Жанр: Мемуары
Макаров
...ол? Он полностью оправдал свое назначение. Команда? Она вела себя
превосходно. Но теперь Макарова не хотели слушать. Слушали Бирилева, он
предупреждал, и не он ошибся в расчетах, а главное - не он же застрял во
льдах!..
Ну, а что Витте? Ведь Сергей Юльевич был в ту пору на вершине власти и к тому же
любил выставлять себя поборником всего передового и прогрессивного. Теперь,
когда все документы, относящиеся к полярной эпопее адмирала, хорошо известны,
становится ясно, что Витте палец о палец не ударил, чтобы помочь Макарову. Более
того, он его предал самым бесцеремонным образом. Даже отказал Степану Осиповичу
в отпуске ничтожных трех тысяч рублей для печатания его книги "Ермак" во льдах",
о которых тот, будучи, как обычно, стесненным в средствах, у него попросил. Все
отношение либеральствующего временщика к Макарову объясняется очень ясными
интересами - интересами чисто потребительскими. Пока можно было погреться в
лучах макаровской славы, Витте демонстративно "покровительствовал" ему. Но вот
начались трудности - отчасти случайные, отчасти неизбежные. И тогда Макаров стал
не нужен. Зачем же связывать себя с человеком, который не приносит
непосредственной политической прибыли? Ну а что до освоения северных областей
России... оно обождет...
Десять лет спустя незадачливый "преобразователь страны" давно уже находился не у
дел и, проживая пенсион на заграничных курортах, писал мемуары. Не обошел он
своим вниманием и Макарова. И что же? В таком-то году, читаем в соответствующем
месте, "был по моей инициативе заказан ледокол "Ермак", ближайшей целью ледокола
была у меня та мысль, чтобы..." и т. д. Моей... У меня... Помилуйте, да кто это
пишет?! Тот самый министр финансов, от которого в свое время с таким трудом
удалось добиться поддержки макаровского проекта (мы уже видели, как он его
поддерживал). Дальше - больше. Оказывается, во всех трудностях полярных плаваний
виноват один покойный адмирал, поэтому-де "те проекты, которые я имел в голове,
не осуществились...". Он "имел в голове" проекты исследования Арктики! Он, а не
кто-нибудь другой...
Вот так. Разумеется, в мемуарах ни слова не сказано, что это именно он, Витте,
наслал на Макарова комиссию Бирилева, что именно он подал на подпись царю проект
указа, фактически отстранивший адмирала от участия в работе по освоению
Северного морского пути. 13 октября 1901 года министерство финансов
распорядилось: "1) ограничить деятельность ледокола "Ермак" проводкою судов
Балтийского моря и 2) передать ледокол в ведение Комитета по портовым делам с
освобождением вице-адмирала Макарова от лежащих на нем ныне обязанностей по
отношению к опытным плаваниям во льдах..."
И все. Ни благодарности, ни признания заслуг. Смерть помешала Макарову
продолжить борьбу за освоение Арктики. Он не успел даже издать материалов
третьего полярного плавания. Его унизительно отставили от им же начатого дела. А
главное - само-то дело забросили. Через несколько лет, после несчастного исхода
русско-японской войны, Менделеев с горечью скажет: "Если бы хоть десятую долю
того, что было потеряно при Цусиме, было затрачено на достижение полюса, эскадра
наша, вероятно, пришла бы во Владивосток, минуя и Немецкое море, и Цусиму".
Детище Макарова - ледокол "Ермак" надолго пережил своего создателя. Уже за
первые 12 лет макаровский корабль провел через льды Балтики около 1000 судов.
Под красным флагом Советской Родины "Ермак" покрыл себя новой славой. В 1918
году во время знаменитого Ледового перехода он вывел корабли молодого советского
флота из Гельсингфорса в Кронштадт, предотвратив захват нашей эскадры
кайзеровскими войсками. В 1938 году "Ермак" снимал со льдины экипаж первой в
мире станции "Северный полюс". Во время Великой Отечественной ветеран нашего
ледокольного флота водил корабли на Севере, защищая советское Заполярье.
В 1949 году страна отмечала 100-летие рождения Макарова, тогда же полвека
исполнилось "Ермаку". Как достойное признание заслуг корабля перед Родиной,
старейший наш ледокол был награжден орденом Ленина. Сегодня "Ермака", к
сожалению, не существует: несколько лет назад его отдали на слом. Это может
только огорчить, ибо трудно представить себе лучший музей, где представлены были
бы подвиги нескольких поколений русских и советских полярников.
Дело Макарова в конце концов оказалось в надежных руках. И следует привести
здесь слова его друга Врангеля, пророчески сказанные еще в 1913 году: "Сдается
мне, что когда в близком будущем обновленная Россия развернет во всей своей мощи
неисчерпаемые силы ее народа, использует непочатые сокровища ее природных
богатств, то смелая мысль русского богатыря Макарова будет осуществлена...
Омывающий наши берега Ледовитый океан будет исследован вдоль и поперек русскими
моряками, на русских ледоколах, на пользу науки и на славу России".
Пророк в своем отечестве
Дежурный офицер раздраженно шагал из конца в конец по огромному вестибюлю
Морского министерства. Совсем недавно перевалило за полдень, но вестибюль был
пуст. И понятно - сегодня день праздничный, именинный. И какие именины! День
Марии. А в какой русской семье нет Марии, Маши, Машеньки? Вот почему празднует
сегодня вся Россия от Балтийского до Охотского моря. Вот почему так раздражен
дежурный офицер. Почти все сослуживцы давно уже разошлись, идут в гости или ждут
гостей, а ты вот стой тут целые сутки... Чертова служба!
...Отворяется тяжелая дверь, входит морской офицер в шинели и башлыке - на улице
холодно, как-никак 26 января. Да и год-то високосный, тысяча девятьсот
четвертый. А високосный год всегда выпадает тяжелым. Вот и сейчас: пурга, лютая
стужа. Подняв руку к козырьку фуражки, вошедший докладывает дежурному:
- Срочный пакет от вице-адмирала Макарова для его высокопревосходительства
господина управляющего Морским министерством вице-адмирала Авелана.
Дежурный берет пакет с сургучными печатями, расписывается на корешке
препроводительной и молча козыряет. Посланец, в свою очередь, козыряет тоже,
делает четкий поворот кругом и исчезает за дверью.
...Контр-адмирал Рожественский недавно назначен исполняющим должность начальника
главного морского штаба. Он сидит за столом в пустом кабинете - крупный, грузный
человек с массивным подбородком, на лице резкие морщинки, взгляд сумрачный,
жесткий. Смотрит бумаги. Тихо открывается дверь, офицер в штабных аксельбантах
докладывает:
- Зиновий Петрович, извольте получить спешный пакет от его
высокопревосходительства вице-адмирала Макарова.
Рожественский, не говоря ни слова, принимает пакет и тяжелым жестом разрывает
его (офицер тем временем так же тихо исчезает за дверью, видно, что он больше
всего на свете боится чем-нибудь раздражить вспыльчивого начальника).
...Кабинет Авелана. Сухой старичок с невыразительным лицом и бесцветными глазами
слушает Рожественского. Тот, стоя навытяжку перед Авеланом, докладывает резким,
отрывистым голосом:
- Все то же, и все те же, Федор Карлович. Опять наш кронштадтский барон
Мюнхгаузен.
Рожественский улыбается, хотя улыбка получается у него натянутой, ясно видно,
что контр-адмирал не из породы весельчаков, смеяться не умеет и не любит.
- Раньше он пытался сам себя за волосы к Северному полюсу протащить. А теперь
вот с колокольни кронштадтского собора Порт-Артур видит. Ну и, само собой,
указания дает.
Авелан прочел принесенную бумагу. Положил на стол. Голосом, в котором не было
никакого выражения, произнес:
- Тем не менее следует доложить об этом его императорскому высочеству генераладмиралу.
...Генерал-адмирал ("шесть пудов августейшего мяса " - так зовут его на флоте;
за глаза, конечно!), без кителя, в расстегнутой рубахе, раскинулся на софе.
Толстое, одутловатое лицо его красно, рот растянулся в улыбке. Перед огромным
зеркалом исполняет затейливые па очаровательное существо. Серебряным
колокольчиком звучит радостный, счастливый смех - мадемуазель Балетта примеряет
песцовую шубку, сиюминутный подарок Алексея Александровича.
Идиллию нарушает резкий звонок телефона. Мадемуазель, капризно наморщив носик:
- Ah, toujours, ces affaires d'egoutantes![26 - Ах, всегда эти противные дела!
(франц.).]
"Шесть пудов августейшего мяса" проявляют некоторое колебание. Черт его знает, а
вдруг из Царского Села что-либо передали? Ведь не посмеют же беспокоить по
пустякам здесь, в интимной квартире? Брать трубку или не брать?
А телефон звонит. Третий раз, четвертый...
- Да, слушаю! Что-о? - голос великого князя клокочет от ярости. - Срочное
письмо? Ма-ка-ров?! Старый Дурак!..
(Великий князь, правда, всего на год моложе Макарова, но такая мелочь
простительна в справедливом раздражении.)
- Надоел! Понимаете, на-до-ел! И прошу более не беспокоить!
Трубка брошена на рычаг.
6 декабря 1899 года вице-адмирал Макаров был назначен главным командиром
Кронштадтского порта и военным губернатором этого города-крепости. Новая
должность его считалась не только высокой, но и весьма почетной. Он получил
особняк, яхту, собственный выезд (то есть лошадей и карету, содержащихся "от
казны"). Однако все эти блага, столь желанные для многих, были безразличны
Макарову и уж, во всяком случае, ни в коей мере не могли компенсировать ему
некоторой оторванности от жизни флота. Зато хлопот по повой должности у него
было более чем достаточно. Кронштадт в ту пору служил главной базой Балтийского
флота. Здесь с полной нагрузкой работали большой порт, доки, ремонтные заводы,
здесь находились склады и арсеналы, здесь проходили подготовку и обучение
большие контингенты моряков. На острове Котлин располагались батареи мощной
морской артиллерии и форты, защищавшие подходы к русской столице. Все это
требовало каждодневного внимания. К тому же Макарову как военному губернатору
Кронштадта приходилось заниматься и чисто гражданскими делами: ведь на маленьком
острове проживало несколько десятков тысяч людей. И у каждого свои беды, свои
заботы...
Конечно, все эти административные обязанности были не слишком-то интересны для
такого горячего и энергичного человека, как Макаров. Тем не менее за три с
лишним года его пребывания в Кронштадте он очень много сделал для
усовершенствования порта, крепости и самого города. Кроме того, он продолжал
полярные плавания, воевал за свой бронебойный снаряд, как всегда, много
занимался научной работой, выступал с докладами и даже преподавал в офицерских
классах (то есть по нынешней терминологии - нечто вроде курсов по
усовершенствованию). Представить себе Степана Осиповича в состоянии праздности
прямо-таки невозможно.
Так-то оно так... И все же вряд ли Макаров был когда бы то ни было столь мало
удовлетворен своей службой, как на этом почетном посту. Да, имеются такие
должности: чины, звания, уважение и даже власть, и тем более хорошее жалование -
все это есть, только... Только не возникает серьезных проблем, спорных вопросов,
нет личного участия в решении крупных, принципиально важных дел и планов. И как
следствие - очень малая ответственность. Вряд ли нужно говорить, что для
Макарова подобное полупенсионное положение было пыткой. Он оставался
переполненным сил и энергии. Он готов был, бросив все, отправиться на Северный
полюс, на Дальний Восток, на войну, к черту на рога! Завтра же. Через полчаса.
Сию минуту. ...А ему приходилось лишь принимать парады и рапорты, да участвовать
в высочайших смотрах.
В макаровских бумагах сохранился черновик одной его докладной записки.
Неизвестно, была ли она представлена "по начальству", скорее всего нет, правда,
оттого "в меняется печальный смысл означенного документа. Он невелик: всего лишь
один густо исписанный листок. Речь там идет о неопределенности служебного
положения главного командира Кронштадтского порта, то есть в данном случае о
положении самого Макарова (записка датируется 1903 годом). Оказывается, на
сравнительно небольшом острове главному командиру не подчинялись: инженерное
училище, сухопутные войска гарнизона, учебные отряды, морское собрание и т. п. В
то же время (цитируем) "нет боевого снабжения", "нет офицеров", зато есть
"чрезмерное число специалистов". Добавим - последнее по счету, но. видимо,
первое по важности, - что в непосредственном подчинении Макарова совсем не было
боевых кораблей. Он, так сказать, командовал морем и сушей, а не флотом и
войсками.
Впрочем, деятельность Макарова не умещалась в его нынешние узкие должностные
рамки. Будучи командиром Кронштадтской крепости, он по-прежнему воевал с косным
морским ведомством за необходимые для флота преобразования и нововведения. При
этом, повторяем, не следует толковать эту макаровскую борьбу расширительно в
смысле политическом и социальном. Он, как и многие русские офицеры того времени,
полагал, что армия должна находиться вне политики, что дело состоит в защите
своего отечества, которое он обязан защищать независимо от характера строя,
существующего в стране. Оставаясь всегда человеком консервативных взглядов и
убежденным монархистом, Макаров в ходе своей разносторонней деятельности
неоднократно вынужден был вступать в конфликт с инертной и косной
бюрократической машиной тогдашнего государственного механизма. При этом он
никогда не доходил до отрицания существующего порядка и безо всякого одобрения
относился к революционерам и революционному движению.
Борьбу с различными ведомствами он вел, по его собственному меткому выражению,
"за право исполнять свои обязанности".
Неустанное трудолюбие Макарова наглядно проявляется при знакомстве с его
записными книжками того времени. С присущим ему педантизмом в делах он вел
регулярные записи о том, кого и когда он принимал и по каким вопросам, в каких
комиссиях и заседаниях участвовал, что именно обсуждалось, каковы были мнения
присутствующих и его самого. Аккуратно записывал, где и перед кем выступал с
докладами и по каким вопросам. Перечень этих поистине бесконечных дел и забот
производит особенно сильное впечатление потому, что перед нами не подобие
какого-то официального реестра, а черновые записи для себя. Меньше всего Макаров
предполагал, что эти его записи будут кем-то и когда-то читаться.
Тогдашний адъютант Макарова оставил очень подробное описание его распорядка
дня[27 - Вл. Семенов, Адмирал Степан Осипович Макаров. СПб., М., 1913, стр. 79.],
Записи эти столь скрупулезно точны, что легко можно представить себе
обычный, будничный, так сказать, "средний" день в жизни адмирала. Свидетельство
адъютанта удачно дополняют позднейшие воспоминания макаровской племянницы,
которая как раз в те годы жила в семье своего дяди в Кронштадте[28 - См. заметки
К. И. Савкевич, "Огонек", 1946, № 22.].
...Ровно в восемь часов в доме звучал низкий, бархатный бас: "Подъем! Подъем!"
"Дядя Стива" (так звали дома Степана Осиповича, уменьшая имя "Степан" по манере
того времени - вспомним Стиву Облонского из "Анны Карениной") обязательно
появлялся в детской и громко хлопал в ладоши, повторяя: "Подъем!" И не уходил,
пока дети не поднимались, причем строго требовал от них вставать быстро и без
хныканья (последнего адмирал особенно не терпел, даже в детях). Поднимались и
все домочадцы, все кроме Капитолины Николаевны, она не любила жесткого
распорядка дня и для нее непреклонный Макаров делал исключение: мимо ее комнаты
он проходил на цыпочках и слова "подъем" не произносил.
Ровно в 8 часов 45 минут (всегда, при всех обстоятельствах, если он только не
был в отъезде) Макаров в своем кабинете принимал срочные служебные доклады. С 9
до 11 он объезжал корабли, казармы, учреждения, склады и т. д. К половине 12-го
возвращался к себе в особняк, рассматривал и подписывал приготовленные для него
документы. Точно в полдень он заслушивал ежедневный доклад начальника штаба
порта, а затем принимал посетителей (уже как губернатор, то есть глава
гражданской администрации в Кронштадте). Длилось это приблизительно до половины
второго. В два часа к Макарову прибывали старшие начальники порта с докладами, а
затем они вместе с адмиралом совершали объезд портовых работ.
К 5 часам (исключения случались тут тоже крайне редко) адмирал возвращался домой
и ложился спать. Поступал так Макаров в точном соответствии с русской пословицей
(ее теперь мало знают и еще реже исполняют: передобеденный сон золотой, а
послеобеденный серебряный). Засыпал он сразу же, как только ложился - всегда и в
любых условиях. Адмирал считал это свойство совершенно необходимым для военного
человека, который, находясь в походе или на войне, не может рассчитывать на
регулярное расписание, поэтому для восстановления сил должен приучить себя
засыпать мгновенно - ведь неизвестно, когда может прерваться сон солдата!
В 5 часов 45 минут вечера (типично морская точность!) Макаров вставал, принимал
душ, после чего садился обедать. Обычно к обеду приглашались знакомые и
сослуживцы и велись деловые разговоры - застольной болтовни адмирал терпеть не
мог. Пообедав и покурив с гостями, Макаров занимался домашними делами, играл с
детьми. С 8 часов вечера - опять дела: он принимал краткие доклады своих
подчиненных, тех, с кем не успел встретиться днем, и садился работать. Писал
Макаров очень быстро. Причем обычно в копировальную книгу, чтобы иметь второй
экземпляр письма или доклада (похвальная предусмотрительность: только благодаря
этому сохранились многие важные документы по истории русского флота).
Пользовался он карандашами, причем обязательно остро отточенными. Такие
карандаши лежали на столе справа от него: затупив карандаш, он передвигал его
влево. Когда Макаров работал, его смел беспокоить только один человек - старый
его денщик Иван Хренов. Он служил с адмиралом долгие годы (еще с "Витязя") и
никогда с ним не разлучался. Хренов тихо входил в кабинет, молча брал
затупленные карандаши, лежавшие слева, точил их и так же молча клал с правой
стороны стола. И удалялся. В половине 12-го Макаров пил чай (прямо у себя в
кабинете) и при этом иногда тут же диктовал на машинку тексты своих записок или
статей. После чая снова продолжал работать. Ложился спать ровно в час, не раньше
и не позже.
Утром он аккуратно поднимался - и без всякого будильника - в 7 часов. Затем
следовала гимнастика (с тяжестями и без оных), холодный душ (только холодный!) и
завтрак (простой и обильный), а в 8 утра в адмиральском доме опять раздавались
басовитые восклицания: "Подъем! Подъем!"
В распорядке дня Макарова упомянута гимнастика. Это казалось удивительным в
прошлом столетии, когда спорт почитался привилегией (или прихотью) одних лишь
английских аристократов. Макаров же всю жизнь был страстным поборником
физической культуры. Он отличался недюжинной силой, недурно плавал, был хорошим
гребцом, до последних дней сохранял стройную осанку и подвижность. Мало того,
всюду, где только возможно, Макаров всячески поощрял занятия спортом на флоте. В
ту пору это было редкостью. Например, во время своего командования
Средиземноморской эскадрой он издал следующий приказ: "Отсутствие рангоута на
судах не дает возможности иметь физические упражнения, необходимые каждому
низшему чину для развития ловкости... Посему предлагаю на судах вверенной мне
эскадры производить... гимнастические упражнения и фехтование... На всех судах
организовать лазание по канату и вертикальному шесту и упражнение на
горизонтальной трапеции".
В бытность свою в Кронштадте Макаров всегда содействовал организации спортивных
упражнений среди матросов (особенно среди новобранцев). Он был постоянным гостем
и, выражаясь современным языком, болельщиком шлюпочных гонок, стрельб и других
традиционных спортивных соревнований на флоте. Макаров с большим удовольствием
лично вручал призы, приветствовал победителей, поощрял командиров, увлекавшихся
физической подготовкой своих матросов (а также - и своей лично).
Деловой ритм жизни Макарова порой нарушался не но собственной воле. Отвлекали ею
чаще всего столь нелюбимые им светские развлечения. Капитолина Николаевна была
до них большая охотница, поэтому в губернаторском особняке окна светились
нередко до поздней ночи, а у подъезда ожидали гостей многочисленные кареты.
Хозяин, как правило, не появлялся на раутах, которые устраивала его супруга.
Зато некоторое время спустя адмирал, хмурясь, подписывал солидные счета
поставщиков. Получая немалый оклад и будучи крайне неприхотливым в быту
человеком, бережливым и даже скуповатым, Макаров до самой своей смерти так и не
выбрался из долгов. И нельзя без горечи читать его письмо, посланное жене с
"Витязя", когда он, заканчивая кругосветное плавание, коснулся своих запутанных
денежных дел: "...Бог даст, по возвращении жизнь наша сложится так, что мне не
придется высуня язык бегать по городу искать 25 рублей". Увы, семейной жизни его
так и не довелось устроиться иначе...
Для Макарова, как и для всякого истинного моряка, домом был его корабль. Да ведь
иначе и нельзя. Иначе морская служба превратится в пытку. Дом, в котором живешь,
должен быть не только прочным и добротным, но и давать - в необходимое время -
приют и покой. И адмирал любил говорить в свойственной ему афористической
манере: в море - значит дома.
Однако современная ему практика была существенно иной. На военном корабле в
наибольшей, пожалуй, резкости проявлялись социальные контрасты классового
общества. И дело совсем не в том, что офицеры располагались комфортабельнее,
нежели матросы, - в принципе тому и следует быть, на военной службе нет места
эгалитаризму. Суть в том, что матрос на корабле являлся существом униженным,
причем униженным подчеркнуто, демонстративно. Ведь на корабле вся жизнь на виду.
И весь экипаж (и матросы, и офицеры) долгие месяцы живет бок о бок. Тут уж
ничего не спрячешь и не замаскируешь. Впрочем, баре-офицеры почитали излишним
прятать свои крепостнические привычки. И от кого - от низших чинов? Да разве это
люди?..
Осенью 1900 года Макарову довелось подробно осмотреть самоновейший крейсер
"Громобой" (тот самый, который в прошлую зиму "Ермак" стянул с мели). Свои
невеселые впечатления от этого он изложил Авелану: "При осмотре мной крейсера
"Громобой" я был поражен отсутствием всяких удобств для жизни матросов на наших
новых судах. Офицеры помещены роскошно, низшие же чины живут в различных
коридорах, казематах и других помещениях, случайно оставшихся не занятыми под
машины и пушки. В этих местах для удобства низшего чина не сделано ничего..." И
так далее - рапорт Макарова пространен, но речь идет, в сущности, все о том же.
Да разве один такой рапорт вышел из-под его пера! Их сохранилось множество - и
опубликованных, и тех, что дожидаются своей очереди в архивах. Есть в этих
документах одна общая для всех деталь; справа в углу стоит многозначительная
помета: "секретно" или: "конфиденциально". Казалось бы, чего секретного в
рассуждениях о расположении рундуков или об устройстве подвесных столов?
(Повторяем, что в ту пору секретность обеспечивалась очень слабо, даже о таких
предметах, как боевые качества военных кораблей, даже кораблей строящихся,
открыто писали в повременной печати.) А вот на документах, где речь шла о
положении матросов, тут уж все оставалось подлинно "конфиденциальным". Ясно
почему. Уже совсем мало времени оставалось до 14 июня 1905 года, когда впервые
над русским военным кораблем взвился красный флаг, - кораблем этим стал
броненосец "Потемкин". Горючий материал в матросских душах накапливался давно.
Начальство чувствовало это, но... Всякое обсуждение острой той проблемы
замалчивалось по причине секретности, а корабли - они по-прежнему продолжали
строиться так, что "жильем" матроса оставалась одна лишь палуба.
Макаров всегда был непременно верен своим принципам. "В море - значит дома!" Его
не слушают - что ж... Уж в сфере-то своей непосредственной деятельности он будет
поступать по-своему. И поступал.
1 мая 1901 года Макаров издал приказ "Об улучшенном способе варки щей". Этот
приказ, право же, "вкусно" читать. Со знанием дела адмирал утверждает, что на
Черноморском флоте щи варят лучше, чем где бы то ни было, а потом дает ряд
практических рекомендаций кокам подчиненных ему частей и кораблей. Некоторые из
его советов недурно бы воспроизвести и сегодня в одной из книг "о вкусной и
здоровой пище". Читаем: "Секрет приготовления хороших щей заключается в том,
чтобы отбить у жира сальный вкус, что достигается поджариванием его с луком и,
кроме того, жир этот ввести в овощи и муку, для чего приготовляется известным
способом заправка. Кости следует вываривать в течение суток, и бульон от них
вливать в щи на следующий день".
Макаров неоднократно проводил то, что сейчас называется конкурсами среди коков и
хлебопеков. Победителям вручались награды, а их имена (наряду с именами
непосредственных командиров) объявлялись в адмиральском приказе по всему
Кронштадту. А ведь Кронштадт в ту пору был как-никак столицей русского флота...
"В море - значит дома!" Раз корабль - это дом, стало быть, как и в любом доме,
"старшие" должны не только воспитывать и заботиться о "младших", но и составлять
вместе единую "семью". Слов нет, что в условиях эксплуататорского,
собственнического строя достижение подобного на практике было немыслимо и
невозможно. Макаров делал в этом отношении все, что мог. И коль скоро речь идет
именно о его биографии, то здесь оценка его субъективных намерений имеет
значение не меньше, чем самый результат действий.
Макаров всегда чувствовал себя легко и просто среди матросов, а те всегда
почитали его "своим": "Борода", "Наш старик" - так они с почтительной
шутливостью называли своего адмирала. Будучи чрезвычайно строгим и даже суровым
в отношении к воинской службе и дисциплине, Макаров оставался при этом
чрезвычайно прост в обращении. Один из журналистов писал о нем: "Он никогда не
садился за стол, не испробовав пищу подчиненных. Курил иногда простую русскую
махорку, к удовольствию матросов. Любил плотно покушать, хотя ненавидел
таблдоты[29 - Общий обед в курортных пансионах, ресторанах и т. п.] и вообще
нерусскую кухню; он любил говори
...Закладка в соц.сетях
