
гораздо южнее. Нет, я вам не советую рассчитывать на свежую медвежатину в случае
зимовки.
Васильев: Полагаю рацион сократить завтра же. Кроме того, предлагаю послать
небольшую партию на материк. Составить отчет о нашем положении, и пусть его
передадут по телеграфу в Петербург.
Пауза. И тогда Макаров говорит снова:
- Итак, приказываю. Уголь экономить. Норму выдачи продовольствия сократить для
всех с завтрашнего дня. Александр Григорьевич, внимательно следите за здоровьем
экипажа, помните о возможности возникновения цынги в случае тяжелой зимовки и
заранее примите все необходимые меры. Михаил Петрович, подберите партию в шестьсемь
человек для перехода на материк. Партию поведет Николай Ильич. Объявить
экипажу, чтобы написали письма родным и близким. Подождем еще неделю, и если
положение не изменится, партия пойдет по льду. Благодарю вас, господа, все
свободны.
...Глубокой ночью Макаров вышел на палубу. Было довольно светло, даже читать
можно. Кругом, насколько хватал глаз, расстилалась ледяная пустыня. Ровная
поверхность льда во многих местах была вздыблена гигантскими нагромождениями
торосов, вершины некоторых доходили чуть ли не до труб "Ермака". Пронизывающе
дул холодный ветер. Ледяное поле казалось мертвым, но оно двигалось, оно жило,
дышало. Белоснежные громады молча и зло уперлись в корабль, железные борта
поскрипывают от натуги. "Ермак" кажется одинокой черной точкой на белом
полотнище. Он чужой здесь, в этом царстве Снежной королевы, среди вечной тишины
и белизны. Ныне корабль - пленник полярной стихии. Льды медленно, но неуклонно
влекут его на северо-восток - в направлении, обратно противоположном дому. А
дома сейчас светит над лугами яркое солнце, сено уже сложено в стога, и пчелы
гудят в теплом летнем воздухе.
...Пятый день "Ермак" неподвижно стоит во льдах.
Итак, весной 1899 года Макаров переживал триумф. Однако во всем этом шуме
слышались явно фальшивые ноты чрезмерно высокого тембра. Восторженные надежды
доходили порой просто до абсурда. Многие решили, что теперь можно будет плавать
из Архангельска во Владивосток через Северный полюс по линии прямой, как
железная дорога между Москвой и Петербургом. Некоторые даже советовали
отправлять во Владивосток письма... с "Ермаком". Так, дескать, дойдут быстрее.
Газетчики, стараясь, как всегда, забежать вперед событий, разухабисто вещали в
таком духе, что теперь, мол, до Северного полюса рукой подать, "Ермак" все
сможет... Эти безответственные восторги в дальнейшем очень повредили как самому
Макарову, так и всему делу освоения Арктики. Когда выяснилось, что путь к полюсу
еще очень труден, а "Ермак", естественно, не в состоянии выполнить невозможного,
те же газетчики в погоне за новой сенсацией стали писать о ледоколе уничтожающие
статейки. Тут взыскательные критики ударились в "либерализм". Ах вот куда пошли
народные деньги? На адмиральскую авантюру? И зачем вообще народу, страдающему от
плохих дорог и всяких там суеверий, освоение этого самого Северного полюса? Не
лучше ли нам и т. д. и т. п.
Разумеется, Макаров не имел никакого отношения ко всем тем нелепым восторгам. Он
счел даже необходимым в свое время гласно охладить эту явно нездоровую
горячность. Имея в виду экспедицию Норденшельда, который на небольшом судне
прошел вдоль берега северной Сибири, Макаров указывал, что экспедиция "Ермака"
по тому же маршруту будет не легче, а опаснее, ибо его корабль слишком велик для
плавания в прибрежных водах, где летом лед гораздо меньше, а напор его слабее,
чем в открытом морском пространстве. Приведя целый ряд аргументов такого же
характера, адмирал указал еще на одно существенное различие морального свойства,
и различие немаловажное: "Если бы Норденшельд бросил свое маленькое судно и
сошел с экипажем на берег, то его встретили, как героя; если же я брошу "Ермак",
то меня за это не поблагодарят". И в итоге счел "маловероятным", чтобы его
ледокол смог в одиночку пробиться за одну навигацию к Беринговому проливу
(Макаров предвидел, что для успешной борьбы с тяжелыми льдами необходимы
совместные действия нескольких или хотя бы двух ледоколов).
Но его трезвому голосу тогда никто не внял. "Скромен наш герой-то", - улыбались
одни. "Цену себе набивает, выскочка", - брюзжали другие.
А тут еще незадача, да какая: размолвка с Менделеевым. Грустная эта история
требует пояснений. Вкратце вот ее суть. На "Ермаке" должна была отправиться
большая группа ученых для проведения разного рода исследований. Возглавлять эту
группу собирался сам Менделеев. Однако Дмитрий Иванович был не только гениальный
ученый и мыслитель, но и человек очень честолюбивый и своенравный. Он решил, что
именно ему, Менделееву, следует руководить полярной экспедицией, а Макаров
должен состоять при нем в качестве командира "Ермака" (подобно тому, как в
экспедиции Нансена "Фрамом" командовал Свердруп). Но и адмирал не менее любил
сам вести дело, а характер имел столь же крутой и властный. И вот, к величайшему
сожалению для русской науки и для всего нашего дела освоения Арктики, оба этих
значительных человека договориться не смогли. И поссорились.
После объяснения с Менделеевым 18 апреля Макаров записал в дневнике, что тот
"вел себя вызывающим образом, говоря иногда, что он не желает знать моих мнений
и т. д.". А Менделеев в тот же день наговорил о Макарове таких слов, которые,
право, не хочется здесь воспроизводить. Тотчас же Дмитрий Иванович написал
Витте: "Покорнейше прошу ваше высокопревосходительство уволить меня от
экспедиции в Ледовитый океан, предначертанной на сей год. Причиною моего отказа
служит требование адмирала Макарова, чтобы я и избранные мною помощники во все
время экспедиции находились в его полном распоряжении и исполняли не те научные
исследования, которые заранее мною задуманы, а приказания г. адмирала, как
единственного начальника экспедиции", А далее в Менделееве характер крупного
государственного человека взял верх над уязвленным самолюбием, и это позволило
ему закончить свое письмо такими вот достойными словами: "Ледокол "Ермак" может,
по моему мнению, под руководством адмирала Макарова выполнить уже многое, важное
как для изучения области полярных льдов, так и для славы России..."
Все эти бумаги, как вышедшие из-под пера Макарова, так и Менделеева, горько
читать. Трудно судить сейчас, кто из них больше переборщил тогда в
запальчивости, да и где взять такие тончайшие весы, чтобы точно измерить
подобное. А главное - стоит ли? Ведь здесь проиграли все. Менделеев лишил себя
возможности стать исследователем Арктики - и кто знает, сколько бы новых
открытий он мог сделать, и каких открытий! Макаров остался без помощи крепкого
организатора и выдающегося ученого - быть может, все экспедиции "Ермака" на
север от этого оказались менее успешными, чем они могли бы стать. Проиграла наша
наука. Проиграла наша родина. Вот к чему приводила (и не один, к несчастью, раз)
мелочная борьба самолюбий, какими бы выдающимися талантами ни обладали участники
этой, с позволения сказать, "борьбы".
Но никакие силы уже не могли остановить Макарова на пути к арктическим морям.
Кажется, если бы весь экипаж "Ермака" покинул его, он готов был один набивать
углем топки, держать штурвал, прокладывать курс по карте. И верится - дошел бы
хоть в одиночку до края полярной ночи.
Впрочем, в одиночестве Макарова трудно себе представить. Везде и всегда у него
находилось достаточное число верных приверженцев и последователей. И здесь самое
время сказать об одном из наиболее верных помощников адмирала, о том, кто делил
с ним многие труды и невзгоды и кто позже погиб с ним рядом.
В течение всей полярной эпопеи Макарова самым первым и энергичным его помощником
всегда оставался командир "Ермака" Михаил Петрович Васильев. Это был выдающийся
моряк. Характер у него тоже оказался под стать макаровскому: командир "Ермака"
не отличался ни красноречием, ни успехами в свете, зато воли, решимости и
твердости в достижении цели ему не пристало бы занимать. Обоих их связывала
тесная дружба. В архиве сохранилось немалое число писем Макарова к Васильеву.
Речь в них шла о самых разнообразных предметах: о сроках выхода в море, о
ремонте, о личном составе ледокола и многом другом. Тон писем обычно деловой, по
не строго официальный и жестоко требовательный, как это было свойственно
Макарову. И лишь изредка встречаются в письмах такие слова: "Ваша работа с
"Ермаком" составляет "Ермаку" добрую славу, и мне радостно слышать от всех самые
лучшие отзывы". Надо знать Макарова, человека сурового и чрезвычайно сдержанного
в проявлении своих чувств, чтобы оценить эти скромные слова признания.
8 мая "Ермак" готовился покинуть Кронштадт. Предстояло первое полярное
испытание. По требованию Макарова проводы были очень скромными: не следовало
искушать судьбу. В полдень - прощальный обед на ледоколе. Присутствует
Капитолина Николаевна вместе с Диной и маленьким Вадимом и еще несколько лиц. Ни
речей, ни тостов.
Макаров спокоен и внешне вполне весел, он ободряет жену, шутит с детьми,
развлекает присутствующих. Последний тихий, покойный день. В два часа с грохотом
поднимаются якоря - пошли!
Согласно контракту с английской судостроительной компанией "Ермак" имел право на
необходимые исправления накануне первого плавания на север. И опять корабль стал
в одном из доков на Тайне. Все в порядке, можно идти дальше. 29 мая вновь вышли
из Ньюкасла, только на этот раз не на восток, а прямо на север...
К началу июня без всяких происшествий корабль подошел к району Шпицбергена и
взял курс на зону сплошных арктических льдов. Все время велись научные
исследования: измерялись глубины, температуры воды и воздуха, толщина и
структура в изобилии плавающих здесь льдин. Макаров распорядился взять с собой
киноаппарат - последнюю новинку тогдашней техники. Так впервые были произведены
киносъемки полярной натуры, причем главным оператором обычно выступал сам вицеадмирал.
Все, однако, жили одним чувством: когда же, когда покажется она, Арктика? И
вот... В пять часов утра 8 июня Макарова разбудили: впереди лед. Адмирал
немедленно поднялся на мостик. Повсюду, насколько хватал глаз, простиралось
бесконечное поле синего полярного льда. Дул ветер. Черные холодные волны с
грохотом разбивались о льдины. Макаров приказал идти вперед. Потом снял шапку и
широко перекрестился...
"Ермак" с ходу налег на край ледяного поля. Раздался оглушительный треск.
Корабль содрогнулся, однако продолжал движение: огромная льдина раскололась, и
обе половины ее медленно, как бы нехотя, раздвигались перед носом ледокола,
образуя узкую полоску воды. "Ермак" медленно шел вперед. Сразу стало очевидно,
что полярный лед неизмеримо тяжелее, чем в Финском заливе. "Ермак" с трудом
прокладывал себе путь. Лед ломался сравнительно легко, но корпус корабля
оказался недостаточно прочным. Вскоре от толчков и сильной вибрации в носовой
части появилась течь. Макаров, стоя на мостике, всем своим существом ощущал
каждый толчок ледокола. Он лучше всех знал свое детище, все его свойства и
особенности. Еще при проектировании "Ермака" Макаров предложил установить в
носовой части ледокола гребной винт: это было сделано для того, чтобы мощная
струя воды, направляемая по ходу движения корабля, помогала бы ломать лед.
Устройства такого рода уже имелись на американских ледоколах, плававших на
Великих озерах. И действительно, во время первой встречи "Ермака" с балтийским
льдом в Финском заливе носовой винт как будто бы приносил пользу. Однако мощные
полярные льдины и торосы не шли ни в какое сравнение с тем, что приходилось
встречать ледоколу на Балтике. Не удивительно, что носовой винт оказался не
только бесполезным, но и вредным, ибо очень скоро вышел из строя и даже вызвал
повреждения корпуса.
Макаров понял: дальнейшее упорство бессмысленно и опасно. И он приказал лечь на
обратный курс.
"Ермак" возвратился в Ньюкасл. К счастью, предусмотрительный Макаров загодя
обусловил в контракте и то, что будут выполнены все необходимые конструктивные
переделки после первого пробного плавания в полярных льдах. Прежде всего Макаров
распорядился убрать совсем этот злосчастный носовой винт и укрепить корпус.
Английские судостроители не возражали, ибо русский корабль предоставлял им
возможность, так сказать, бесплатно получать опыт для создания в будущем
собственного ледокольного флота. Известный принцип британской плутократии
"воевать чужими руками" в данном случае конкретизировался как возможность опятьтаки
"чужими руками" испытать полярный лед. Что ж, фунты фирмы в данном случае
были истрачены практично.
Опытные английские рабочие сделали все необходимые переделки и исправления.
Макаров с интересом наблюдал за их ловким, слаженным, до предела рациональным
трудом. Внимательный глаз его подмечал все ценное и самобытное, что можно было
бы с пользой применить на родине. "Мне часто приходилось смотреть на работу
англичан, - записал он однажды, - и у меня осталось такое впечатление, что эти
люди систематично усваивают себе приемы, требующие наименьших усилий; так,
например, людям, которые клепают, приходится класть на землю инструменты. Наш
мастеровой положит, англичанин же бросит, чтобы не делать лишнего движения -
нагибаться. То же самое во многих работах - человек ищет, каким образом избежать
лишних движений, чтоб, не уставая, больше сделать, и, действительно, достигает
хороших результатов. Приступая к делу, здешний человек затратит больше времени
на то, чтобы приспособиться, но зато работа у него пойдет успешнее и с меньшей
тратой сил".
Записи на подобные темы встречаются у Макарова очень часто. Каким бы делом ни
занимался человек, любящий свою родину, его мысли неизменно будут возвращаться к
ней. За рубежом своя сторона порой видится, словно отраженная в сложном зеркале:
у
...Закладка в соц.сетях
