Жанр: Мемуары
Поль гоген
... высокомерный вид, - писал он позже, - ни устремленный на вас
пристальный
взгляд, в котором одновременно было что-то вызывающее, загадочное и
вопросительное, ни
таинственная немота плотно сжатых губ не располагали к нему. А когда он
заговорил, его мысли
об искусстве, высказанные в лаконичных выражениях, показались мне
парадоксальными...
Наконец, я увидел его картины, и они поставили меня в тупик".
Политическая обстановка в 1887 году была неспокойной. Во Франции
активизировались
сторонники "генерала Реванша", Буланже, в Германии все более угрожающе вел себя
канцлер
Бисмарк.
"Дела в Париже идут все хуже, - писал Гоген Метте. - Все считают, что
единственный
способ их поправить - это война. В один прекрасный день она и разразится.
Конечно, после этого
дня мы многих не досчитаемся, но зато нам, оставшимся, станет легче".
Это признание отчаявшегося человека, пожалуй, даже не назовешь циничным.
Он поверил
жене, которая оправдывалась, что не писала ему якобы потому, что не знала его
адреса в СенПьере,
хотя он указывал его почти в каждом своем письме. "Не теряй мужества, -
писал он ей. -
Оно необходимо нам обоим". Однажды днем, прогуливаясь по садику Шуффа, он
подобрал кусок
железа и вырезал из него кулон для жены.
В начале декабря Гоген продал за сто пятьдесят франков одну из своих ваз
и послал сто
франков жене. У него снова забрезжила надежда. Пока он находился на Мартинике,
Ван Гог
продолжал обсуждать с братом Тео, как помочь художникам в их борьбе. Хотя
политические
события отнюдь не благоприятствовали торговле произведениями искусства, Тео
начал покупать
некоторые произведения друзей Винсента. "Мало-помалу он заставит свою клиентуру
нас
принять... - говорил Гоген. - И хотя это очень трудно, может быть, когда-нибудь
я займу место,
которого заслуживаю".
Мартиникские полотна Гогена произвели огромное впечатление на Ван Гога,
который
увидел в них, как и во всех прежних произведениях своего друга "что-то мягкое,
щемящее,
удивительное". "В его негритянках - высокая поэзия", - утверждал он. Этим
восхищением
вскоре заразился и Тео.
Однажды, в воскресенье, Тео пришел на улицу Булар и, посмотрев картины
Гогена,
отобрал сначала одну, потом вторую, потом третью. А потом отсчитал художнику
девятьсот
франков. Гоген был в восхищении.
"Прошу тебя, не отчаивайся, - писал он Метте, - и наберись сил, чтобы
подождать еще
год... Я знаю, что вы не поверите в меня, пока мои картины не станут продаваться
постоянно.
Знаю, что эта проклятая живопись не дает тебе покоя, по, поскольку горю уже не
поможешь, надо
с ним примириться и постараться извлечь из него пользу в будущем". Он со своей
стороны готов
"сделать последнее усилие": расплатившись с самыми срочными долгами, он оставит
себе
несколько сотен франков и вернется в Понт-Авен, чтобы упорно работать там семьвосемь
месяцев. Он знал, что Мари-Жанна Глоанек предоставит ему долгосрочный кредит, у
нее он
сможет подождать, пока Тео продаст его картины.
В письмах к жене появились ликующие нотки. Маленькая выставка
произведений Гогена
- картин и керамики, организованная Тео в декабре в галерее на бульваре
Монмартр, хотя
привлекла внимание только немногих любителей, но вызвала споры в том узком кругу
знатоков,
который создает репутации. Среди этой публики не было никого, кто, критикуя или
одобряя
мартиникские произведения Гогена, не признал бы их самобытности. Теперь Гоген
безусловно
вот-вот "выдвинется". Вера в деловую сметку Тео придавала ему силы, он не
сомневался, что
выиграет начатую борьбу. Выходит - он не обманулся в своих мечтах.
"В обществе есть два класса, - писал он Метте, - один владеет
наследственным
капиталом, который позволяет человеку стать рантье, служащим, компаньоном или
владельцем
торговой фирмы. А на что жить другому классу, лишенному капитала? Он живет
плодами своего
труда. Одни ценой долгого упорства (на поприще администрации или коммерции)
добиваются
более или менее посредственных результатов. Другим инициатива (в искусстве -
литературе)
дает, правда не скоро, независимое положение и возможность творить. Но разве
дети в семье
художника страдают больше, чем в семье служащего? Назови мне таких служащих,
которые не
страдали бы от бедности (во всяком случае, в течение какого-то времени)?
Но зато кто представляет лучшую, плодотворящую часть нации, ту, что ведет
к прогрессу,
обогащает страну? Художники. Ты не любишь искусства. Что же ты любишь? Деньги.
Как только
художник начинает зарабатывать, вы тут как тут. Но в игре всегда бывает выигрыш
и проигрыш, и
если вы не хотите участвовать в трудностях, у вас нет прав и на радости. Да и
зачем вы стремитесь
дать образование детям, если это связано с сегодняшними тяготами ради
неопределенного
будущего?.."
Как только Метте узнала о том, что Тео купил картины, и о том, на что ее
муж собирается
употребить небольшую сумму, которой он располагает, она написала ему, пытаясь
отговорить его
от поездки в Бретань. Полезно ли для его здоровья жить зимой в Понт-Авене? Не
лучше ли ему
будет работаться в Дании, рядом с женой, - он может приехать сюда на время
морских купаний?
Собрав несколько рисунков Алины и других детей, Метте послала их мужу. Но Гоген
не отказался
от своих намерений.
"Твой план... плох со всех точек зрения, - ответил он без обиняков - 1.
На деньги, в
которые мне обойдется поездка, я три месяца могу прожить в Бретани. 2. Здесь мне
будет
работаться гораздо лучше, потому что там меня будут отвлекать дети. Кроме того,
у меня нет
летней одежды, а в вашей буржуазной стране это рассматривается как бесчестье. 3.
На расстоянии
мы кое-как можем столковаться, а там начнутся те же неприятности, споры и т. д.
И что скажет
твоя семья? Не забудь, что у тебя может родиться еще ребенок. 4. И последняя
причина -
ожесточаясь, заканчивает он. - С тех пор как я уехал, я, чтобы сохранить
душевные силы, малопомалу
закрыл свое сердце для чувства. С этой стороны все во мне уснуло, и мне
было бы трудно
снова увидеться с детьми, а потом уехать".
Бесчувственный человек боялся горечи разлуки. И он заключал, блуждая
мыслью в тумане
своих грез:
"Не забудь, что во мне два человека: индеец и человек с повышенной
чувствительностью.
Второй теперь исчез, это позволяет индейцу твердо идти вперед".
На берегу Карибского моря Гоген почувствовал себя потомком инков.
Легендарная кровь
течет в его жилах. Он художник с профилем кацика - Гоген-дикарь.
Ван Гог тоже хотел вырваться из Парижа. Приехав сюда два года назад, он
все это время
жил в непрерывном перевозбуждении. Он чувствовал, что выдохся, что ему нужен
покой,
размеренное существование. Гоген звал его в Понт-Авен. Но Ван Гога манило южное
солнце,
края, которые, увлеченный гравюрами Хокусаи и Хиросиге 64, он называл Японией, и
он мечтал
уехать "куда-нибудь на юг".
Гоген решил отправиться в Бретань один. И уехал туда в феврале 1888 года
*.
* Судя по всему, это было в четверг 9 февраля.
*
В Понт-Авене шли холодные зимние дожди.
В трактире Глоанек в это время года было мало постояльцев, и Гоген жил
почти в полном
одиночестве. У него опять возобновились приступы дизентерии и он три дня из
шести проводил в
постели.
И однако еще до конца февраля он начал несколько картин. Как только у
него хватало сил
подняться и сесть за работу, он предавался "молчаливому созерцанию природы".
Теперь, когда он
лучше узнал Бретань и с каждым днем "глубже постигал характер людей и страны" -
а это,
говорил он, "самое важное, чтобы хорошо писать", - он начал яснее сознавать,
почему его так
влекли к себе равнины и песчаные берега Корнуолла. На Антильских островах он
нащупал нить
своей судьбы; Бретань, окраина западного мира, которая лицом к лицу с океаном,
"отцом всего
сущего", жила вне времени, не меняясь, как бы сама по себе, уже не была Европой.
В ней было
что-то от утраченной родины Гогена. Он чувствовал здесь то, чего никогда не
испытывал в
Париже. "Вы парижанин, - писал он Шуффенекеру. - А мне подавай деревню! Я люблю
Бретань. Я нахожу здесь дикое, примитивное. Когда мои деревянные башмаки стучат
по здешнему
граниту, я слышу тот глухой, невнятный и мощный звук, которого ищу в живописи".
Но Бретань была лишена светозарности Мартиники, и то, чему Гоген научился
на
островах, здесь было трудно применить. Художнику пришлось вернуться к старой
технике.
Плохая погода и болезнь печени, почти не дававшая передышки, не позволяли
Гогену
работать так, как ему хотелось. Весна оказалась не лучше зимы. Дожди сменялись
градом -
работать на пленэре было нельзя. Невозможно было и писать модели дома - Гогену
нечем было
платить тем, кто мог бы ему позировать. Денежные заботы вновь стали одолевать
Гогена уже
через несколько недель после его приезда. С марта он начал спрашивать Ван Гога,
который в
конце февраля уехал на юг и обосновался в Арле, не продал ли Тео что-нибудь из
его
произведений. Он выражал готовность "еще снизить цену за свои картины".
Гоген тяжело переносил одиночество. "Не с кем обменяться мыслью". В ПонтАвен
приезжали художники, но это были художники академического направления - "темные
художники", которых Гоген презирал и с кем не желал водить компанию. Один из
них, Гюстав де
Мопассан, отец писателя 65, шестидесятишестилетний художник-любитель весьма
посредственного дарования, громовым голосом изрекал за столом глупости. Лаваль,
застрявший
на Мартинике, собирался вернуться во Францию только в середине июня.
Если Гоген тяжело переносил одиночество, то Ван Гог в Арле справлялся с
ним еще хуже.
Тео, получивший небольшое наследство, хотел помочь Гогену. Почему бы Гогену не
переехать в
Прованс? - спрашивал Винсент. "Как тебе известно, мне всегда казалось глупым,
что художники
живут порознь". Ван Гог снял маленький дом, который собирался мало-помалу
обставить. Гоген
сможет жить вместе с ним. Обед они будут готовить дома, расходы сведут к
минимуму. На этом
выиграют все. Чтобы обеспечить существование двух художников, Тео почти не
придется
увеличивать ежемесячное содержание, какое он высылает брату. А в оплату за свое
гостеприимство он будет получать от Гогена по одной картине в месяц. Гоген же
будет избавлен
от тревоги о завтрашнем дне. Так они положат начало коммуне художников - Южной
мастерской. А впоследствии к ним присоединятся другие художники, например
Бернар.
В первых числах июня Тео сообщил Гогену об этом плане, выслав ему
пятьдесят франков.
Гоген согласился поехать в Арль, но не с таким жаром, как надеялся Ван Гог. Вопервых,
он не
мог уехать из Понт-Авена, пока не разделается с долгом Мари-Жанне Глоанек и
доктору, который
его лечил. Затем ему казалось, что намечается возможность заложить основы
гигантского дела -
коммерческой ассоциации банкиров и живописцев, художественное руководство
которой должно
было быть возложено на Тео. Он написал Тео, что надеется получить кредит в
размере шестисот
тысяч франков. Ван Гог в Арле негодовал: он надеялся, что Гоген приедет
немедленно. "Я не
удивлюсь, если его надежда окажется миражем, фатой морганой нищеты. Чем глубже
увязаешь в
нищете - особенно, когда ты болен, - тем чаще предаешься подобным мечтам. В этом
его плане
я вижу лишнее доказательство того, что он там совсем истомился и что самое
лучшее, как можно
скорее снять его с мели". Гоген пишет о долгах? Что ж? "Оставьте долги, как
есть, и оставьте в
залог картины, а если кредиторам это не по вкусу, оставьте долги, как есть, а
картины не
оставляйте. Мне пришлось поступить так же, чтобы приехать в Париж, и хотя я на
этом немало
потерял, в подобных случаях иначе поступить нельзя - лучше идти вперед, чем
прозябать в
застое".
Мягкое июньское тепло на короткое мгновение приободрило Гогена. Он стал
писать
уверенней, чем вначале. Как и Ван Гог, он восхищался японцами, которых он узнал
еще раньше,
чем Винсент. Дега и Бракмон внушили ему поклонение перед этими мастерами
эстампа. Теперь он
вспоминал о них, работая над своими картинами: об их быстром и четком рисунке, о
плоских
пятнах цвета, о мощной декоративной силе их гравюр. Он делал наброски обнаженной
натуры.
"Последний по времени, - пишет он Шуффу 8 июля, - борьба двух мальчишек на
берегу реки,
работа, совершенно в японском духе, выполненная перуанским дикарем.
Проработанная очень
мало зеленая лужайка, верх белый". Отныне Гоген ясно представляет свою дорогу:
между
Мартиникой и Бретанью переброшен мост. "Серого не существует, - писал он, -
каждый
предмет имеет совершенно определенные форму, цвет и четкий контур. Цель
художника их
распознать".
Так он поучал Эрнеста Понтье де Шамайара. Примерно в середине июня,
присутствуя на
аукционе в замке Энан, неподалеку от Понт-Авена, Гоген познакомился с этим
поверенным из
Шатолена. Небогатый землевладелец Шамайар жил в поместье Мескеон, неподалеку от
Дуарнене,
и принадлежал к почтенной бретонской семье. Его брат, Анри, адвокат в Кемпере,
был недавно
избран мэром Трегёна, маленького местечка неподалеку от Понт-Авена. Но Эрнест не
лелеял
никаких честолюбивых планов. Страстно увлеченный поэзией и искусством, он с
некоторого
времени стал живописцем-любителем. Встреча с Гогеном перевернула его жизнь.
"Поверенный?
Да вы смеетесь! Вы - художник. Бросьте вашу юриспруденцию", - сказал ему Гоген
*. С тех
пор Шамайар следовал за ним по пятам.
* Со слов Андре Сальмона.
"У меня появился ученик, у которого дело пойдет: наша компания
увеличивается", -
писал Гоген Шуффу. Тем временем в Понт-Авен приехал Лаваль. И еще один новичок
присоединился к группе Гогена - Анри Море 66, голубоглазый нормандец, рослый
викинг,
спокойный, скромный и рассудительный. Море жил у начальника порта Керлюена,
Шамайар у
почтовой чиновницы, которая приходилась ему теткой. Но столовались они в
пансионе Глоанек
вместе с Гогеном, Лавалем и еще одним или двумя импрессионистами.
Друзьям Гогена подавали еду отдельно в маленьком зале. Отношения с
"темными
художниками", сидевшими за большим столом, были натянутыми. Обе стороны
обменивались
насмешками и оскорблениями. Споры часто переходили в ссоры. Гюстав де Мопассан
выкрикивал
угрозы. На одном из рисунков Гогена неизвестная рука сделала надпись: "Филиал
Шарантона".
Было совершенно очевидно, что Гогену нравится играть роль наставника: он
не скрывал
желания обращать других в свою веру. Ему нравилось руководить, советовать, а
советовать тоже
означало руководить. Ему доставляло удовольствие осуществлять над другими высшую
форму
власти - власть духа. В этом была для него высшая радость. Но люди, которыми он
повелевал,
давали ему также и душевное тепло. Благодаря им кончилось одиночество
"гонимого",
отвергнутого семьей человека. Признанное превосходство компенсировало неудачу в
семейной
жизни. "Ты коришь меня, что я тебе долго не отвечаю, - писал он Метте. - Но на
что отвечать?..
Со времени Панамы от твоих редких писем веет ледяным холодом. Один человек здесь
прочел
недавно твое письмо (их можно показывать другим как деловые письма, не совершая
нескромности) и, увидев, как оно кончается, спросил: "А сердечный привет после
дождичка в
четверг?". Рассказывая Метте о "симпатии", о "восхищении", какие ему выказывают,
он с
горечью подытоживал свои давние обиды: "7 июня мне исполнилось сорок, но от моей
семьи я
еще не видел и десятой доли таких чувств". Вскоре, подарив Шуффу свое пальто на
меху -
память о былом благоденствии, - он скажет, что "покончил с франтовством".
"Самоуважение и
оправданное ощущение собственной силы - вот единственное утешение в этом мире.
Что рента!
В конце концов, ею пользуется большинство негодяев".
В начале августа в Понт-Авен явился Эмиль Бернар, проживший три месяца в
Сен-Бриаке.
Он тоже вошел в группу. Гоген поспешил обеспечить ему место в маленьком зале
пансиона
Глоанек. Поселился Бернар у Керлюена, как и Море.
После первой встречи в Понт-Авене Гоген и Бернар виделись много раз, но
не всегда
могли столковаться друг с другом *. Бернар не забыл, как плохо встретил его
здесь же, в ПонтАвене,
старший собрат по искусству два года назад **. Но теперь Гоген был совсем
в другом
настроении. А впрочем, и Бернар тоже. "Молодчина, что вспомнил о Гогене", -
писал Бернару в
мае Ван Гог: Бернар посмотрел мартиникские картины, которые находились у Тео.
* "Ты знаешь, что нынешней зимой Бернар опять искал ссоры с Гогеном", -
писал Ван Гог брату
Тео.
** "Под влиянием Винсента я увидел Гогена человечным, евангельски кротким
символистом. Но
это преображение не могло изгладить из моей памяти человека, которого я встретил
в Понт-Авене в 1886
году" (Бернар Э. Предисловие к Письмам Ван Гога. Воллар, 1911).
С тех пор как молодой художник отказался от пуантилизма, он заметно
приблизился к
Гогену. Под влиянием Ван Гога Бернар полюбил японские гравюры и вместе со своим
другом
Анкетеном пытался учиться у японцев. В феврале Анкетен выставил несколько своих
работ в
"Группе двадцати" 67 в Брюсселе, и его школьный товарищ, Эдуард Дюжарден 68, в
мартовском
номере "Ревю индепандант" объявил его главой новой художественной школы -
"клуазонизма",
названного так из-за подчеркнутых контуров, которыми на картинах были обведены
предметы,
изображенные яркими цветовыми пятнами.
"Отправная точка, - писал Дюжарден, - символическое понимание
искусства...
Довольно силуэта, чтобы изобразить лицо. Отказываясь от какой бы то ни было
фотографичности,
будь то с ретушью или без нее, художник старается запечатлеть посредством
минимального числа
характерных линий и цветов глубинную сущность предмета, который он намерен
изобразить".
Сама по себе эта теория была не слишком оригинальна. Опиравшаяся на
японские
эстампы, она могла с таким же успехом отталкиваться от лубка или от возвышенной
символики
витражей. Наставник предшествующего поколения художников, Эдуард Мане, тоже
увлекавшийся японцами, уже давно использовал контуры и плоскостную живопись.
Достаточно
вспомнить "Олимпию" и "Флейтиста". Да и Ван Гог пришел к тем же выводам, изучая
японские
гравюры.
"Когда я вижу в зеленом парке с розовыми аллеями, - писал он незадолго до
этого
Бернару из Арля, - господина, одетого в черное, по профессии мирового судью,
который читает
"Энтрансижан", а над ним и парком чисто кобальтовое небо, почему бы мне не
написать
означенного судью чистым черным цветом, а "Энтрансижан" чистым белым? Ведь
японцы не
обращали внимания на рефлексы, располагая рядом чистые цветные пятна и фиксируя
движение и
формы характерными линиями".
Это было точное определение клуазонизма.
Но теории важны не сами по себе, а лишь в связи с теми, кто их
осуществляет на практике.
Чтобы стать жизнеспособными, они должны отвечать внутренней потребности. Стать
самобытным дано не всякому. Теории, высосанные из пальца, остаются
мертворожденными.
Непостоянный, как Бернар, Анкетен, как и он, пережил увлечение импрессионизмом и
пуантилизмом, а потом так же быстро отказался от клуазонизма, чтобы отдаться
новым
экспериментам, столь же поверхностным и потому заранее обреченным на неудачу *.
Отношение
же Гогена к клуазонизму, о котором ему толковал Бернар, было совершенно иным -
все его
поиски клонились к этому. Он вдруг понял смысл своих исканий, увидел цель, до
сих пор не
вполне ясную, к которой он шел ощупью, сомневаясь и отступая.
Сам неспособный к игре идей, он с тем большим вниманием слушал
двадцатилетнего
юношу, неисправимого любителя жонглировать словами и концепциями, который
никогда не
испытывал недостатка в аргументах и словоохотливо излагал доктрину клуазонизма,
ссылаясь на
историю искусства, на немецких и итальянских примитивистов, на готическое
искусство и
египтян, на философию, теологию и поэзию символистов, которые восстали против
натурализма
Золя, и цитируя даже святого Дионисия Ареопагита: "Идея - это форма вещей, вне
самих
вещей" **. "Вот человек, который ничего не боится!" - восклицал Гоген.
* Об Анкетене см.: Жизнь Тулуз-Лотрека.
** "Символистская поэзия пытается облечь идею в чуткую форму", -
говорилось в Манифесте
символистов, опубликованном Жаном Мореасом за два года до этого, в сентябре 1886
года в "Фигаро".
Гоген с новым пылом взялся за работу.
"Мои новые работы продвигаются успешно, - писал он Шуффу, - и мне
кажется, вы
почувствуете в них особую ноту, вернее, утверждение моих прежних исканий, синтез
формы и
цвета... Мой совет - не старайтесь слишком подражать природе. Искусство - это
абстракция,
извлекайте ее из природы, фантазируя на ее основе, и думайте больше о процессе
творчества,
нежели о результате; единственное средство приблизиться к богу - это подражать
нашему
божественному мастеру, то есть творить... Тут все американцы злобствуют против
импрессионизма, - добавлял он. - Пришлось пригрозить им кулачной расправой, и
теперь у нас
тишь и гладь".
Бернар, видя что к нему относятся одобрительно, безоговорочно примкнул к
группе
Гогена. Никто с таким пылом, как он, не пускался в дискуссии с "темными
художниками". К нему
в Понт-Авен приехали мать и семнадцатилетняя сестра Мадлен. Мадлен обожала
брата. Несколько
экзальтированная, фантазерка и идеалистка *, она разделяла его "мечты о
прекрасном", защищала
брата перед родителями и поддерживала своим безудержным восхищением. Мадлен
также
обедала в маленьком зале пансиона и увлеченно следила за ходом дискуссий,
аплодируя каждый
раз, когда импрессионисты наносили очередной удар академикам. Она стала как бы
"музой"
группы Гогена. Гоген звал ее "милой сестрой".
15 августа, в день именин Мари-Жанны Глоанек, Гоген захотел повесить
натюрморт в
большом зале пансиона. Узнав об этом, Гюстав де Мопассан разъярился. Он не
допустит, заявил
он, чтобы картина Гогена марала стены. В противном случае он съедет. Тогда Гоген
пошел на
хитрость: он подписал полотно "Мадлен Б.". Таким образом, подарок Мари-Жанне
Глоанек был
одновременно данью уважения Мадлен Бернар.
Девушка согласилась позировать Гогену и Бернару, и они написали ее
портреты **. Бернар
написал также сестру на берегу Авена, у подножия холма, поросшего буком и
утесником, так
называемого Леса Любви, где художники группы Гогена часто устанавливали свои
мольберты.
Бернар утверждал, что Лес Любви - место ритуальных, магических церемоний. Мадлен
на
картине брата, лежа на земле, прислушивается к таинственным голосам.
* "Знаешь, где бы я по-настоящему мечтала жить? - однажды написала она
брату. - В старой
башне, которая вознесла бы меня над будничной суетой. Я жила бы там поблизости
от облаков, от
прекрасных звездных ночей. Глядя на них, так хочется невозможного и так больно!
Оттуда я любовалась бы
восходом солнца и его торжественным закатом".
** Портрет кисти Гогена находится в музее Гренобля, Бернара - в музее
Альби.
Гоген переживал счастливый творческий подъем. Только нехватка денег,
ограничивая его
в покупке холста и красок, сдерживала его. "Мы плывем на корабле-призраке со
всем
несовершенством наших фантазий... - писал он Шуффенекеру. - Музыканты тешат свой
слух, а
мы с нашим ненасытным, вожделеющим глазом, мы наслаждаемся без конца. Вот сейчас
я пойду
обедать, животное утолит свой голод, но жажду искусства мне никогда не
утолить...". Он писал
картины, резал по дереву, он научил Бернара владеть стамеской. Дерзость молодого
друга,
порывов которого никогда не обуздывало отсутствие опыта ("Малыш Бернар очень
занятен!"),
помогали самому Гогену избавиться от робости. Его синтетизм с каждым днем
отливался во все
более четкую форму, иногда еще сочетаясь с пережитками импрессионизма, иногда
принимая
откровенно японский облик, как, например, в натюрморте с тремя маленькими
щенками,
лакающими похлебку *. Плодовитость Гогена, его творческая мощь восхищали
Бернара. Гоген
получал от него письма, которые свидетельствовали о том, как Бернар его
"почитает". "Он
говорит, что считает его таким великим художником, - писал Винсент брату Тео, -
что почти
боится его и, по сравнению с произведениями Гогена, считает свои работы никуда
не годными".
* Натюрморт с тремя охотничьими щенками находится в Музее современного
искусства в НьюЙорке.
Ван Гог в Арле терял терпение, видя, что Гоген не торопится и оттягивает
свой приезд, -
он даже решил было сам податься в Бретань, но потом передумал и предложил обоим
друзьям из
Понт-Авена обменяться картинами: он пошлет каждому из них свой автопортрет, а
они напишут
друг друга и пришлют эти портреты Ван Гогу. Но Гогену никак не удавалось
схватить слишком
подвижную физиономию юноши, а Бернар "не отваживался писать Гогена, слишком
перед ним
робея". Оба решили послать Ван Гогу свои автопортреты.
16 сентября, в день местного религиозного праздника, Бернар написал
бретонских женщин
в праздничных одеждах на лужайке. Картина так понравилась Гогену, что он выменял
ее на одну
из своих работ. Его поразил мотив белых чепцов, выделяющихся на одноцветном
фоне. Он сам
тоже использовал его. Но Бернар в своих "Бретонках" ограничился применением
техники
клуазонизма - его картина, довольно сухая по фактуре, носит чисто декоративный
характер,
чувство в ней отсутствует. Иное дело полотно Гогена. На фоне цвета киновари
борются двое, а на
первом плане бретонки в белых чепцах смотрят на них. В этой картине сочетаются
реальное и
фантастическое. "Видение после проповеди или борьба Иакова с Ангелом" - это
видение поэта,
великого фантазера, плывущего на корабле-призраке. Это произведение,
значительное не только
мастерством, которое громко заявляет о себе в свободной игре арабесок и цветовых
пятен, но еще
в большей мере чувством, которое вызывают эти пятна и арабески и которое
"таинственно
источает картина".
Гоген знал, где должно висеть его произведение, - в какой-нибудь старой
бретонской
церкви. Понт-Авенская церковь, построенная в 1855 году, была слишком
современной, но
существовала другая, совсем старинная, в соседней деревушке - Низоне. У нее, по
словам Эмиля
Бернара, был "тяжеловесный, феодальный вид". Окружало ее кладбище, где высилось
гранитное
распятие, почерневшее и выветрившееся от времени. Гоген и его друзья любили этот
уголок
древней Бретани. Маленькие деревянные скульптуры, у
...Закладка в соц.сетях
